Любовь… в моих жилах

В те времена, когда миром правили сталь и суеверия, Темный особняк Хуа Чэна стоял незыблемым бастионом среди вековых дубов. Его дни, скрытые от губительного солнца тяжелыми бархатными портьерами, начинались в сумерках. Вампир пробуждался в своем резном саркофаге, и первым делом его бледные руки тянулись к ювелирным украшениям, лежащим на серебряном подносе он надевал тяжелые перстни с гравировкой и застегивал на камзоле пряжки из черненого золота, готовясь к рутине вечности.Свой «завтрак» Хуа Чэн превращал в акт устрашения. В обеденной зале, освещенной лишь факелами, он восседал во главе длинного стола, где перед ним выстраивали плененных разбойников. С ледяным спокойствием он выбирал жертву, и тишину особняка прорезал хруст шейных позвонков, за которым следовало жадное поглощение жизни. Кровь стекала по его подбородку на кружевной воротник, а он лишь равнодушно вытирал губы тончайшим платком, глядя, как тело несчастного обмякает на каменном полу.После трапезы наступали часы административного бремени. В своем кабинете, среди запаха пергамента и старых чернил, Хуа Чэн разбирал отчеты от своих шпионов из окрестных деревень. Он ставил тяжелые сургучные печати на указы, облагая окрестные земли кровавой податью, и его перо скрипело по бумаге, словно коготь по стеклу. В эти моменты он был не просто монстром, а расчетливым феодалом, знающим цену каждого дюйма своих владений.Когда луна поднималась в зенит, он спускался в сокровищницу. Там, среди сундуков с монетами, он занимался чисткой своих бесчисленных ювелирных украшений и холодного оружия. Вампир с методичностью безумца полировал эфесы мечей и проверял остроту кинжалов, чьи клинки были украшены вязью древних рун. Это было время тишины, когда он оставался наедине со своим бессмертием и блеском холодного металла.Но всё изменилось, когда в его владения привели Се Ляня. Этот юноша, чей голос был подобен звону чистого серебра, стал его личным донором. С первых дней Хуа Чэн почувствовал, что в его мертвой груди что-то дрогнуло. Жестокий лорд, привыкший брать силу силой, внезапно обнаружил в себе потребность в нежности. Он начал окружать Се Ляня заботой, которая пугала своей непривычностью даже верных слуг.Их ночи теперь проходили иначе. Хуа Чэн лично приносил Се Ляню еду на золотых тарелках — не кровь, а лучшие плоды и изысканные яства, за которыми он посылал гонцов в дальние страны. Пока юноша ел, вампир сидел в тени, наблюдая за ним с обожанием, и его пальцы непроизвольно перебирали цепочку на шее, которую он мечтал подарить Се Ляню в знак своей вечной верности.Каждую полночь Хуа Чэн выходил в свой тайный сад, где среди колючих терний выращивал особенные красные розы, они были прекрасны и олицетворяли любовь. Он срезал их самым острым кинжалом и, возвращаясь в покои, оставлял цветок у изголовья спящего Се Ляня. Его вежливость стала почти болезненной он никогда не входил без стука и никогда не брал кровь Се Ляня без тихого, почти просительного вопроса, боясь увидеть в глазах донора хотя бы тень осуждения.Любовь вампира проявлялась в мелочах в том, как он поправлял одеяло на плечах юноши, в том, как он дарил ему редчайшие ювелирные украшения, просто чтобы увидеть, как они сияют на его коже. Се Лянь перестал быть для него пищей он стал святыней. Хуа Чэн, когда-то кровожадный хозяин леса, теперь готов был сам истечь кровью, лишь бы его донор никогда не узнал, что такое горе или нужда. . . . Темный особняк утопал в безмолвии, нарушаемом лишь треском поленьев в камине покоев Се Ляня. Хуа Чэн вошел бесшумно, словно сгусток ночного тумана, неся в руках поднос из черненого серебра, на котором покоилось изысканное ювелирное украшение — ожерелье из горного хрусталя, прозрачного, как слеза. Он замер у порога, дожидаясь, пока юноша поднимет на него свой кроткий взгляд. — Гэгэ, — голос вампира прозвучал как низкий рокот виолончели, — я потревожил твой покой? Прости мою нетерпеливость, но я нашел эту безделушку в закромах моих предков и подумал, что лишь на твоей коже она обретет истинный блеск. Се Лянь смущенно улыбнулся, принимая дар холодными пальцами. Он уже привык к этой странной, почти пугающей вежливости существа, которое весь мир считал дьяволом. Хуа Чэн опустился на колено возле его кресла, не смея коснуться края его одежд без немого позволения. — Ты слишком добр ко мне, Сань Лан, — тихо ответил Се Лянь. — Ты осыпаешь меня золотом, хотя я лишь твой гость... и твой должник. Хуа Чэн поднял на него свой единственный глаз, в котором вместо жажды крови светилось бесконечное обожание. Он осторожно взял ладонь юноши и прижал ее к своим губам, едва касаясь кожи. — Ты никогда не будешь моим должником, — прошептал герцог ночи. — Каждая капля твоей жизни, которую ты позволяешь мне испить, стоит дороже всех моих гостиниц. Позволь мне сегодня... лишь немного коснуться тебя? Я обещаю быть нежнее летнего ветра.— Се Лянь кивнул, и Хуа Чэн с предельной осторожностью откинул ворот его рубахи. Его клыки удлинились, но он медлил, глядя на пульсирующую жилку с такой преданностью, словно это был алтарь. Когда он наконец прикоснулся к шее Се Ляня, это был не укус хищника, а долгий, трепетный поцелуй. — Если тебе станет больно, только скажи, — выдохнул вампир в самую кожу. — Моя жизнь принадлежит тебе, и я скорее соглашусь на вечный голод, чем причиню тебе хоть мгновение страданий. ,После того как ритуал был завершен, Хуа Чэн не ушел. Он достал из складок плаща пунцовую розу ту самую. Что сам вырастил из грязи. Но грязью она не стала, идеально красную, без единого шипа, и вложил ее в руки Се Ляня. Его пальцы, украшенные кольцами, на мгновение переплелись с пальцами юноши. — Отдыхай, мой драгоценный гэгэ, — произнес он, отступая в тень. — Я буду стоять за твоей дверью до самого рассвета, чтобы ни один ночной кошмар не посмел коснуться твоего сна. — так и провели прекрасный вечер, милая пара. Чьи сердца создавали гармонию . . .—