Кинцуги

      Последние тёмные оттенки ночного неба всё ещё преобладают над Пусаном, когда тучи, насыщенные, седые, расползаются по горизонту. Дождевые капли, размеренно падая, настойчиво стучат по окнам и тротуарам, образуя лужи на асфальте. Туман, тонкий и плотный, словно невидимые руки, сковывает воздух. Холодной дымкой он проникает в дома, обволакивает всё вокруг, словно паутина, прилипает к коже, утяжеляя каждое движение и заглушая надежду на свободу. Электронный циферблат блестит раздражающим синим цветом.

5:03

      До будильника ещё час. Чудовищу под кроватью равнодушно то, что хозяин квартиры уснул пару часов назад. Ему как-то плевать, что пришлось увеличить дозу снотворного, чтобы это сделать. Оно потихоньку захватывало Чонгука в свой капкан. Его персональное белое одеяние холодным шёлком охватывало его, начиная с ног, поднималось тихо, чтобы не разбудить раньше времени, успеть парализовать. Белое одеяние топило, оно хоронило его, заворачивая в свой саван, из которого он уже не выберется. Одеяние имело свой запах. Когда оно пробралось к ноздрям Чонгука, он в ужасе попытался схватиться за своё горло. Горло затопило. Древесный аромат въедается в лёгкие, горчит на языке. Белое покрывало сжимает его в тиски, впивается острыми иглами и расползается по коже тягучей патокой, напоминая танец ленивых змей. Растворяется в организме, смешивается с кровью. Теперь Чонгук отравлен. Чонгук задыхается. Чонгук умирает. Сердце в тисках. Кажется, оно больше не бьётся, отказывается качать такую грязную кровь. В ушах звенит тишина. Пустая, адская тишина, громче всего, что когда-либо слышал Чонгук. Она плотно облегает уши, из-за неё звенят и напрягаются барабанные перепонки. Это звук, который не звучит, а скорее пронизывает пространство, расплывается в невидимых потоках, наполняет голову тонким писком.

Ситуация - сюр.

Занятно, что человечество ненавидит этот звук. Проклинает. Меняет мелодии. Чонгук же благодарен. Трель будильника стала пением ангелов.

Господи, спасибо!

      Мелодия помогает сползти на пол после очередного кошмара, закусывая резцами кулак. Сильно. Больно. Пережидая поток рыданий. Если затаиться, сгруппироваться, сжать себя хорошенько - активизируется блуждающий нерв. Тело покинет давнее ощущение ужаса, подавленный страх. Если затаиться и не двигаться, то дьявольские силки, сковывающие его руки в судорогах, отступят. Появятся силы, чтобы доползти до душа, врубить его на полную мощность. Долго стоять, зажмурившись и зажимая рот ладонью. Появятся силы открыть баночки с шампунем, которые так контрастно пахнут сладкой карамелью.       В этих стенах вы не услышите томные запахи, древесные холодные нотки настоящих мужчин. Квартира Чонгука пахнет сладким ароматом Jo Malone Nectarine Blossom Honey. Сам Чонгук пахнет едва уловимым запахом сладкого шампуня. Так не похоже на него. Грозный на вид. Пирсинг во рту. Рука забита. Такие парни не пахнут сладкой карамелью.       Душ отрезвляет. Но чёрт, как же он измотан. Тело всё ещё подрагивает от пережитого ужаса. Чонгук собирает себя по кусочкам, направляется в спальню, чтобы выключить заботливую трель будильника. Осушает стакан с водой и пялится на мокрое пятно на огромной кровати. На таких кроватях такие мальчики красиво и со вкусом трахаются, мой милый. Чонгук лишь жалко мочится - да с такой завидной частотой, что у него три непромокаемых наматрасника, которые обычно покупают на детские кроватки. У него их три, и все - под заказ. Ослабевшие руки сдирают постельное бельё с кровати и загружают в стиралку. Приятный запах порошка возвращает в реальность, смывая горький привкус чудовища.

      Чонгуку нужно сбежать из этого города. Этим летом здесь всё слишком сильно воняет прошлым.

      Психотерапевт говорит, что Чонгуку нужно держаться за обыденные действия, за рутину. Не то чтобы он сильно доверял этой приятной на вид, до тошноты тёплой женщине, но у неё за спиной висят внушительные дипломы, а бумажкам Чонгук верит. По рутине у него дальше завтрак. Телефон вибрирует входящим сообщением. Единственный, кому дозволено пройти сквозь режим «Сон», мило улыбается с иконки.

7:20

- Не завтракай.

      Правом на разрушение рутины он наделил себя сам. Немного наглый. Чонгук идёт на работу, мягко говоря, сонный. Тёмные круги под глазами давно с потрохами сдали его как человека в хроническом недосыпе. По дороге заворачивает в знакомую кофейню, покупает кофе и сэндвич для нарушителя его покоя.

***

      Стеклянные двери разъезжаются с мягким шорохом. Воздух пробивается под футболку к нагретым после прогулки мышцам и слизывает солёные бисеринки пота, танцующие по позвоночнику, оставляя после себя остывшие островки. Пластиковый стаканчик в руке холодит кончики пальцев. Конденсат со стакана смешивается с влажностью ладони, и стаканчик слегка соскальзывает с пальцев. Лёд бьётся по стенкам. Когда Чонгук удобнее перехватывает холодный напиток.       У входа - влажное пятно света. Жёлтая табличка с осторожным человечком. Он проходит мимо, подошвы кроссовок скрипят по мокрому мрамору. Пространство глотает звук. Холл раскрывается вверх. Тяжёлая прозрачная люстра висит высоко, будто замерший водопад. Чонгук привычно бросает взгляд в пространство, пока ждёт свой лифт. Справа - регистратура для плановых пациентов. Стойка из светлого камня. Перед ней - пожилые люди и их взрослые дети с папками. Папки прижаты к груди, как щиты. На лицах - ожидание. Усталость, собранная в одну точку. Они говорят тихо. Почти не смотрят друг на друга. Интересно, а это выматывает детей - водить своих взрослых родителей по врачам. Лифт открывается бесшумно. Зеркальные стены отражают его чёрный силуэт. Кнопка «20» загорается оранжевым светом. Этажи скользят вверх, как страницы, которые он уже читал. Выше - тише. Выше палат. Выше операционных. Администрация.       Солнце пробивается в каждый угол этих коридоров, отражая ореховые отблески деревянного паркета и стен. Мимо проходит аджума с тележкой. Колёсики шуршат. Она кивает ему, не глядя в глаза. Его кабинет ровно посередине коридора. Панорамные окна в пол открывают удивительный вид на город, делая его практически игрушечным. Искать ключи в рюкзаке не имеет смысла - кабинет всё равно не пустует. - Кофе, - просипел Чонгук, ставя стаканчик и сэндвич на журнальный столик. Парень игриво улыбнулся, качнув тёмными кудрями. - Гуки… малыш, ты так мило заботишься обо мне, - конец флирта тонет в зевоте. Он слегка отпивает свой напиток и морщит нос от горечи - ему в действительности мало нравится кофе, но привычка осталась ещё со времён университета, когда нужно было иметь в запасе больше времени, чтобы впихнуть в себя все знания, какие только возможны. Усталость вынуждает его прикрыть глаза и откинуться назад на диване, оттягивая форму и оголяя вид на свои ключицы и татуировку прямо под ними. Руки тянутся к Чонгуку, цепляя и пропуская его прохладные пальцы сквозь свои, и притягивая парня к себе, вынуждая тем самым Чонгука найти опору в согнутом колене, которое примостилось между ног уставшего хирурга. Тэхён приоткрывает глаза, явно любуясь видом, и быстро перемещает руки на бедро Чонгука, слегка его сжимая.

- Ты очень красивый.

Мягко сощурившись, Чонгук наклоняется к Тэхёну, целуя его макушку. - Это всего лишь кофе. Считай, что таким образом я благодарю людей в белом. За доблестную войну с невидимым врагом.       Тэхён уставший видно невооружённым взглядом. После тяжёлой смены всегда так. Но упрямец всё равно дождался его. Эгоцентричный и экспрессивный. Он любит светить всем своим талантом, знаниями, щедростью, добротой. Чонгук в этом свете периодически слепнет. Особенно в те дни, когда прожекторы направлены исключительно на него. Иногда кажется, что если поддаться этому свету, то, возможно, он подавит все кошмары, осветит и очистит его раны. Такие грязные раны лучше не показывать никому. Особенно Тэхёну. - Чон Чонгук, я ваша процедурная медсестра. Разрешите вам отсосать? Боже, он никогда не поменяется. - Что? - иногда лучше притвориться, что ничего не слышал. - Разрешите вам отсосать? - спокойно повторяет. Наглости и бесстыдства этому мальчику не занимать. - Тэ… - для только что начавшегося дня вздох был слишком тяжёлым. - Я про кровь, господин. - уголок губ Тэхёна ползёт вверх, не предвещая ничего хорошего для красных пятен, расплывшихся по шее Чонгука. - Надеюсь, пошлые мыслишки насчёт моего рта на вашем члене посетили вас. Тошнота. С утра его посетила только тошнота. - Я попросил тебя не кушать, чтобы взять кровь на анализы, - поясняет доктор. - Сегодня чек-ап. Тэхён мягко подходит к столу, ставя лоток. Металл бьётся о дубовую поверхность. Шприц и смоченные антисептиком ватные шарики раздражают пустой желудок Чонгука и его воспоминания. - Не куксись, принцесса, - мягко. - Будет не больно. Движения плавные, уверенные. Этот мужчина ежедневно засовывает трубки в чьи-то сосуды и оперирует маленькие и большие сердца. Фиксируя жгут, наглец ухмыляется. - Малыш, поработай ручками. Для меня.

Да, блять.

- Ты невозможен. - Зато эффективен.       Тёплые пальцы без перчаток ощупывают выступающую венку. Почему-то Тэхён выбрал именно забитую руку. Кожу обрабатывают антисептиком. Для человека, панически боящегося уколов и медицинских вмешательств, он слишком много времени проводит в больнице. Антисептик неприятно холодит кожу. Детский страх цапает Чонгука за кишки, вздёргивая. Замечая напряжённость в теле Чонгука, Тэхён окликает его тихим цыком. - Смотри на меня. Всё хорошо. Будет не больно, - гипнотизирует своими глазами. Таким глазам веришь. Чонгук верил этому разрезу всегда. Игла входит. Чонгук стискивает зубы. - Уже всё, - почти шёпотом. - Молодец. Кровь наполняет пробирку. Тэхён работает аккуратно, как всегда. Быстро убирает иглу, прижимает ватку. - Держи. Чонгук прижимает. Тэхён наклоняется ближе: - Видишь? Жив. Аккуратно взбалтывая пробирки с тёмной кровью, он привычно пропускает чернильные волосы Чонгука сквозь свои пальцы.                                                              - Мне нравится, как отросли твои волосы. Тебе очень идёт. Иногда Чонгуку кажется, что его свет может его спасти. Иногда Чонгуку очень хочется отдаться этому теплу. Может, его кошмары отступят. Может, у него получится. Спасти его.

Кошмары его не покинут.

Дверь хлопает. У них гости. - Так и знал, что найду тебя здесь, Тэхёни, - мужчина в проёме статный: у него сухой изгиб губ и стальной прищур, но когда он смотрит на своего сына, морщинки вокруг глаз собираются в мягкую паутинку, и тёплая улыбка меняет его лицо. - Мальчик мой, у меня к тебе чудовищные новости. Твоя мать всерьёз обещает выкрасть тебя с операционной, если ты не появишься дома сегодня. - Нет, пап, прости, я занят, - Тэхён подходит к родителю, всё так же зажимая в руках пробирки с тёмной кровью Чонгука. - И чем же? - Ем лучший в мире самгёпсаль, - шкодник улыбается. Кажется, Чонгук говорил, что подумает насчёт самгёпсаля. - Ты поэтому меня искал? - Мой эгоцентричный мальчик. Это всё ещё кабинет Чонгука, я полагаю? Я к нему. Всё вокруг Чонгука душит: уколы, антисептики, люди. После ночного кошмара все запахи ощущаются намного острее. Может, лучше переждать эту бурю. Неудобное это чувство - не дышать. Задерживать вдохи, чтобы как можно меньше воздуха попало в лёгкие. Организм человека нуждается в кислороде. Отсутствие дыхания противоречит инстинктам, но инстинктам не ведомо, что воздух отравлен. Чонгук аккуратно подходит к окну и откидывает тяжёлую створку, желая впустить в кабинет порыв ветра. Он пытался сделать это незаметно, но, видимо, получилось резко. Тэ направляет на него свой изучающий взгляд. Между бровями появляется еле заметная складочка, которую тот вряд ли осознаёт. - Чем могу быть вам полезен? - голос слегка даёт петуха. Немудрено: он столько всего пережил за последние пару часов. - Я прислал тебе на почту некоторые документы. Нужна твоя консультация. И, пожалуйста, уговори моего сына всё-таки прийти к нам. Мы и тебя тоже будем очень ждать, - мистер Ким улыбается, кажется, по-отечески. - Папа! У эгоцентричного мальчика эгоцентричный папа.