wanting, always

Минхо изо всех сил старается не думать. Не о том, как десять часов на маленькой, слишком яркой, слишком пристально наблюдаемой сцене въелись в самые кости, как тупая боль медленно распускается у основания шеи от стояния под софитами, созданными для камер, а не для комфорта. Не о том, каким опасно-интимным казалось это пространство: достаточно близким, чтобы различать отдельные лица, слышать вдохи в паузах между криками фанатов, ощущать внимание толпы как живое существо, прижавшееся к краю платформы — и к основанию его позвоночника — в то время как он держался за любовь всей своей жизни, но не имел права прикоснуться к нему по-настоящему. Не о том, как Джисон подался вперед во время игры в пеперо (и это была даже не чёртова пеперо), не скрытый расстоянием или хаосом, а идеально пойманный в кадр объективов и экранов, губы в одном дыхании от его губ, пока кучка фанатов срывала голоса, а ведущий, стоя всего в метре, подбадривал их, словно цирковых пони. Как Минхо ощущал всё сразу и везде: жар, близость, невыносимое осознание того, что на них смотрят, что их желают и одновременно сдерживают. Пытка и блаженство сплелись так туго, что перестали ощущаться разными вещами. Вместо этого он сосредотачивается на своих руках. Масло греется на сковороде, слабо мерцая в свете лампы, тихий, знакомый звук мягкого шипения становится якорем, за который можно ухватиться. Он привычным движением разбивает пару яиц в миску, скорлупа лопается чисто, пальцы действуют автоматически и точно. Плечи чуть опускаются, пока он взбивает яйца. Кисть расслаблена, дыхание выравнивается, несмотря на ноющую боль, засевшую у основания шеи. Он добавляет мелко нарезанный зеленый лук и морковь. Тертый сыр и соль. Выливает смесь на сковороду. И сверлит её взглядом, словно та посмотрит в ответ и спасет его от собственных мыслей, если только постараться достаточно сильно. Кухня пахнет теплом, домом и чем-то почти безопасным. Чем-то, что можно контролировать. А затем открывается дверь ванной. Этот звук разрезает тишину с хирургической точностью. Босые ноги мягко и неспешно ступают по полу, но оказываются рядом гораздо быстрее, чем ожидал Минхо. В комнату вплывает влажный воздух, теплый, едва уловимо пахнущий мылом, а вместе с ним тихий, почти интимный шорох ткани. Звук натягиваемого полотенца, скольжение хлопка, трение кожи о кожу. Минхо не оборачивается. Но пальцы всё равно крепче сжимают лопатку. Прежде чем Минхо успевает собраться, руки обвиваются вокруг его талии со спины, теплая кожа обнажённой, ни с чем не сравнимой груди, прижимается к одетой спине. Джисон льнет к нему так, словно это его законное место — потому что так оно и есть, и они оба это знают, — и утыкается подбородком в плечо Минхо, выдыхая влажный после пара воздух. — Хён, — лениво и нежно мурлычет Джисон. — Пахнет вкусно. Минхо выдыхает через нос, ещё сильнее сжимая лопатку. — Ты мокрый, — вздыхает он, полностью игнорируя комплимент. Он целится в колкость, но сразу понимает, что эти слова вылетают с его рта совсем не так. Джисон тихо смеется, и этот звук вибрацией отдается прямо вдоль позвоночника Минхо. — Говоришь так, будто это что-то плохое. Поцелуй ложится прямо под ухом Минхо. Легкий, почти неосознанный, словно Джисон сам едва понимает, что делает. Тот самый поцелуй, который мог бы ничего не значить, не знай Минхо этого человека как свои пять пальцев. Следом еще один, более медленный, оставленный на этот раз с чуть большим намерением. Он длится дольше, теплые губы никуда не спешат, прижимаясь с тихой уверенностью того, кто точно знает, где ему позволено быть. Словно Джисону больше некуда идти. Словно вот это — шея Минхо, его тепло, сбивающееся дыхание — уже и есть дом. Минхо невольно напрягается. С губ срывается тихий вздох, прежде чем он успевает его подавить. Он пытается держаться. Правда пытается. Он твердит себе, что это всего лишь привязанность, ласка. Легкая, машинальная, почти невинная. Просто привычка. Просто Джисон, который остается собой: слишком тактильный, слишком ласковый, слишком не боящийся близости. Минхо не сводит глаз со сковороды, держит плечи ровно и продолжает дышать так, будто ничего больше не происходит и происходить не должно. Будто всего несколько часов назад не случилось ничего грандиозного. Будто метафорический слон не придавил ему грудную клетку, превращая каждый следующий вздох в нечто украденное, поверхностное, пропитанное желанием. Здесь это разрешено, напоминает он себе. Это нормально. Это их обычные будни. Но руки Джисона… Руки Джисона делают попытки унять этот внутренний пожар почти невозможными. Они скользят по его животу с той же непринужденной привычностью, что и всегда, двигаясь в такт едва заметным вдохам и выдохам Минхо, следуя ритму, который знают наизусть. Пальцы очерчивают тонкую линию там, где футболка чуть задралась, обнажая кожу. Они не задерживаются, не давят, просто проходятся по месту, которого касались уже сотни раз. Большие пальцы скользят по тёплой коже с рассеянной мягкостью, той, что рождается из рутины, а не из намерения. Это нежно. Это ласково. В этом нет ничего нового. И именно в этом проблема. Потому что сегодня, после долгих часов близости, но без права на неё, после того как он сдерживал себя под светом софитов, прицелом камер и криками толпы, тело Минхо отказывается воспринимать это как нечто обыденное. То, что обычно его успокаивает, теперь подбирается опасно близко к чему-то иному. Чему-то более острому, более настойчивому. То же самое знакомое прикосновение ощущается иначе, пронзительнее и глубже, заставляя жар скапливаться внизу живота быстро и густо, вместо того чтобы дарить привычное умиротворение и чувство устойчивости. И всё же он не двигается. Он не оборачивается, не откидывается назад, не дает своему телу разрешения умолять о том, по чему оно изголодалось за весь день. Он позволяет этому прикосновению оставаться тем, чем оно является — знакомым, нежным и безопасным, даже когда каждый нерв внутри требует перекроить его во что-то большее. Он принимает это так, как Джисон и хотел дать, пока его руки заняты готовкой, дыхание размеренное, челюсти сжаты от усилия оставаться ровно там, где стоит. Он говорит себе, что этого достаточно. Что желать — не значит обладать, и что он вполне способен быть нормальным. Поэтому он сглатывает и замирает, заставляя себя принимать эти прикосновения такими, какие они есть. Не приглашение, не сдвиг в отношениях, не то, о чем его тело молило с самого утра. Просто руки Джисона. Там, где они были всегда. А потом губы Джисона начинают скользить по изгибу его шеи. Поцелуи начинаются так же, как и всегда: мягко, неспешно, с нежностью. Но они не остаются такими. Они становятся тяжелее, настойчивее. Без спешки, но с явным намерением. Более знающими и точными. Каждый из них ложится тихим вопросом, который Минхо продолжает упорно игнорировать. Губы вжимаются в теплую кожу, дыхание горячее и влажное, зубы касаются ровно настолько, чтобы вырвать из груди Минхо еще один резкий, непроизвольный вздох. Джисон замирает. Его пальцы чуть дёргаются. Он знает. Черт, он явно знает. О боже. — Джи, — выдавливает Минхо сорванным голосом от слишком долгих попыток держать себя в руках. И, блять, тот факт, что прошло всего несколько часов, наверное, должен его смущать, но для стыда уже не осталось места. — Я… Он не договаривает. Плита выключается со щелчком. Минхо разворачивается инстинктивно, резко и решительно, словно что-то внутри него с чистым звуком переломилось пополам. Его руки поднимаются раньше, чем мысли успевают за ними угнаться. Теплые ладони крепко обхватывают лицо Джисона, большие пальцы скользят по влажной коже, все еще разгоряченной после душа. Он чувствует её нежную текстуру под пальцами, легкий холодок испаряющейся воды и то, как Джисон подается навстречу прикосновению без малейших колебаний. Он наклоняется и завладевает его губами прежде, чем кто-либо из них успевает что-то сказать. Поцелуй начинается медленно. Заземляюще. Контролируемо. Их губы встречаются с выверенным нажимом. Уверенное, осознанное касание, которое якорем удерживает Минхо в этом моменте. Осязаемом, реальном и неоспоримо настоящем. Он целует его так, словно собирается с мыслями: осторожно, выверенно, губы смыкаются со знакомой точностью, от которой в груди болезненно сжимается. В том, как они подстраиваются друг под друга, нет ни колебаний, ни поиска. Это мгновенно, правильно, словно их тела делали это достаточно часто, чтобы запомнить в совершенстве. Хореография, которую ни один из них никогда не забудет. Минхо намеренно сдерживает себя. Сохраняет поцелуй неглубоким, ровным. Он ведет уверенно, сосредоточенно. Большие пальцы очерчивают мягкую линию челюсти Джисона, чувствуя, как под кожей двигаются кости, когда тот вдыхает. Его пальцы скользят во все еще влажные волосы на затылке Джисона, зарываются в них, чуть сжимаясь, но не тянут, просто держат, чтобы ощутить его тяжесть. Он придвигается ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, грудь касается груди, тепло просачивается сквозь ткань. Он целует его так, словно всё еще пытается быть благоразумным. Словно если он сохранит ритм медленным и размеренным, если ограничит себя мягким касанием ртов и контролируемым скольжением губ, то не потеряет тот хрупкий контроль над собой, который у него еще остался. Будто контроль можно сохранить одной только силой воли, если просто достаточно крепко держать Джисона в своих руках. Джисон, в свою очередь, отвечает жадно. Его мягкие и податливые губы подстраиваются под движения Минхо, дыхание выплескивается теплом и сладостью между ними с каждым новым касанием, с каждым движением пальцев Минхо. Он издает тихий, довольный звук прямо в поцелуй, едва слышный, но от этого не менее сокрушительный. Их головы наклоняются, носы скользят друг о друга. Лбы почти соприкасаются в паузах между поцелуями, дыхание сплетается и сбивается с ритма каждый раз, когда они отстраняются, словно они всё время забывают, чья очередь делать вдох. Не раздумывая, Минхо толкает его спиной к кухонному островку, сокращая расстояние до нуля, позволяя жару заполнить узкое пространство между ними. Он разрывает поцелуй только для того, чтобы пройтись губами по щеке Джисона, по челюсти, по уголку рта — везде, где всё еще витает его запах, не смытый даже душем. Это наполовину наказание, наполовину самоконтроль, и дается оно ему тяжелее, чем должно бы. Джисон издает еще один звук, тихий, но нетерпеливый, до невозможности жаждущий и глубокий; его пальцы сжимают футболку Минхо, цепляясь за ткань, словно мольба, которую он даже не пытается произнести вслух. Когда Минхо наконец снова целует его по-настоящему, поцелуй становится глубже. Медленнее, но тяжелее. На этот раз рот раскрывается полностью, губы прижимаются и скользят сильнее, намереннее, они остаются разомкнутыми ровно столько, чтобы украсть дыхание и не возвращать его сразу. Поцелуй тянется опасно долго, жар нарастает постепенно, контроль ускользает не рывком, а крошечными, необратимыми шагами. Поцелуй не рушится сразу. Он развязывается постепенно — точно так же, как и сам Минхо. Он становится небрежнее с каждой секундой, мокрее, горячее. Дыхание сбивается и застревает между ними. Их носы неловко сталкиваются, лбы ударяются и расходятся, когда они снова и снова ловят рты друг друга. Поцелуи прерываются лишь для того, чтобы отчаянно вернуться обратно, эти движения лишены грации, но в самом правильном смысле. Больше нет ритма, есть только сталкивающиеся и размыкающиеся рты, находящие друг друга так, словно они боятся самого крохотного пространства между ними. Минхо заходит дальше, сам того не осознавая. Его язык скользит вперед, сначала почти нерешительно, едва касаясь тепла, очерчивая изгиб верхней губы Джисона. Словно он всё еще может одернуть себя, если постарается достаточно сильно. Но Джисон отвечает мгновенно глухим стоном где-то в горле и мягким прикосновением зубов к нижней губе Минхо. Легкий укус и слабое покалывание, за которым следует влажное, липкое тепло, от которого дыхание Минхо рассыпается в прах. И в этот момент он срывается, углубляя поцелуй без разрешения, без мысли. Слюна делает их губы скользкими, но ни одному из них нет до этого дела. Она скапливается в уголках рта, размазывается бесстыдно и тепло, пока они продолжают тянуться друг к другу с открытыми и неловкими ртами, находясь слишком близко, чтобы утруждать себя глотанием между поцелуями. Минхо чувствует, как Джисон медленно и настойчиво втягивает его нижнюю губу, оттягивая до тех пор, пока восхитительная боль укуса не настигает его, а потом язык скользит сверху, успокаивая и присваивая одновременно. Ощущение бьет низко и резко, жар вспыхивает так стремительно, что Минхо судорожно вдыхает прямо в губы Джисона, воруя его следующий выдох. Он отвечает тем же. Легкий укус за край губы Джисона не сильный, чтобы причинить боль, но достаточный, чтобы выманить из него еще один стон, прошивающий Минхо насквозь, словно горячие солнечные лучи. Он жадно льнет к губам Джисона, преследуя вкус, на котором уже помешался. Язык движется медленно, настойчиво и с нажимом. Он целует так, как изнывал от голода с того самого момента, когда этот чертов рисовый крекер оказался у них во рту. Поцелуй становится непристойным в своей несдержанности. Горячее, сбивчивое дыхание заполняет всё пространство. Рты скользят, влажно соприкасаются и прихватывают друг друга, губы опухли и стали слишком чувствительными, чтобы действовать аккуратно. Минхо втягивает язык Джисона к себе в рот и сосет сильно, жадно, чувствуя, как тот мгновенно отзывается, прижимаясь теснее, встречая его напор с той же беспорядочной жадностью, едва получив свободу ответить. Каждое движение, каждое трение губ оставляет их всё более влажными, задыхающимися, окончательно потерянными. Джисон на вкус как тепло, зубная паста и что-то безошибочно своё, родное и вызывающее зависимость, и Минхо не может остановиться. Он преследует этот вкус. Он наклоняет голову, вжимается еще сильнее — хотя, казалось бы, куда уж сильнее, — целует голоднее, выискивая любые точки соприкосновения, язык движется медленно и несдержанно, пока контроль вытекает из него тихими, саморазрушительными волнами. Любая попытка сохранить размеренность утекает сквозь пальцы с абсурдной скоростью. Руки скользят везде одновременно. Пальцы Джисона зарываются в волосы на затылке Минхо, притягивая его ближе, словно сама мысль о том, чтобы отстраниться — чистая пытка. Он удерживает его здесь, будто Минхо больше некуда идти. Другая рука медленно и уверенно скользит вниз по боку, сжимает талию, прежде чем остановиться на бедрах, и большие пальцы вдавливаются в плоть, словно проверяя, как много Минхо готов отдать. И Минхо отдаёт, и отдаёт, и отдаёт ещё. Его бедра подаются вперед инстинктивно, спина выгибается без тени стыда, когда ощущение пронзает слишком быстро, слишком ярко, ударяя низко и остро в тот миг, когда его пах касается паха Джисона, едва прикрытого тканью. Стон срывается с губ прежде, чем он успевает его остановить, хриплый, надломленный и нуждающийся, такой нуждающийся. Он тяжело дышит прямо в рот Джисону, окончательно преданный собственным телом. — Хён, — снова выдыхает Джисон, и на этот раз слово ломается; голос звучит хрипло и неровно, словно он тоже едва держит себя в руках. Минхо пытается ответить. Правда пытается. Но вместо слов выходит только новый поцелуй, еще более жесткий, исступленный и беспорядочный. Он толкает Джисона спиной к столешнице, рты сталкиваются с мягким стуком зубов, прежде чем они находят этот жадный, открытый ритм, от которого у Минхо кружится голова, перехватывает дыхание и бьет дрожь от того, как же хорошо наконец перестать сдерживаться. Где-то в этой пелене, между рваным вдохом и тем, как его руки беспомощно сжимают талию Джисона, Минхо перестаёт вести. Джисон перехватывает инициативу с легкостью, без вопросов. Его руки остаются твёрдыми и уверенными, когда он разворачивает их, на этот раз толкая Минхо назад, заполняя его личное пространство с очевидным намерением. Не торопясь, не грубо, но решительно, так, что не остается сомнений, кто теперь удерживает другого. Он целует его медленнее, глубже, сокрушительно тщательно, словно точно знает, как близко Минхо к тому, чтобы рассыпаться на части. Он задерживается ровно настолько, чтобы Минхо расплавился в его руках, а затем отстраняется на миллиметр лишь для того, чтобы заставить его потянуться следом, заставить хотеть. Дыхание перехватывает каждый раз, когда контакт ускользает. И каждый раз Минхо беспомощно следует за ним. В этом больше нет ни капли достоинства, только нужда. Руки дрожат, цепляясь за обнаженную кожу Джисона, словно это единственное устойчивое, что осталось в комнате. Осознание собственного возбуждения накатывает горячо и настойчиво, его невозможно игнорировать. Оно тяжело оседает внизу живота, пульсирует вместе с телом, гудящим от желания, которое ему не приходилось давить в себе так сильно как сегодня уже много лет. Джисон чувствует это. И тогда он останавливается. Не резко, но намеренно. Бережно. Поцелуи не обрываются сразу, они смягчаются. Он ослабляет напор, позволяя лихорадочному ритму медленно растворяться, заменяя его более медленными, размеренными касаниями, призванными заземлить, а не поглотить. Он задерживается, не углубляя поцелуй, прижимается к губам Минхо с нежным теплом, отстраняется немного, чтобы дать ему вдохнуть, и возвращается снова. Он держит Минхо близко, пока смягчает напряжение. Рты всё еще соприкасаются, но теперь мягче. Меньше голода, больше удержания. Последние несколько поцелуев выходят тяжелыми, но целомудренными; губы сомкнуты, лбы касаются друг друга, пока Джисон намеренно позволяет жару отступить. Его ладони по-прежнему крепко лежат на спине и талии Минхо, удерживая его на месте, пока возбуждение покидает его медленными волнами. Когда они наконец отстраняются, это происходит потому, что у Минхо не осталось сил. Он окончательно уничтожен. Волосы растрёпаны. Губы, опухшие и чувствительные, всё еще горят от чрезмерного внимания. Грудь вздымается так, словно он пробежал милю, а не стоял на собственной кухне. Наполовину возбужденный и остро это осознающий, он чувствует, как тело гудит, словно струна, которую натянули и забыли ослабить. Глаза Джисона мягкие. Настолько мягкие, что смотреть в них почти пытка. Он и сам раскраснелся, дышит чуть чаще обычного; его взгляд, тяжелый и теплый, скользит по Минхо так, будто он рассматривает что-то драгоценное, к чему прикоснулся слишком грубо, не желая этого. Его улыбка кривоватая, нежная, с оттенком благоговения, словно он одновременно горд и тихо ошеломлен тем, как полностью, основательно и легко Минхо рассыпался в его руках. — ...Вау, — бормочет он, без насмешки, а скорее с восхищением. Минхо стонет и утыкается лбом ему в плечо, пряча лицо. — Не надо, — бурчит он, разбитый и смущающе податливый одновременно. Джисон смеется, но тихо, бережно. Одна его рука ложится на спину Минхо, поддерживая, большой палец выписывает медленные, успокаивающие круги. Он целует Минхо в висок, затем в макушку, задерживая губы, как обещание, что всё в порядке. Наконец, когда ему удается выманить Минхо из укрытия, он оставляет лёгкий поцелуй в щеку. Еще один — в губы. Мягкий. Сладкий. Нарочито сдержанный после всего, что было. — Эй, — шепчет Джисон совсем близко. Он проводит большим пальцем по его губам в неловкой попытке стереть следы. — Иди в душ. Минхо, наверное, рассмеялся бы, если бы не был так дезориентирован. — А ужин? — шепчет он. Улыбка Джисона становится широкой, нежной и такой привычной. — Я разберусь, — легко отвечает он. — Обещаю, кухню не спалю. Он медлит всего мгновение, напоследок еще раз успокаивающе прижимая палец к губам Минхо, прежде чем отпустить его. — А позже, — добавляет он тихо, и взгляд его тверд и полон намерения, но без давления, — мы не будем спешить. Хорошо? Никакой спешки. Мы... продолжим с того же. Это не поддразнивание. Это уверенность. — Тебе не нужно сдерживаться со мной, хён. Бери меня, владей мной. Как только захочешь. Минхо сглатывает. Кивает один раз, не доверяя пока собственному голосу. Он смотрит на Джисона на секунду дольше положенного, сердце всё еще колотится, кожа всё еще гудит, а затем поворачивается к ванной с беспомощной, почти тайной улыбкой, которую он даже не пытается спрятать. Некоторые мысли, как выясняется, просто отказываются быть проигнорированными.