Фу, пошляк!

Большой медвежий нос защекотал тоненький запах дрожжевого теста и томатного соуса, раздразнивая. Тот тут же дёрнулся, и его хозяин, с трудом разлепив глаза после сладкой спячки, сел на край кровати, поскреб заросшую щёку и, хрустнув шеей, поднялся, потягивая длиннющие конечности. — Дюх?.. — прохрипел Миша заспанным голосом, шаркая по полу босыми ногами в сторону ванной, и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. — Ты чего там… мутишь?.. — Ничего! — слишком быстро и слишком звонко отозвался Андрей из кухни. Миша замер, прищурился и хмыкнул, почесав затылок. Ага. Значит мутит. Отлив и лениво умывшись, он прошлёпал обратно, даже не вытирая лицо, и с каждым шагом запах становился всё сильнее: тёплый, хлебный, дрожжевой, с кислинкой томатов, с пряным духом колбасы, и откуда-то ещё тянуло сыром — таким густым, жирным, молочным, что у Миши аж рот сам собой наполнился слюной, а живот требовательно заурчал. Он действительно себя чувствовал диким голодным медведем, который наконец-то пробудился от долгого зимнего сна, и вот теперь ходит в поисках добычи. Миша подошёл к кухне и выглянул в дверной проём, вновь зевая и лениво почёсывая подмышку. И завис. Князев стоял у стола, весь сосредоточенный, розовощёкий от стараний, усердно раскатывал тесто, при этом периодически поглядывая в телефон, где, видимо, был рецепт, и смешно морщил нос, когда что-то там перечитывал. На столе уже стояли миски с соусом, нарезанной колбасой, оливками и сыром, кругляшки помидоров лежали ровной кучкой… Посреди всего этого великолепия стоял Андрей в фартучке на голый торс. Фартук был, конечно, мамин — маленький, с какими-то идиотскими надписями про “лучшего шефа”, но на Князеве он сидел так… так неприлично хорошо, что у Миши в голове что-то щёлкнуло и закоротило. Тонкие завязки обтягивали талию, узелок на спине был затянут туго, плечи оголены, кожа тёплая, гладкая, и на ключицах белела мука, будто кто-то специально припудрил Андрея для красоты. В руках он держал картонный шаблон. Миша облизнулся. Язык скользнул по губам, будто организм принял решение раньше мозга, и в следующую секунду Миша уже стоял, опираясь плечом о косяк, и смотрел на Андрея так, как смотрят на любимую еду после двухнедельной голодовки. — Ё-маё, Дюх… Андрей вздрогнул и резко обернулся, прижимая к груди этот картонный шаблон. — Ты чего пугаешь?! — Прости. Ты чё готовишь? Вопрос, конечно, глуповат, но он был задан не с целью получения ответа. Мишин взгляд по-прежнему не отрывался от Андрея, от его голых бочков, от того, как фартук при каждом движении чуть натягивался на груди, от тонких линий мышц, от того, как Андрей сжимал пальцами край шаблона и пытался казаться невозмутимым, хотя оттопыренные уши у него начали наливаться розовым. — Пиццу. — А-а чё голый? — С четырнадцатым февраля, Миш. И я не голый. — С четырнадцатым… — медленно протянул Миша, поближе притираясь сзади. — В фартуке… Это, получается… одежда? — Не начинай, Миш. — А я ещё и не начинал, — пробормотал Миша и наклонился к Андрею, засасывая губами мочку с серёжкой. — Я просто… проснулся… и увидел, что у меня дома стоит самый вкусный мужчина на свете. — Миша, убери лапы. Миша послушно убрал руку с груди, но только для того, чтобы уже положить обе ладони Князеву на талию и прижать его к столу, покусывая мокрую холку. Зоркий карий глаз с подозрением уставился на раскатанное тесто. Чем дольше он смотрел, тем сильнее в его голове складывалась очень конкретная, очень наглая картинка, от которой у него сами собой приподнимались брови, а губы растягивались в дебильную ухмылочку. — Дюх… — М? — не оборачиваясь отозвался Андрей, продолжая вести ножом по линии. — А… это что за форма?  — Сердце. Миша слегка наклонил голову, прищурился, будто надеялся, что под другим углом оно станет похоже на то самое “сердце”, которое Андрей имел в виду. Но нет. Чем больше он смотрел, тем сильнее у него в голове всё превращалось в… в совсем другое. — Дюх… — Миша ткнул пальцем в тесто. — Это жопа. — Ты дебил? — А чё сразу дебил-то, ё-маё? — отозвался Горшенёв, явно довольный собой, и ткнул пальцем в два округлых края теста. — Вот. Вот это… булки. А вот это вот… — палец скользнул ниже. — Ну… ты понял. Андрей сначала побледнел, потом покраснел, потом открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Потому что мозг, к сожалению, начал видеть то же самое. Форма действительно получилась… не совсем сердечная. Он медленно опустил взгляд на тесто и прошептал: — Блять… — Ну! — торжествующе прогремел Миша. — Я ж говорил! — Это сердце, Миш. — Сердце, да, — кивнул Миша, украдкой утянув кусочек колбасы. — Но жопное. — Горшенёв, немедленно уйди с кухни! — Ещё чего. — УЙДИ! — Не уйду, — упрямо повторил Миха и облокотился об стол. — Слушай, ну прикольно же. Твоя хоть жопа-то, ё-маё? — с искренним интересом уточнил Миша, чуть наклонив голову, и в его голосе прозвучало столько невинной наглости, что хотелось одновременно дать ему по лбу и поцеловать. — Боже… — Дюх, ну это же наша романтика. Чё ты как баба? Тем более, — его рука соскользнула к пояснице и дальше под резинку штанов, сминая горячую, чуть взмокшую половинку, — от твоей жопы я бы не отказался… Андрей взвизгнул так, будто его не за жопу схватили, а током ударили, и тут же судорожно схватился за скалку, сжав её обеими руками. — Если ты сейчас ещё раз скажешь слово «жопа»… — Андрей прошипел, тяжело дыша и краснея так, что даже шея пошла пятнами, — я тебя… Он зло фыркнул, отвернулся и принялся срочно «спасать» ситуацию: подхватил тесто, поджал края, разгладил, расплющил ладонями, пытаясь придать форме более приличный, более «сердечный» вид, но чем больше он старался, тем хуже выходило, потому что теперь это по-прежнему выглядела как жопа, но более округлая. Миша, вдоволь намацав любимую попку, уселся рядом на стул, наблюдая, как Андрей обречённо раскладывает колбасу по тесту. — Дюх… — ласково протянул он. — Чего? — А можно сосиски… вот так… — Миха показал пальцами на выемку между двумя дугами и заиграл бровью. — Господи, за что ты мне достался… — простонал Князев, на секунду закрывая глаза. Андрей стоял у стола, наклонившись над тестом, украшая оливками и кругляшами помидоров. Плечи напрягались, мышцы перекатывались при каждом движении, и из под ткани топорщились натёртые соски. Когда Андрей наконец отправил пиццу в духовку и выпрямился, смахивая муку с пальцев, Миша подскочил так стремительно, словно ждал этого момента всю жизнь, и тут же сграбастал его в цепкие объятия, прижав к себе всем телом, жадно, крепко, не оставляя ни миллиметра пространства между ними. Андрей попытался увернуться, буркнул что-то возмущённое, но Миша всё равно поймал его и чмокнул прямо в губы — горячие от жара духовки, приоткрытые от неожиданности, мягкие и сладкие. — Иди отсюда, паразит. — Ну Дюх… — бархатистый баритон Миши имел удивительное свойство обволакивать, раскатываться по коже тёплой волной, от которой слабели колени. — Ну не обижайся. Я знаю, как ты старался… ради меня, да? Встал пораньше… в магаз сгонял… ингредиенты выбирал… а? Мой хороший… Андрей попытался отодвинуться, но Миша тут же шагнул ближе, и тот упёрся спиной в холодильник. Холодный пластик неприятно обжёг лопатки, но этот холод мгновенно потерял смысл, потому что Миха был горячее, и он прижал Андрея ещё сильнее, по-собственнически сдавливая его тушку. Обдав жарким дыханием раскрасневшееся ушко, Миша наклонился и провёл носом по нежной коже, словно метил. — Дюх… ты сейчас такой… — прошептал Миша, медленно проводя ладонью по его боку, вниз и обратно вверх, проверяя, насколько Андрей уже «готов». — …что мне хочется тебя на стол посадить и… съесть. — Миша! — Чё? — Горшенёв сделал невинное морду. — Мы ж на кухне. Тут всё съедобное. Знаешь, о чём я думаю? О том, что у тебя под фартуком… самый лучший подарок на четырнадцатое февраля. Андрей резко открыл глаза, весь вспыхнув. — Скотина ты… — Угу, ещё какая, — Миша тихонько засмеялся, довольный до безобразия, и его рука, тёплая и уверенная, скользнула к завязкам фартука. Пальцы легко затеребили узелок, потянули, развязали, и ткань, испачканная мукой и соусом, послушно сползла в сторону, открывая Мише шикарный, умопомрачительно-сладкий вид, который был доступен только ему одному. Андрей хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, потому что Миша уже наклонился, прижался губами к ключице и начал целовать — медленно, горячо, оставляя влажные следы на коже, вырисовывая узоры. Юркий язык скользнул к двум вставшим, тёплым розово-карамельным соскам. Мучная пыль смешивалась с поцелуями, и Миша слизывал её с кожи, как будто Андрей был самым сладким, самым вкусным, самым любимым лакомством. А он и был. — Миш… — выдохнул Андрей жалобно. — Миша… сволочь… Миша довольно замурлыкал и, отлепившись от замученных красных сосков, зажал в лапе округлившуюся за последние несколько месяцев грудь, жадно наминая, словно тесто. В бедро ему утыкался уже вовсю каменный Андреев стояк. Довольный произведённым эффектом, Миха, чмокнув напоследок впадинку на груди, резко опустился вниз на колени. Его горячие губы оставляли легкие невесомые поцелуи над краем спортивок, пуская слюну в ямку пупка. Острые клыки закусали мягкий живот. — Мих, пожалуйста… Миша в последний раз провел языком по кромке белья, и стремительно стянул все мешающие тканевые преграды вниз, утыкаясь носом в потный, гладко выбритый пах, специально игриво-дразняще мазнув губами по основанию члена. — Мих… — вырвалось у Андрея, и он бессвязно зашептал его имя и крупно вздрогнул, едва почувствовав теплый поцелуй на таких же гладких и нежных яичках. Колени совсем подогнулись и Андрей сполз, держась на столешнице одними локтями. Спина выгнулась дугой и он совершенно по-блядски раздвинул ноги, давая Мише максимальный доступ к себе. Приняв этот жест как «приглашающий», Миша, не отрываясь от посасывания яиц, скользнул пальцем по шву, пробираясь самым кончиком к заветной дырочке. — Миха, М… их… — заскулил Андрей и поджал пальцы на широко расставленных ногах, сотрясаясь от сладких судорог. Миша хищно ухмыльнулся и, ещё немного подразнив его, выпустил яички из слюнявого рта и скользнул мелкими поцелуями по стволу вверх, с придыханием вылизывая и ласково теребя уздечку, раздразнивая мокрую щелочку кончиком языка. Паучьи пальцы вцепились ещё теснее в мягкие ягодицы, перекатывая между ними жировые складочки. Андрей, раскрыв рот и роняя капельки слюны, взглянул вниз и чуть не спустил. Миша сидел между его ногами, совершенно по-блядски высунув язык, часто дыша через рот, облизывая покрытые смазкой губы и при этом умудряясь совершенно невинно, но при этом похотливо-жгуче пялиться на Андрея. Тот, ухватив стояк, пару раз вздрочнул, погоняв тонкую кожицу. Поводив крупной твердой головкой по раскрытому рту, он размазал смазку, завороженно наблюдая, как она растягивается прозрачными ниточками, и похлопал ею по высунутому языку. Миша послушно наделся на член, медленно заглатывая весь ствол, пропуская сразу глубоко в глотку, тесно обнимая плоть губами. Язык обвил каждую вздувшуюсю венку. Миша двигал головой, то отстраняясь, придерживая сладкую головку одними губами, согревая, кончиком языка облизывая по кругу, то вновь жадно заглатывая, подставляясь фрикциям, второй рукой перекатывая и наминая набухшие яйца. Выпустив член, весь красный, слюнявый, с поплывшим взглядом, Миша зыркнул на чуть ли не плачущего Андрея, что закусил свой кулак. — Дюх, я тут тебе подарок дарю, а ты ноль эмоций… — рука принялась медленно надрачивать, прокручивая натертую головку. — Ты чего молчишь? — Ох, Мишка… — Андрей взглянул вниз на усевшегося на пятки Мишу, что уже терся своей небритой щекой по животу, царапая. Влажные ресницы тоненько трепетали, прыткие пальцы невыносимо щекотно дразнили щёлочку. — Милый, хороший, родной… не останавливайся… Андрей дрожащей рукой схватил лохматую голову, почесывая за ушком, и вновь надел горячий мокрый рот на истекающий член. До чего же сладко, жгуче и невыносимо приятно было отсасывать Андрею. До чего же было умопомрачительно вновь и вновь заглатывать горячую, таранящую плоть, ощущать тяжёлую руку в волосах, размазывать по лицу взбившуюся слюну, и тупо ни о чём не думать. Ничего в этот момент больше Мишу не волновало — не натертые коленки, не собственный стояк, что, кажись, проделал дыру в семейниках, ни саднящее горло. Хотелось только одного — томно насасывать Андрею, громко, порнушно причмокивая, старательно насаживаться по самые гланды и изредка пропускать головку за бархат щеки. И утробно рычать, раздражая оголённые нервы волнующей вибрацией. Миша замер в волнении, едва почувствовав пульсацию. — Можно, Мишенька…? — застонал Андрей, легонько вскидывая бёдра. Миша мычит, ёрзая и зажимая яйца. Андрей плаксиво протянул пару гласных и бурно излился, выгибая спину в экстазе. Миша принял всё-всё без остатка. Сладкие струйки спермы обжигали сжавшееся горло тугими каплями. Пальцы сжали себя сквозь мокрые трусы, и Миша, отчаянно толкаясь в собственный шершавый кулак, подстроился под ритм своих же громких и жадных глотков. Миша все же выпустил член, не дождавшись окончания оргазма, и запачкал своё лицо и губы остаточными капельками спермы. Он упал, оперевшись о руку, двигая бёдрами, иступлено додрачивая и спуская на ламинат. Андрей с вымученным стоном рухнул на пол, тяжело хапая ртом воздух. — Ну т-ты зверь, Миша, — еле-еле шепчет он, пытаясь сомкнуть бёдра. — С 14 февраля, мой сладкий, — шепчет довольный Миха в ответ, слизывая остатки семени с опавшего члена и сыто облизываясь. — Куда голой жопой на пол, ё-маё… — Подлец ты, Горшенёв, — смеется Андрей и мажет губами по колючему подбородку, тоже слизывая застывшие капельки. — Совратил меня, да? — Ага, — довольно гогочет Миша, вновь и вновь наминая любимые бока и грудь. — Хоть и подлец, и скотина, и сволочь, но ты любишь меня. — Люблю, конечно… как такого черта не любить-то? — Андрей тихонько ойкнул, вновь ощутив поглаживание в области дырочки. — Это была первая часть подарка, — промурлыкал Миша, потираясь вновь вставшим членом о белоснежную поясницу. — А сейчас будет вторая… В этот момент духовка громко запищала, разрезая кухню резким, противным пиликаньем. Андрей вздрогнул. — Пицца… Миша лениво поднял взгляд на духовку, будто на раздражающую муху, и даже не шелохнулся. — Да пусть горит, ё-маё… У меня кое-чё другое горит. — Миша, фу, пошляк! Миша снова прижался губами к его шее и прошептал низко, бархатно, с таким тихим развратным удовольствием, что у Андрея в животе всё сладко заныло: — Дюх… я сейчас не пиццу хочу. — Миш, ну ты… ты охренел. Мы ж реально сейчас останемся без еды. — Не останемся, — спокойно сказал Миша, притягивая его ещё ближе. — Мы будем сытые. — Чем? Горшенёв наклонился к самому уху, почти касаясь губами кожи, и прошептал так тихо, так жарко, что по позвоночнику у Андрея пробежали мурашки: — Тем, что ты мне приготовил.