Свои

Я сижу на кухне и смотрю, как мать режет хлеб. У неё всё ещё те же руки. Тонкие, быстрые, с чуть выступающими венами. Такими же руками она когда-то держала меня за плечо в очереди к врачу. Мне было лет семь, я боялся уколов, и она сжимала мою лопатку сквозь куртку - сильно, почти больно. Но тогда эта боль была спасением. Я знал: она здесь, она меня не бросит. — Будешь чай? — спрашивает мать, не оборачиваясь. — Буду. Она ставит чашку передо мной. Смотрит ровно полсекунды. Улыбается уголками губ - дежурно, привычно. И отворачивается к плите. Я хочу сказать ей. Хочу сказать, что в последнее время мне кажется, будто я живу в стеклянном шаре. Все вокруг ходят, разговаривают, смеются, а я - внутри. Меня видно, но не слышно. Я стучу по стенкам, но звук не проходит. Я не знаю, как начать. Просто говорю в спину: — Мам, я как-то устал в последнее время. Она кивает. — Все устают. Работа, дорога… Ты просто не высыпаешься. Она не спрашивает, от чего именно я устал. Не поворачивается. Просто наливает кипяток в заварник, поправляет занавеску. Всё это время она не смотрит на меня. Я смотрю на её спину. Раньше я доставал макушкой до её лопаток. Теперь я выше на полголовы, а она будто стала ещё дальше. — Мам, я не про работу. Пауза. Она оборачивается. Смотрит. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается где-то между глаз и подбородком. Будто ищет что-то и не находит. — Ты всё преувеличиваешь, — говорит она мягко. Даже ласково. — Вечно ты накручиваешь. И снова - к плите. Я молчу. Потому что она не сказала ничего обидного. Не накричала, не ударила. Она даже не оттолкнула меня. Она просто не услышала. Будто я говорил в пустоту. В этот момент стена между нами становится бронестеклом. Я вижу её. Она переставляет чашки, моет ложку, поправляет полотенце. Она живая, настоящая. Но звука нет. Я не могу достучаться. Я допиваю чай. Говорю: «Пойду, завтра рано вставать». Она кивает. Чмокает в щёку на прощание. Я выхожу на лестничную клетку, прикрываю дверь и стою в темноте. И вдруг - неожиданно, как удар под дых - я вспоминаю. Поликлиника. Бежевый кафель, холодная скамья. Я сижу, болтаю ногами, они не достают до пола. Рядом мама. Ей, наверное, лет двадцать восемь. У неё гладкие руки и длинные волосы, которые она тогда ещё не стригла. Я боюсь. Сейчас вызовут, и будет больно. Я молчу, но она чувствует. Берёт меня за руку, сжимает ладонь. — Всё будет хорошо, — говорит она. — Я рядом. И тогда это было правдой. Сейчас я стою в подъезде, смотрю на дверь, за которой она моет посуду, и понимаю: она не впустила меня. Не потому, что не любит. Просто в её жизни нет для меня места. Оно было - там, в поликлинике, в очереди к врачу. А потом я вырос, и место освободилось. Для кого-то другого. Или ни для кого. Я не злюсь. Я даже не обижен. Просто холодно внутри. Мы видимся с ней два раза в неделю. Я приезжаю, привожу продукты, чиню кран, меняю лампочки. Она кормит меня ужином, расспрашивает о работе, жалуется на соседей. Всё как у всех. Нормальная жизнь. Но я всё чаще ловлю себя на том, что разговариваю сам с собой в голове. Не потому, что не с кем поговорить. А потому, что не с кем поговорить по-настоящему. Я думал, что привыкну. Что если достаточно часто оставаться без ответа - перестанешь ждать. Но нет. Тишина от близкого человека - это не тишина. Это гул. Он невыносимый. Мне не нужны чужие. Чужие не могут сделать больно по-настоящему. Чужие проходят мимо, и это нормально. Но когда свои проходят мимо - ты понимаешь: для тебя места за столом больше нет. Ты всё ещё рядом. Но ты уже лишний. Даже если вы родные. Сегодня я уезжал от неё и на пороге вдруг обернулся. — Мам. — А? — она уже смотрит в телефон. — Ничего. Пока. Я закрываю дверь и выхожу. На лестнице темно. Я спускаюсь медленно, держась за перила. На каждом шагу внутри что-то отпускает. Не обида. Не горечь. Просто принятие. Я думаю: «Если в конце истории ты остался совсем один - это не финал». Я выхожу из подъезда. На улице вечер, фонари горят вполсилы, пахнет мокрым асфальтом. «Это значит, что ты просто вышел из чужой». Я не знаю, куда иду. Просто иду. И впервые за долгое время мне не нужно, чтобы меня ждали.