Янтарь

      С самого детства Лиса приходила к Ибо во сне. Сны эти всегда оставались , не растворялись, не забывались, не исчезали в серых предрассветных сумерках. Ибо несколько дней помнил сон отчетливо и ярко, а спустя время и сам не понимал – сон то был или явь? Он кожей чувствовал ощущение – тёплую шерсть под пальцами: мягкую, нежную, пуховую на животе и грубоватую на спине, щекотные, жесткие лисьи усы и горячее дыхание. Мог представить теплый, горький запах полыни и едва заметный сырого мяса. Хотя мяса Ибо не ел так давно, что давно позабыл и вкус, и запах. Да и как оно выглядит он, пожалуй, забыл. С мясом были связаны содранные в кровь коленки и бабкины грубые тычки, когда он прибегал во двор, размазывая по ногам грязные, кровавые дорожки. Тогда бабка отвешивала тяжёлый подзатыльник и беззубый рот её выплевывал: «Опять, паскудник, стесал кожу до мяса».       Лиса возникала из ниоткуда, подкрадывалась тихо, даже не цокали по полу крепкие когти. В самом своём сне Ибо просыпался, неловко двигался на сухой, тощей лежанке, освобождая место. Он совсем не боялся гостью. Даже когда она появилась впервые, когда в темноте замерцали её золотые, как мёд глаза, он не испугался, а недоуменно улыбнулся и сел, облокотился спиной о жёсткую, сыроватую стену и стал ждать, что же будет. А она вздыбила уши и аккуратно приблизилась, а потом долго нюхала Ибо, тыкалась горячим носом в разные места. И в волосы, и в уши, и в шею, и в живот, и в подмышки. Зачем-то облизала ноги, а Ибо смеялся до слез, так ему было щекотно. Лисьи усы были будто сухие травинки вейника, обильно растущего по склону.       Ибо боялся бабку, а Лиса была чудо как хороша - так и чего тут бояться?       Она мурлыкала, грела дыханием, обнимала лапами, оплетала хвостами, словно прятала, забирала себе, кутала, как в тёплое одеяло. В этих объятиях всегда было тепло и хорошо. Так мягко, что и просыпаться не хотелось.       Когда он был малышом, Лиса представлялась ему матерью. Он был уверен, что это она является ему во снах – её мёртвое сердце болит, тоскует по сыну, которого так и не посчастливилось повидать. Ибо обнимал Лису и тихо жаловался на грубость и жестокость бабки, а потом расходился: плакал, показывал черные длинные болючие синяки, оставленные хлесткой бамбуковой палкой. Просил не оставлять с ней. Просил забрать с собой.       Лиса ничего не говорила, лишь мокро фыркала, суживала свои янтарные глазки и мягким, влажным языком вкусно слизывала слёзы, бегущие у Ибо по щекам. Он засыпал во сне в тёплых объятиях и казалось, Лиса что-то шепчет - тонко, едва слышно поёт заклинания.       У бабки потом всё валилось из рук. Она то наступала на грабли, непонятно как оказавшиеся на пути к сараю, то запиналась и падала прямо на ровном месте, тряся кому-то кулаком и ругаясь так громко, что слышали, наверное, даже небожители в своих золочёных чертогах.       Когда Ибо стал старше, Лиса перестала казаться матерью. Теперь он представлял её другом и однажды она приняла человеческий облик. Так и стала являться именно им – высоким, улыбчивым мальчишкой со смеющимися, лукавыми глазами и яркой родинкой под губой.       Бабка давно померла, синяки заменили ссадины и раны. Они стали глубже, чернее, болели дольше. Их теперь оставляла не бамбуковая палка, а розги. А, иногда, и тяжелые, как камни, кулаки хозяина. В наказаниях тот знал толк: розги он специально вымачивал в солевом растворе, чтобы те были эластичные и тяжелые, чтобы не ломались при ударе, служили дольше. Удобно. Бей сколько хочешь. Хозяин и бил. Видать – хотел.       Раны, разъеденные солью, заживали тяжело и долго. Ибо иногда лежал в лихорадке несколько дней, а хозяин приходил, ставил на пол миску риса и плошку воды, зло смотрел с высоты и сквозь щербину в зубах сплёвывал на худую лежанку: «Слабак! Я в твои годы ночь проваляюсь, а утром уже на работу иду».       К рису Ибо не притрагивался не потому что не хотел. Не мог. Лихорадило так, что перед глазами летали разноцветные бабочки, как в сезон Малого изобилия, когда всё цветёт, пахнет, и бабочкам есть над чем кружиться, есть где порхать. Ибо тоже цвёл бордовыми, кровавыми цветами – иногда на теле живого места не оставалось, вот бабочки и порхали над ним тоже. Именно на зов бабочек и приходил его смеющийся Лис – беззаботный и весёлый. Ибо веселился вместе с ним. Как Лисе-матери жаловаться и плакаться он не хотел – разве будешь показывать ровеснику свою слабость?       Да её и не было, исчезала она куда-то, стоило мальчишке-Лису плавно повести рукой. И они спускались к морю, щекочась о заросли пыльного, сухого вейника, вместе бегали по тёмному, мокрому песку в лучах заходящего, ярко-оранжевого солнца. Ибо оставлял на песке следы, а мальчишка – нет. Ибо каждый раз удивлялся, спрашивал, но тот лишь улыбался, иногда нежно, иногда с хитринкой, но каждый раз из глаз его разбегались тонкие золотые нити и лицо его искрилось, словно солнечные лучи.       Иногда мальчишка отбегал подальше и Ибо чудилось, что сзади у него вырастают рыжие лисьи хвосты. Он бил ими по песку: коротко, туго. И песок начинал гореть - не сжирающим жадным пламенем, а согревающим костром. Ибо подходил к огню, приседал, протягивал руки. Грелся. Мальчишка садился напротив, прямо на песок, облизывал красные губы, наклонял к плечу голову и мягко улыбался сквозь танец пламени. Оно вспыхивало в его желтых глазах и Ибо думал, что этот сон - лучший в его жизни. Мальчишка никогда не заговаривал с ним - Ибо и не ждал уже, смирился. Да и правда – могут ли на человеческом языке разговаривать Лисы?       Ибо укладывался прямо на тёплый песок и засыпал, чувствуя, как огонь искрясь и танцуя щекочется, влажно облизывая его голые ступни.       А когда просыпался, просыпался по-настоящему - от голода или холода, от того, что кусает какая-то тварь, спустившаяся по мокрой стенке, то чувствовал, что раны уже почти и не болят, и жара нет, и лихорадка отступила.       В миске с холодным, засохшим рисом он находил ещё тёплый, ароматный кусок жареной курятины. Он съедал его жадно и быстро. Казалось, что мясо пахнет так аппетитно, так сильно, что аромат обязательно доберётся до хозяина и тогда ему несдобровать.       Но хозяину было не до того. У него в амбаре то вдруг сами собой трескались глиняные сосуды с вином, то курица пропадала, то кобыла оказывалась хворой, то прямо с утра ему на голову падал с крыши кусок черепицы. Да как падал – загляденье! То шишка размером с фигу, то огромный синяк под заплывшим глазом, то тонка струйка крови из виска. Хозяин хмурился и на чём свет поносил винного чёрта, грозя по углам крепким, грязным кулаком. Но Ибо догадывался, что Цзюгуй тут ни при чём. Он знал чьих рук или лап было дело.       Они гуляли по берегу в каждом сне, но мальчишка никогда не входил в воду. Он словно боялся её и смешно, по-собачьи отскакивал, а то и вовсе, заливисто хохоча, убегал от пенных волн прилива, мягко накатывающих на берег.       Однажды случилась ясная, лунная, вовсе безветренная ночь. В чернильной, загадочно поблескивающей поверхности воды отражались яркие звезды и куда-то в неведомое вела мерцающая, дрожащая лунная дорожка. Мальчишка остановился, встал напротив луны и прислушался. Полумесяцами сузились его удивительные глаза и из них по лицу побежали золотые нити, подгоняемые белым светом луны. Ибо замер, наблюдая за другом. Он не мог отвести от него глаз. В груди что-то задрожало, зазвенело тонкими струнами, полилось по венам, вплетаясь в кровь. И казалось, возьми тот его сейчас за руку, поведи по зыбкой лунной дорожке, трепещущей на чернильной морской глади и они бы дошли до самой Луны.       Но за руку тот не взял, а сделал несколько шагов к воде. Ибо хотел уже было подбежать к нему и уцепиться за руку, закричать: «Не уходи! Не оставляй меня одного. Пойдем на Луну вместе…», но не успел. Тот присел у водной кромки и аккуратно, стараясь не замочить ног, зачерпнул тёмную воду в ладони. И поднял их вместе с тяжёлым, мокрым песком, с интересом наблюдая, как вода просачивается сквозь пальцы.       Ибо присел рядом и тоже стал наблюдать. Мальчишка поймал его взгляд и лукаво улыбнулся, а потом поднёс ковшиком сложенные мокрые ладони к лицу и стал в них дуть. В Ибо полетели тёплые, мелкие брызги, хотя с чего им было лететь – воды в ладонях было совсем немного. Но они полетели и Ибо зажмурился, затряс головой, стал стирать с лица солёные капли. А мальчишка засмеялся. Засмеялся до слёз, звонко, открыто, ярко. И Ибо засмеялся тоже, хотя отчего-то хотелось плакать.       Отсмеявшись, его друг поднялся и, держа руки перед собой нетерпеливо и жадно стал оглядываться по сторонам, словно ловил в воздухе нечто. А потом удовлетворенно фыркнул, вытянул руки вперёд и резко разжал пальцы. И с них посыпалось что-то. Уже не мокрый песок. Иное.       Присмотревшись, Ибо увидел на песке камешки янтаря - жёлтые, как глаза мальчишки.       Они лежали прямо под ногами и матово поблескивали в белом холоде лунного света.       Ибо стоял и смотрел на них завороженный, а мальчишка наклонился, взял один в руку, зачем-то проверил на зуб и кивнул: мол, давай, собирай!       Камни были горячими и влажными, слегка подрагивали, словно живые. Ибо собирал их, поднимал с холодного, тёмного песка, и ему казалось, что он собирает чьи-то слёзы. А набив карманы, рванулся к холму, к своей лачужке, чтобы спрятать красивые камешки под продавленной, тощей лежанкой. Но мальчишка нахмурился, смешно надул губы и покачал головой. Какое-то время молчал и на его лице больше не было улыбки – он сосредоточенно двигал бровями и кусал себя за губу. Наверное больно - под нижней остались две отчётливые вмятины, две отметки. А потом, видимо решившись на что-то, цепко схватил Ибо за руку и потащил за собой. Его ладонь была очень горячей. Ибо чувствовал этот жар даже во сне.       Он болтался в руке мальчишки, чувствуя себя воздушным змеем, которого пытаются запустить, а тот не взлетает – не хватает ветра. Мальчишка бегал по пляжу и с силой тянул его за собой. Наконец остановился под колючим кустом шиповника, одиноко торчавшим на каменистом склоне, выпустил запястье Ибо из своей обжигающей ладони, забрался под самый корень и стал крепкими пальцами рыть ямку, ловко справляясь с сухой, сероватой землёй. Рыл и рыл, не оглядываясь на опешившего Ибо и не замечая, что длинные шипы, которыми был усеян куст, вонзались в ткань его выцветшей, поношенной рубашонки и рвали её, обнажая бледную кожу.       На Ибо летели мелкие камешки и комья сухой земли, так близко стоял он и недоуменно смотрел на друга. Он сжимал в потных кулаках янтарные слёзы и видел, что на острых шипах остаются не обрывки ткани, а клочья лисьей шерсти.       Когда ямка стала достаточно глубокой, мальчишка вылез из-под куста, неловко отряхивая колени. Кивнул: давай, мол, прячь сюда. Здесь будут целее.       Ибо понял без слов, как-то научился уже и без речи его понимать – будто тот просто вкладывал ему в голову мысли. Пока Ибо прятал свои сокровища тот был рядом – он это чувствовал, знал. А когда закончил, обернулся…       Проснулся.       Но в потной ладони его лежал маленький кусочек янтаря.       Едва дожив до вечера и дождавшись, когда хозяин отправится в трактир, он бросился на берег моря. Он постоянно спотыкался и падал – ноги его тряслись. Впервые он не поверил, впервые задумался: можно ли смешивать сон и явь, можно ли верить в Лиса? Но колючий куст шиповника, как ни в чём не бывало, одиноко торчал из каменистого склона, а на его шипах трепетали от ветра клочки рыжей шерсти.       Ибо их бережно снял, спрятал за пазуху и долго сидел под кустом. В тот раз ямку он так и не раскопал. Было достаточно тёплых, шерстяных комочков, что сейчас, касаясь кожи, согревали его сердце.       С той ночи ни Лиса-мама, ни Лис-друг в сны к нему больше не приходили. Он ждал каждую ночь. Ложась на тощую, продавленную лежанку он молил всех известных ему богов, звал всех призраков сразу. Но и те, и другие были глухи к его зову.       Но маленький кусочек янтаря, продетый в шнурок, он носил на шее как веру, как клятву.       К кусту шиповника он больше не ходил. Он ждал своего Лиса – мальчика с родинкой под губой. Казалось, что без его разрешения он не имеет права раскапывать землю, в которой покоятся жёлтые камни похожие на слёзы.       Проходили годы. Он рос, взрослел, а лисий клад так и продолжал лежать под кустом, на обдуваемом всеми ветрами стылом морском берегу.       Раскопал он свой клад лишь тогда, когда достиг возраста надевания шапки и собрал волосы в узел. Раскопал не потому, что перестал ждать. Он просто понял, что это неправда.       Ошибся.       Жёлтые, тускло поблескивающие камешки были на месте. Их было много, так много, что он не умел сосчитать. Их хватило и на то, чтобы откупиться от хозяина, и на то, чтобы уйти в ближайший город и открыть небольшую гончарную лавку.       Неправдой казалось влюбиться в сон - неправдой, глупостью, иллюзией, дурью.       Но чтобы он ни думал, сердце выбирало само.       Гончаром Ибо стал из-за Лиса: казалось, что работа с огнем, это эхо лисьего пламени, а песок, вода и глина – время, или безвременье. Ведь они вечны.       Он работал. Рисовал в воображении форму, бросал кусок глины на гончарный круг. Тот начинал вращаться сначала медленно, потом ускорялся. Глина под ладонями слегка упрямилась, норовила пойти трещиной, замяться, превратиться в бесформенный ком. Но стоило нажать чуть увереннее, огладить её пальцами – и она сдавалась, плавно тянулась вверх, слушалась, словно только того и хотела, что находиться во власти его рук. Тёплая, влажная, живая, она словно бы тоже дышала с ним в такт. Он смачивал пальцы водой, придавал форму, сглаживал неровности.       Иногда глина не слушалась, плыла и сосуд выходил кривым. Тогда Ибо без сожаления сминал его, давая себе ещё один шанс.       Скоро о его глиняных сосудах знала вся улица. Он просил за них совсем немного, а его горшки, миски и плошки были и крепкими, и красивыми.       Однажды, в Холодные росы, когда листья клёнов окрасились в красный, а в доме стыло стало без зажжённого очага, когда Ибо кутаясь в потрепанное шерстяное одеяло не мог согреться даже во сне - пришла она.       Девушка.       Молодая, свежая, красивая, как цветок мэйхуа. Её кожа была бела, как снег, а губы красны, как кровь. Стан её был тонок, как побег молодого бамбука, а талию, казалось можно было обхватить пальцами одной руки. Её волосы жидким шелком падали на плечи, а из одежды на ней была только шелковая накидка, которая не скрывала прекрасного тела, а наоборот, открывала взору все его изгибы, все округлости, все тайны.       Она нежно посмотрела на него, сладко улыбнулась и попыталась лечь рядом.       Ибо не возжелал её. И не испугался.       Того, кого он хотел видеть рядом, для кого с радостью бы освободил место и со счастьем бы поделился своим теплом эта девушка не напоминала.       - Уходи. Мне нужен только он. Я уже давно сделал свой выбор, - отчетливо сказал он, мягко отстраняя её.       Девушка лишь кивнула, не сказав ни слова развернулась и… обернувшись лисой, тут же выпрыгнула в окно, только Ибо её и видел.       Утро он встретил без сна. День начал с тяжелой, больной головой. Он не мог понять, правильно ли он поступил: не прогнал ли он свою Лису – своего мальчишку-Лиса с родинкой под губой? Не прогнал ли сам того, кому навсегда было отдано сердце?       До обеда он впустую разжигал меха, круг крутился неровно, глина мялась и соскальзывала с пальцев. Он не смог сделать даже самой простой плошки, так тряслись руки и не слушались пальцы.       К вечеру улица оживала. Открывались лавки, ремесленники заканчивали работу и выносили свой товар на продажу, раскладывая его прямо у входа в свои мастерские. Ибо, как всегда, вышел на улицу тоже и зажёг у своей лавочки красный фонарь. Из большой ивовой корзины он стал доставать кувшины и миски, сосуды для вина и плошки, горшки и черпаки. Только что пустой деревянный прилавок наполнился товаром.       Рынок гомонил и спешил. У каждой лавочки горел фонарь, каждый ремесленник расхваливал свой товар, упражняясь в красноречии.       И только Ибо сидел на ступеньках, тёр в пальцах свою янтарную слезу, столько лет висевшую на его шее и не мог заставить себя не думать о нём, в сотый раз в памяти прокручивая свой сон.       К его лавочке иногда подходил народ: люди рассматривали товар, задавали вопросы. Но заметив, что хозяин не настроен на балагурство и веселый треп, покупатели отходили. Кому охота покупать посуду у такого угрюмца. Базарный вечер, работа закончена, люди идут отдать деньги и получить радость. А купишь у такого плошку, будешь есть из нее рис, так ещё и отравишься, или скотина падет, упаси небеса.       - Хозяин, тебе подмастерье не нужен? Я и в продажах знаю толк, – из горькой задумчивости выдернул веселый, звонкий, чуть насмешливый голос.       Ибо нахмурился и качнул головой, но поднял глаза.       И замер.       Напротив стоял он.       Не как во сне, без золотых нитей в глазах, без высекающих огонь хвостов, без лисьего смеха. В дорожной пыли, с узелком за плечом, с чуть сбившимися волосами и той самой сияющей улыбкой, которая могла из Диюя поднять в Небеса. Красивый. Самый красивый. Как ангел, или как черт – сказать было сложно. А под губой темнела родинка – маленькая, почти незаметная на загорелом лице, но Ибо увидел её сразу. Он ждал его слишком долго и не мог ошибиться – это был самый мальчишка с сияющими, золотистыми глазами. Только теперь взрослый, именно такой, которого Ибо и ждал.       Он сжал в пальцах янтарную слезу, и камень отозвался тёплым, живым жаром, словно подтверждая то, в чём уверено сердце.       Ибо разжал ладонь и позволил желтому камешку свободно повиснуть на шнурке. Потом он встал, стряхнул с колен приставшую за день глиняную пыль, чуть склонил голову и кривовато усмехнулся.        - Подмастерье, значит, - сказал наконец, и сам удивился, как ровно прозвучал голос. – Нужен, но если только человеческий, живой. С именем, а то я все: Лис да Лис, не по-людски как-то.       - Почему же без имени? Теперь есть имя. Я - Сяо Чжань, - и парень улыбнулся, так солнечно, так звонко, так ярко, что Ибо забыл как дышать.       Поэтому лишь кивнул, отступая в сторону и пропуская его в лавку. Янтарная слеза мягко качнулась на груди и отдала тепло, коснувшееся сердца.       - Опять ведь сбежишь, - коротко выдохнул Ибо ему вслед, чувствуя, как внутри всё застыло в ожидании.       - Не сбегу. Зачем бы… Теперь я твой, - сказал Сяо Чжань, с интересом разглядывая мастерскую. – Человеческий, и вроде даже смертный. Но… я думаю, мы найдем способ… - он обернулся и хитро улыбнулся, и из его янтарных глаз побежали тонкие, золотистые нити.