Архитекторы пустоты

      Январь 2004 года       Нора, Оттери-Сент-Кэчпоул       9 января, 7:01 Всё началось с совы, которая влетела в окно библиотеки ровно в семь утра, когда за окнами мэнора ещё только начинал заниматься тот особенный, зимний рассвет, что не столько освещает, сколько подкрашивает тьму в бледно-серые тона. Гермиона сидела за столом уже два часа — она перестала ложиться по ночам с тех пор, как график падения магического фонда перешагнул критическую отметку, а сон стал роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Перед ней лежали развёрнутые карты, испещрённые пометками, дневник Арктура Малфоя, раскрытый на странице с описанием Истока, и три пустые чашки из-под кофе, который она пила, чтобы не уснуть за расчётами. Сова была незнакомая — серая неясыть с умными жёлтыми глазами и окольцованной лапой, на которой болтался небольшой пергаментный свиток, перевязанный бечёвкой. Не министерская, не из тех, что доставляли заказы из Косого переулка, не почтовая — просто чья-то личная, домашняя птица, судя по тому, как уверенно она устроилась на подоконнике и уставилась на Гермиону с требовательным видом существа, привыкшего, что его желания выполняют незамедлительно. Гермиона узнала бечёвку. Джинни всегда перевязывала письма именно так — не магией, не сургучом, а простым узелком, который можно развязать пальцами. Говорила, что в этом есть что-то тёплое, домашнее, не машинное, и что Гарри однажды чуть не сошёл с ума, пытаясь развязать такой узелок палочкой, пока она не объяснила ему, что это просто верёвка. Сова нетерпеливо переступила с лапы на лапу, цокнула клювом, требуя внимания, и Гермиона, отложив перо, протянула руку, отвязала свиток и развернула его, чувствуя, как от одного вида знакомого почерка внутри шевельнулось что-то тёплое и давно забытое. Почерк Джинни был круглым, размашистым, с забавными завитушками на заглавных буквах, которые она выводила с особенной тщательностью, словно каждая из них была маленьким произведением искусства. Буквы заполняли пергамент так плотно, что свободного места почти не оставалось, и Гермиона невольно улыбнулась — Джинни всегда так писала, будто боялась, что ей не хватит места высказать всё, что накопилось.       «Гермиона!       Я знаю, что ты сейчас зарыта в своих таинственных министерских делах, знаю, что у вас там, наверное, конец света и всё такое, но если ты ещё жива и дышишь — ПРИЕЗЖАЙ. Немедленно. Сегодня. Или завтра. Или когда сможешь, но как можно скорее. Пожалуйста!       Я скучаю. Мама скучает. Гарри делает вид, что не скучает, но на самом деле тоже скучает. Даже папа спросил на днях, куда подевалась та умная девушка, с которой мы дружили.       И ещё. Мне нужно тебе кое-что сказать. Лично. Не в письме. Это важно.       Приезжай. Пожалуйста.       Твоя Джинни (которая Уизли, а не какая-то другая)       P.S. Если у тебя там какие-то проблемы с Роном — не переживай, его в Норе не будет. Он в Хогсмиде с Лавандой (да, они опять сошлись, это отдельная история, но не суть). Так что можешь приезжать без страха.             P.P.S. Пожалуйста.» Гермиона перечитала письмо дважды, водя пальцем по строчкам, вчитываясь в каждое слово, в каждый завиток, в каждую точку над «i», которых в английском, конечно, не было, но Джинни всё равно их ставила по старой привычке, оставшейся с тех времён, когда она училась писать на маггловский манер. На второй раз она заметила то, что упустила в первый: между строк, в той особенной манере, которой Джинни всегда сообщала важные новости, пряталось что-то ещё. Что-то, что заставило её написать «пожалуйста» трижды, что-то, что сквозило в слишком бодром тоне, в слишком нарочитой беззаботности, с которой она упоминала Рона и Лаванду. Джинни что-то скрывала. И это «что-то» было важным настолько, что она решилась написать личное письмо, хотя могла бы просто отправить сову с парой дежурных фраз. Гермиона отложила письмо и посмотрела в окно. За стеклом мела метель — третьи сутки подряд, с той особенной, неутомимой яростью, которая бывает только в январе, когда зима уже устала, но не хочет этого признавать. Снег залепил всё вокруг, утопив парк мэнора в белое, безмолвное царство, где не было ни дорог, ни ориентиров, ни единого намёка на то, что где-то за этой белой пеленой существует другой мир, другая жизнь, другие люди. — Проблемы? — раздалось от двери. Голос Драко прозвучал негромко, но в утренней тишине библиотеки, где каждый звук отдавался от высоких потолков многократным эхом, он показался оглушительным. Гермиона обернулась. Он стоял на пороге с чашкой кофе в руках — уже одетый, причёсанный, с той особенной, утренней собранностью, которая появлялась у него после того, как он успевал привести себя в порядок до того, как мир успевал предъявить ему свои требования. Чёрная рубашка, застёгнутая на все пуговицы, тёмные брюки, волосы, зачёсанные назад с безупречной аккуратностью человека, который привык, что его внешний вид — это первое оружие в любой битве. Только глаза выдавали, что ночь была бессонной — тёмные круги под ними залегли так глубоко, что казались синяками. — Письмо от Джинни, — ответила она, протягивая ему пергамент. — Зовёт в гости. Он подошёл ближе, поставил чашку на стол, взял письмо. Прочитал молча, с тем непроницаемым выражением лица, которое появлялось у него всегда, когда он сталкивался с чем-то, что не мог просчитать заранее, что лежало за пределами его контроля. Только желваки на скулах чуть заметно дрогнули, когда он дошёл до постскриптума про Рона. — Ты поедешь? — спросил он, возвращая письмо. — Не знаю. — Она взяла его чашку, сделала глоток, даже не спросив разрешения. Кофе был идеальным — горьким, крепким, без сахара, с той особенной, едва уловимой горчинкой, которая бывает только у правильно обжаренных зёрен. Он уже знал, как она любит, и перестал спрашивать об этом где-то после третьей недели их совместной работы. — Работы много. Карта не готова. Нотт где-то рядом, и мы до сих пор не знаем, сколько у него людей и где они планируют следующий удар. — Работа никуда не денется, — сказал он, садясь напротив. — Она будет ждать. А Уизлетта… — Он кивнул на письмо. — Она не будет писать «пожалуйста» трижды без причины. Особенно таким тоном. — Ты заметил. — Я заметил, что она трижды повторила одно и то же слово, хотя обычно ограничивается одним. Я заметил, что она слишком подробно объясняет, почему Рона не будет в доме — значит, она считает, что это важно. И я заметил, что между строк здесь прячется что-то, о чём она не решается написать прямо. — Он помолчал. — Твоя подруга в беде. Или скоро будет в беде. И она зовёт тебя. Гермиона смотрела на него. В утреннем свете, пробивающемся сквозь заснеженные окна, его лицо казалось вырезанным из старого, пожелтевшего мрамора — те же резкие линии, та же безупречная симметрия, та же холодная красота, которая когда-то казалась ей отталкивающей, а теперь стала просто частью его, такой же естественной, как его манера кривить губы или по привычке поправлять несуществующий галстук. — Ты предлагаешь мне ехать, — сказала она. — Я предлагаю тебе подумать, — ответил он. — Решать будешь сама. — А ты? — Что — я? — Ты поедешь со мной? — спросила она. Он молчал. Долго. Очень долго. Так долго, что тени за окном успели чуть сместиться, а снегопад — на секунду стихнуть, словно сама природа затаила дыхание в ожидании ответа. — Зачем? — спросил он наконец. — Что — зачем? — Зачем мне туда ехать? — Он смотрел на неё в упор, без той привычной, защитной иронии, которая обычно прикрывала его, как щитом. — Я Малфой. Для них я — сын человека, который годами пытался уничтожить всё, что они любят. Племянник женщины, которая пытала тебя в подвалах моего собственного дома. Носитель фамилии, которую они научились ненавидеть задолго до того, как узнали меня. Я появлюсь на пороге их дома, и первое, что они увидят — не человека, а символ. Всего того, что они потеряли во время войны. Всего того, что они ненавидят до сих пор. — Ты не обязан ехать, — сказала она. — Я не прошу. — Я знаю. — Он помолчал. — Но если я останусь здесь, я буду сидеть и гадать, всё ли с тобой в порядке. Не потому что я… — Он запнулся, подбирая слово. — Не потому что это романтично. А потому что мы связаны. Магически. Практически. Если Нотт нападёт на тебя по дороге, если с тобой что-то случится в этой вашей Норе, если тебе понадобится помощь — я буду за тридцать миль, с бесполезной картой в руках и полным отсутствием информации. — Ты боишься, что Нотт нападёт? — Я боюсь неизвестности, — поправил он. — А Нотт — только часть этой неизвестности. Она смотрела на него. — Значит, ты едешь, потому что хочешь меня контролировать? — Я еду, потому что хочу понимать, что происходит, — ответил он. — Это разные вещи. — И потому что тебе надоело сидеть в мэноре. Он усмехнулся — криво, почти привычно. — И поэтому тоже. — Он провёл рукой по лицу. — Пять лет я мечтал выбраться из этого дома. А теперь, когда я могу уйти в любой момент, я всё равно торчу здесь сутками, потому что работа не ждёт. Если есть шанс увидеть что-то кроме этих стен — я его не упущу. Даже если это «что-то» — дом Уизли, где меня, скорее всего, встретят проклятиями. — Не проклятиями, — сказала она. — Молли печёт пироги. Это её способ общения. — Пироги я переживу, — ответил он. — А вот Поттера, который будет сверлить меня взглядом все три часа, — не знаю. — Гарри занят. — Она вспомнила странную фразу Джинни, её запинку, то, как она отвела глаза. — Он может вообще не обратить на тебя внимания. — Это было бы идеально. — Значит, ты едешь? — Я еду, — сказал он. — Потому что так безопаснее. Для тебя. Для дела. И да, потому что мне надоело смотреть на портреты предков, которые пялятся на меня с укоризной каждую ночь. Она почти улыбнулась. — Тогда собирайся, — сказала она. — Выезжаем через час. — Через час? — Он поднял бровь. — Твоя подруга написала «сегодня или завтра». Не «сию минуту». — Ты сам сказал: она не будет писать «пожалуйста» трижды без причины. — Она поднялась, взяла письмо, сложила его и убрала в карман. — Значит, причина есть. И она ждёт. Он смотрел на неё. — Ты всегда такая решительная, когда дело касается чужих проблем? — Только когда эти чужие проблемы касаются моих друзей, — ответила она. — Иди одевайся. И надень что-нибудь… нейтральное. Без гербов, без павлинов, без намёков на то, что ты Малфой. — Я всегда Малфой, — сказал он, поднимаясь. — Даже в мешковине. — Знаю. — Она почти улыбнулась. — Но хотя бы попытайся. Он вышел. Гермиона осталась одна в библиотеке, глядя на снег за окном, на остывающий кофе в чашке, на разложенные карты, которые никуда не денутся и подождут её возвращения. Она думала о Джинни, о её письме, о том, что прячется между строк. И о том, что через час они с Драко Малфоем войдут в дом, где его никогда не ждали и где ему никогда не будут рады. *** Они аппарировали на опушку леса в полумиле от Норы ровно в десять утра, когда снегопад наконец стих, оставив после себя ту особенную, звенящую тишину, которая бывает только после долгой метели — когда каждый звук слышен за версту, когда хруст ветки под ногами разносится эхом по всему лесу, когда собственное дыхание кажется оглушительным. Драко настоял, что лучше подстраховаться, чем рисковать и появляться прямо во дворе, где их могли заметить раньше времени. Дорога к дому была занесена снегом по колено. Они шли молча, утопая в сугробах, проваливаясь в невидимые ямы, оступаясь на замёрзших кочках, и Гермиона чувствовала, как с каждым шагом напряжение в груди становится всё плотнее, всё ощутимее, превращаясь из лёгкого волнения в тяжёлый, давящий ком, который мешал дышать. Сейчас она возвращалась не одна. — Ты дрожишь, — сказал Драко. — Это холод. — Врёшь. — Знаю. Он остановился, взял её за руку — просто так, без объяснений, без вопросов, без той неловкости, которая обычно сопровождает такие жесты между людьми, не определившимися со статусом своих отношений. Просто взял и сжал её пальцы в своей ладони, и от этого простого, почти машинального движения по телу разлилось странное, непривычное тепло. — Мы можем вернуться, — сказал он. — Если ты не готова. — Я готова. — Ты не готова. — Он смотрел на неё в упор, и в его серых глазах, на фоне белого снега казавшихся почти прозрачными, не было ни тени сомнения. — Твои пальцы ледяные, даже сквозь перчатки. Ты закусываешь губу так, что она вот-вот лопнет. Ты смотришь вдаль, где даже дома ещё не видно так, будто этот дом может взорваться в любую секунду. И ты уже три раза поправила воротник мантии, хотя он сидит идеально. — Ты следишь за мной? — Я наблюдаю, — поправил он. — Это разные вещи. Она смотрела на него. На его бледное лицо, на заиндевевшие ресницы, на шрам у виска, который в этом холодном, прозрачном свете казался особенно отчётливым. На человека, который шёл с ней в дом, где его ненавидят, где его не ждут, где его появление может вызвать скандал, истерику, проклятия — и шёл без вопросов, без упрёков, без единой жалобы. — Я боюсь, — сказала она. — Не за себя. За тебя. Боюсь, что они будут смотреть на тебя как на врага. Боюсь, что я не смогу защитить тебя от их взглядов, их вопросов, их молчания. — Мне не нужна защита, — сказал он, хмыкнув. — Знаю. — Она сжала его пальцы в ответ. — Но мне нужно, чтобы ты был рядом. Чтобы я знала, что ты здесь. — Я здесь, — сказал он. Этого было всё-равно недостаточно, но она выдохнула — долго, с хрипом, выпуская из лёгких весь тот холод, что скопился там за последние полчаса. — Тогда идём. Они пошли дальше. И когда впереди показалась знакомая, покосившаяся крыша Норы, когда из трубы повалил густой, жирный дым, а в окнах зажёгся тот самый тёплый, жёлтый свет, который она помнила с детства, Гермиона вдруг поняла, что страх никуда не делся. Он остался. Но рядом с ним, в её ладони, сжимающей другую ладонь, было что-то, что делало этот страх почти неважным. Она отпустила его руку — это было явно лишним. Гермиона не была в Норе почти полгода. Это было странное, тягучее чувство — стоять у покосившейся калитки, смотреть на знакомый до последней трещины дом и понимать, что ты уже не та, кто входила сюда последний раз. Тогда, в августе, она приезжала на день рождения Джинни с тортом, который купила в маггловской кондитерской, потому что печь так и не научилась. Вечером, после того, как все гости разошлись, они пили остывший чай и говорили о пустяках, потому что говорить о главном было слишком больно. Тогда она ещё носила кольцо на безымянном пальце и делала вид, что у неё всё хорошо. Тогда Рон встретил её на пороге, чмокнул в щеку и сказал, что она выглядит уставшей, а она ответила, что это просто работа, и они оба сделали вид, что верят друг другу. Сейчас кольцо лежало в ящике комода на Эджвер-роуд, в бархатной коробочке, которую она открывала только раз — чтобы убедиться, что оно всё ещё там. Рон не появлялся в её жизни уже четыре месяца, и если они случайно сталкивались в Министерстве, он отводил взгляд и делал вид, что очень занят какими-то бумагами. А она стояла у калитки дома, где вырос её бывший жених, и пыталась вспомнить, как дышать. Она не разговаривала с Гарри после того короткого, неловкого обмена любезностями в Министерстве, когда они столкнулись в коридоре и оба сделали вид, что очень спешат по очень важным делам. Не видела Молли и Артура с сентября, когда она последний раз приезжала с Роном и они все вместе сидели за длинным столом, ели индейку и делали вид, что всё хорошо. Снег скрипел под ногами — сухой, колючий, январский. Небо нависало над Норой тяжелой серой массой, обещая очередной снегопад к вечеру. Дом, как всегда, выглядел так, будто держался на честном слове и магии Молли Уизли — стены слегка кренились, труба дымила криво, но из окон лился такой тёплый, золотистый свет, что у Гермионы защемило сердце. — Ты идёшь? — спросил Драко. Он стоял в двух шагах позади, не приближаясь, но и не отдаляясь — держал ту самую дистанцию, которая за последние дни стала для них привычной. На нём была простая чёрная мантия без гербов, без вышивки, без единого намёка на принадлежность к роду Малфоев, как она и просила. Волосы он сегодня зачесал особенно тщательно — каждая прядь лежала на своём месте, и она знала почему. Он волновался. Это было почти незаметно — только если знать, куда смотреть. Чуть более жёсткая линия челюсти, чем обычно. Пальцы, сжимающие палочку чуть сильнее необходимого — так, что побелели костяшки. Тень под глазами, которую не могли скрыть никакие зелья, и лёгкая, едва уловимая напряжённость в плечах, будто он готовился к удару. — Иду, — ответила она. — Просто… собираюсь с мыслями. — Ты всё ещё боишься? — Я не знаю. — Она посмотрела на дом, на дым, вьющийся из трубы, на занавески, которые кто-то отдёрнул и не поправил. — Наверное, боюсь. Что они не поймут. Что будут смотреть на тебя так, как смотрели на Пожирателей на судах. Что я не смогу объяснить. — Ты не должна ничего объяснять. — Должна. — Она повернулась к нему. Ветер трепал её волосы, выбивая непослушные пряди из-под капюшона. — Это мои друзья. Они имеют право знать. — И что ты им скажешь? — спросил он. Голос его звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то — неуверенность? страх? — Что мы работаем вместе? Что я перестал быть чудовищем? Что между нами… Он замолчал. — Что между нами? — переспросила она. Он смотрел на неё. Ветер трепал его волосы, выбивая из идеальной причёски непослушные пряди, и они падали на лоб, делая его моложе, уязвимее. В сером свете январского дня его лицо казалось высеченным из камня — резкие линии, глубокие тени, и только глаза живые, тёплые, человеческие. В них было что-то такое, от чего у неё перехватывало дыхание — не обещание, не надежда, а просто… присутствие. Он был здесь. С ней. Несмотря ни на что. — В этом и дело, что ничего, поэтому тебе не надо ничего объяснять. Она хотела ответить. Хотела сказать что-то важное — может быть, то самое, что крутилось в голове последние дни, но не находило слов. Хотела вновь коснуться его руки, стереть эту напряжённость с его плеч. Но в этот момент дверь Норы распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. — ГЕРМИОНА! Джинни неслась по заснеженной дорожке так, будто за ней гнались все дементоры Британии сразу — растрёпанная, раскрасневшаяся, в огромном вязаном свитере, который болтался на ней бесформенным мешком, скрывая всё, что можно было скрыть. Её рыжие волосы развевались на ветру, щёки горели румянцем, а глаза сияли тем особенным, бешеным светом, который появлялся у неё только в минуты сильнейшего волнения. Гермиона едва успела подставить руки, как подруга влетела в неё, обхватила за шею и сжала так, что хрустнули позвонки. — Чёрт возьми, где ты пропадала?! — закричала Джинни прямо в ухо. Голос у неё был громкий, звонкий, способный, кажется, разбудить мёртвого. — Полгода! Полгода, Гермиона! Ни совы, ни письма, ни даже дурацкой открытки на Рождество! Я уже думала, ты сбежала в Австралию и вышла замуж за аборигена! — Я… не сбежала… — Гермиона пыталась отдышаться, чувствуя, как рёбра сжимаются в медвежьих объятиях. — Джинни, задушишь… — Поделом тебе! — Джинни отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Её глаза — карие, с золотистыми крапинками — внимательно ощупывали каждую черту, каждую морщинку, каждую тень под глазами. — Чтобы неповадно было исчезать на… полгода… Она замолчала. Потому что увидела Драко. Он стоял у калитки, не двигаясь, с выражением лица, которое Гермиона научилась расшифровывать за эти недели: «я готов ко всему, даже к проклятиям, но предпочёл бы обойтись». Палочка в его руке была опущена, плечи расслаблены — по крайней мере, он пытался их расслабить, — но в глазах застыло то особенное, настороженное выражение, которое появлялось у него всегда перед входом в Пустоту. Он смотрел на Джинни так, будто пытался просчитать все возможные варианты развития событий и подготовиться к каждому из них. — Малфой, — выдохнула Джинни. — Уизли, — ответил он. Тон был нейтральным, почти вежливым, но Гермиона услышала в нём напряжение — тонкую, вибрирующую ноту, как струна перед разрывом. Джинни перевела взгляд с него на Гермиону и обратно. Несколько раз. Как теннисный мячик на корте. — Ты пришла в Нору с Драко Малфоем, — сказала она медленно, будто проверяла каждое слово на вкус. — На обед. К моей маме. — Да, — сказала Гермиона. — Это… долгая история. — Мама будет в шоке. — Я знаю. — Гарри, скорее всего, захочет его проклясть. — Джинни помолчала, и что-то в её лице дрогнуло — тень, промелькнувшая слишком быстро. — Но, честно говоря, он последние дни сам не свой, так что может просто не заметить. Гермиона моргнула. — Гарри не в порядке? — Гарри… — Джинни запнулась, и в этом запинании было что-то такое, отчего Гермиона вдруг насторожилась. — Гарри просто устал. Работа, авроры, бесконечные отчёты. Ты же знаешь. — Да, — сказала Гермиона. — Конечно. Но она смотрела на Джинни и видела то, чего не замечала раньше. То, что ускользало от взгляда, когда она была погружена в свои мысли, в свой страх, в своё напряжение. Огромный свитер. Мешковатый, явно не по размеру, с рукавами, которые Джинни подвернула в три ряда, и воротом, который сползал с одного плеча. Под ним угадывались округлившиеся линии — нет, не плечи, не бёдра. Что-то другое. Что-то, что Джинни старательно прятала, запахивая свитер на груди и расправляя складки на животе. Лицо подруги тоже изменилось. Оно округлилось — чуть-чуть, почти незаметно, если не присматриваться специально. Скулы, всегда такие острые, такие выразительные, сгладились. Подбородок потерял прежнюю остроту. И в глазах появилось то особенное, тёплое свечение, которое Гермиона видела у других женщин — у Молли, когда та смотрела на своих детей, у Андромеды, когда та говорила о Тедди, — но никогда не связывала с Джинни. Нет, — подумала Гермиона, и сердце её пропустило удар. — Не может быть. — Идёмте в дом, — сказала Джинни, беря её под руку. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными — она вспотела, несмотря на холод. — Мама напекла пирогов. А ты, Малфой, держись рядом со мной. Если кто и защитит тебя от моего отца, так это я. — Я не нуждаюсь в защите, — ответил Драко, и в голосе его прорезалась та самая, привычная язвительность. — Очень мило, — усмехнулась Джинни, но усмешка вышла натянутой. — Но мы оба знаем, что это ложь. Пошли. Она потащила Гермиону к дому, даже не оглянувшись. Гермиона обернулась. Драко стоял на дорожке, глядя им вслед, и в его лице было что-то такое, отчего у неё защемило сердце. Не страх — он не боялся, она знала это. Одиночество. То самое, с которым он жил пять лет в пустых залах Малфой-мэнора, с которым просыпался по утрам и засыпал по ночам, с которым варил кофе в шесть утра, потому что не мог больше лежать в темноте. Одиночество, которое сейчас, в окружении её прошлой жизни, её друзей, её почти-семьи, чувствовал особенно остро. Она улыбнулась ему — одними глазами, коротко, почти незаметно. Он кивнул. И пошёл следом. *** Внутри Нора была такой же, как всегда — хаотичной, тёплой, пропахшей пирогами, дымом камина и той особенной, ни с чем не сравнимой атмосферой, которую создавала только Молли Уизли. Часы на стене тикали, не попадая в такт друг с другом — Артур давно махнул на них рукой, сказав, что они «живут своей жизнью». Половицы скрипели под ногами, каждая на свой лад, и Гермиона помнила, на какую нужно наступать, чтобы не разбудить никого наверху. Где-то на втором этаже кто-то топал — кажется, близнецы Джорджа, которых Молли нянчила, пока родители работали в магазине. Их крики и смех доносились приглушённо, смешиваясь с запахом выпечки. Молли Уизли стояла у плиты. Гермиона увидела, как напряглась её спина в тот момент, когда Джинни сказала: «Мам, у нас гости». Увидела, как медленно, с замиранием сердца, Молли повернулась. Её руки, всегда такие занятые, такие деятельные, замерли над кастрюлей. Поварёшка застыла в воздухе. И замерла. — Миссис Уизли, — сказала Гермиона. Голос её прозвучал тихо, почти виновато. — Я… простите, что без предупреждения. — Гермиона, дорогая, — голос Молли дрогнул. Она поставила поварёшку, вытерла руки о фартук — жест, который Гермиона видела тысячу раз. — Мы… мы рады тебя видеть. Просто… очень рады. Она смотрела на Драко. Драко смотрел на неё. В кухне повисла тишина — такая густая, что её можно было резать ножом, такая плотная, что, казалось, даже воздух перестал двигаться. Даже часы, обычно тикающие вразнобой, словно замерли в такт общему напряжению. Только огонь в камине потрескивал, да где-то на заднем плане шкворчало что-то на сковороде — яблоки, кажется, или лук. Драко стоял неподвижно. Гермиона видела, как поднимается и опускается его грудь — он дышал медленно, глубоко, как перед прыжком в Пустоту. Руки его висели вдоль тела, расслабленно, но пальцы чуть подрагивали. Он не пытался защищаться, не пытался оправдываться — просто стоял и ждал приговора. — Миссис Уизли, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, без вызова, без защиты. — Я понимаю, что моё присутствие здесь неуместно. Если вы хотите, чтобы я ушёл — я уйду. Молли молчала. Гермиона видела, как в её глазах сменяются эмоции — гнев, недоверие, страх, и поверх всего этого — что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Молли смотрела на Драко и видела не Пожирателя смерти, не сына Люциуса, не врага. Она видела человека. Худого, бледного, с тёмными кругами под глазами и застарелой усталостью в каждой линии лица. — Мам, — сказала Джинни тихо. — Он с Гермионой. Они работают вместе. В Министерстве. — Я знаю, кто они такие, — ответила Молли. Голос её был твёрдым, но в нём проскальзывала странная, незнакомая нотка. — Я не вчера родилась. Она сделала шаг вперёд. — Мистер Малфой. — Да? — Вы голодны? Драко моргнул. Это было так неожиданно, так нелепо, так по-моллински, что Гермиона едва не рассмеялась. Драко, готовившийся к проклятиям, к обвинениям, к праведному гневу, — стоял и хлопал глазами, как ребёнок, которого вместо наказания вдруг поставили в угол с конфетой. — Прошу прощения? — переспросил он. — Я спросила, голодны ли вы, — повторила Молли. — Потому что если вы пришли в мой дом с пустым желудком, я не допущу, чтобы вы ушли отсюда голодным. Даже если вы Малфой. Даже если ваша мать когда-то смотрела на меня так, будто я грязь под её туфлями. Тишина. И вдруг Драко улыбнулся. Не той кривой, язвительной улыбкой, которую Гермиона знала по школе. Другой — усталой, почти благодарной. Улыбкой человека, который так долго ждал удара, что забыл, каково это — когда тебя просто… принимают. — Я голоден, миссис Уизли, — сказал он. — Очень. — Тогда садитесь за стол, — сказала Молли. — И не вздумайте отказываться от добавки. *** Обед прошёл в странном, напряжённо-спокойном режиме. Близнецы Джорджа обкидывались едой, Молли всё-время пыталась их угомонить, однако каждый укор от бабушки не долго держал эффект — всё повторялось вновь. Драко старался слиться с интерьером, жевать тише, беззвучно орудовать столовыми приборами. Артур Уизли вернулся с работы через полчаса — раскрасневшийся с мороза, в мантии, забрызганной чем-то, похожим на машинное масло, с восторженным блеском в глазах (очевидно, очередной маггловский артефакт попал в его коллекцию). Он влетел в кухню, громко жалуясь на погоду, на министерские пробки, на то, что его новый экспонат опять не работает, — и замер, увидев Драко за своим столом. — О, — сказал он. Драко поднял голову от тарелки. — Мистер Уизли. — Мистер Малфой. — Артур открыл рот, закрыл, посмотрел на жену, на Гермиону, на Джинни, снова на жену. — Молли, у нас… — Гости, — закончила Молли. — Садись, Артур. Обед стынет. Артур сел. Он сел и продолжил смотреть на Драко с таким выражением, будто перед ним сидел не бывший Пожиратель смерти, а особенно сложный маггловский прибор, который нужно было срочно понять и починить. — Артур, — сказала Молли. — Это мистер Малфой. — Я вижу, — ответил Артур. — Добрый день, мистер Малфой. — Мистер Уизли. Они смотрели друг на друга. Гермиона затаила дыхание. — Я слышал, вы работаете над каким-то проектом с мисс Грейнджер, — сказал Артур, накладывая себе картошки. Движения его были спокойными, размеренными — он явно решил, что раз жена не паникует, то и ему не стоит. — В Отделе Тайн? — Да, — ответил Драко. — Исследуем магические аномалии. — Интересная работа. — Опасная. — Ну, опасная работа у авроров, — усмехнулся Артур. — А вы, я смотрю, целы. — Пока что. — И то хлеб. Гермиона смотрела, как они разговаривают — осторожно, будто нащупывая почву под ногами. Как Драко машинально поправляет салфетку на коленях — привычка, выученная с детства, от которой не избавиться. Как Артур наливает ему чай, хотя обычно это делала Молли. Как Джинни украдкой наблюдает за ними обоими, и в её глазах мелькает что-то — одобрение? удивление? надежда? И снова — взгляд на подругу. Свитер. Мешковатый, не по размеру, явно не её. Джинни ёрзала, поправляла его каждые пять минут, одёргивала, расправляла складки. Ела за двоих — Гермиона заметила, как быстро исчезает еда с её тарелки, как она тянется за добавкой, как машинально гладит себя по животу, когда думает, что никто не видит. Лицо — округлившееся, с мягкими, почти девичьими чертами, которых раньше не было. И эта особенная, светящаяся усталость в глазах. Сколько? — подумала Гермиона. — Месяцев пять? Шесть? Она посчитала. Последний раз они виделись в августе. Сейчас январь. Если Джинни уже на позднем сроке, если живот уже не скрыть никакими свитерами, значит… Значит, она забеременела примерно тогда же, когда Гермиона ушла от Рона. — Гермиона? Она вздрогнула. Джинни смотрела на неё через стол. В её взгляде было что-то — вопрос? предупреждение? мольба? — Ты с нами? — Да, — ответила она. — Прости. Задумалась. — О чём? — О работе, — соврала Гермиона. — Много всего. Джинни кивнула, но в её глазах мелькнуло понимание — и облегчение. Она отвела взгляд и уткнулась в тарелку. *** После обеда Джинни утащила Гермиону наверх, в свою комнату. Лестница скрипела под ногами так же, как и много лет назад, когда Гермиона впервые поднималась по ней, держа в руках учебник по зельеварению. Стены были увешаны теми же постерами с квиддичными командами, теми же фотографиями, на которых близнецы корчили рожи, а Рон демонстративно отворачивался от камеры. — Ну? — спросила Джинни, закрывая дверь. Она прислонилась к ней спиной, скрестила руки на груди и уставилась на Гермиону в упор. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Всё, — Джинни тяжело опустилась на кровать — Гермиона заметила, как осторожно она это сделала, как придерживала живот даже в этом движении. — Почему ты притащила Малфоя в Нору. Почему он смотрит на тебя так, будто ты единственный человек в комнате. Почему ты сама на него смотришь так, будто он… — она запнулась, подбирая слово. — Будто он не враг. Гермиона молчала. Она смотрела на подругу на кровати, и видела то, что Джинни так старательно скрывала внизу. Свитер распахнулся, открывая линию живота — округлившегося, тугого, уже не скрыть никакими мешковатыми тряпками. Джинни перехватила её взгляд и инстинктивно запахнулась. — Джинни, — сказала Гермиона. — Ты беременна. Подруга замерла. — Что? — Не ври мне. — Гермиона села рядом на кровать. Пружины жалобно скрипнули под ней. — Я вижу. Свитер, лицо, то, как ты ела за двоих. Сколько? Джинни смотрела на неё. Долго. Очень долго. — Семь месяцев, — сказала она наконец. Голос её звучал тихо, почти виновато. — Почти семь. — И ты молчала? — Я не молчала. Я просто… — Джинни провела рукой по лицу. Жест был усталым, почти стариковским. — Я не знала, как сказать. Я узнала сразу после того, как вы с Роном… ну, ты понимаешь. Мы с Гарри не планировали. Это вышло случайно. И когда я поняла, было уже поздно. — Как отреагировал Гарри? — Да как он мог отреагировать, — Джинни улыбнулась — той самой, тёплой улыбкой, которую Гермиона видела внизу, но сейчас она была глубже, интимнее. — Он был в шоке. Сначала. А теперь… теперь он разговаривает с моим животом. Представляешь? Герой войны, победитель Волдеморта — разговаривает с животом. Скажет что-нибудь, а потом прижимается ухом и слушает, нет ли ответа. — Это… — Гермиона запнулась. — Это прекрасно. — Это странно, — поправила Джинни. — Но да. Прекрасно тоже. — Почему вы скрываете? Джинни помолчала. — Потому что я боюсь, — ответила она. — Не за себя. За него. Ребёнок Поттера — это же… это будет мишень. Все эти оставшиеся сторонники Тёмного Лорда, все эти сумасшедшие, которые до сих пор считают Гарри врагом. Если узнают, что у него есть ребёнок… — Они не узнают, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, твёрже, чем чувствовала себя на самом деле, твёрже, чем позволяло то странное, липкое чувство страха, что обвивало внутренности, сжимало горло, не давало дышать полной грудью. — Мы не дадим. Джинни посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то странное, что-то, от чего у Гермионы по коже побежали мурашки, хотя в комнате было тепло, даже жарко от камина, который Джинни растопила с утра и теперь не гасила, кутаясь в свой бесконечный мешковатый свитер, как в кокон, как в защитный кокон, за которым можно было спрятать всё, что не должно быть увидено. Джинни смотрела не просто на подругу, с которой не виделась полгода, — она смотрела с прищуром, с тем особенным, рентгеновским взглядом, которым умеют смотреть только лучшие подруги, только сёстры, только те, кто знает тебя настолько хорошо, что любые попытки что-то скрыть кажутся смешными и бесполезными, как попытки спрятаться за занавеской, когда ты уже стоишь на сцене под ярким светом софитов. — Мы? — переспросила Джинни, и в этом коротком слове поместилось столько смыслов, столько вопросов, столько уже готовых, заранее сформулированных ответов, что Гермиона на секунду потеряла дар речи, отвела взгляд в сторону, уставилась на старый, пожелтевший постер с квиддичной командой, на котором близнецы Уизли корчили рожи, а Гарри смущённо улыбался в камеру, прикрываясь метлой, как щитом. — Я, — поправилась Гермиона, чувствуя, как щёки начинают гореть предательским румянцем, как жар разливается по шее, заливает уши, делает её похожей на провинившуюся школьницу, которую застали за списыванием на экзамене. — Я не дам. — Ты и Малфой, — сказала Джинни, и это уже был не вопрос, а утверждение, констатация факта, который она для себя уже давно решила, который она уже разложила по полочкам, проанализировала и теперь просто предъявляла как готовый вывод, не требующий доказательств. — Вы же теперь команда, да? — Мы работаем вместе, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, безэмоционально, как на отчёте перед министерской комиссией, как при чтении сухих протоколов, как при перечислении статистических данных, которые не имеют никакого отношения к живым людям. — Я не про работу. — Джинни села на кровати, подобрав под себя ноги, и этот простой жест дался ей с трудом — Гермиона заметила, как она поморщилась, как придержала живот рукой, как на секунду прикрыла глаза, пережидая что-то, что происходило внутри неё, глубоко под слоями свитера и скрываемых тайн, и это движение было таким естественным, таким материнским, таким не принадлежащим той Джинни, которую она знала раньше, что на секунду стало не по себе. Джинни взяла её за руку. Пальцы у неё были тёплыми, чуть влажными — та особенная, гормональная теплота беременных, о которой Гермиона читала в книгах, но никогда не чувствовала сама, та теплота, которая передавалась через кожу, через рукопожатие, через то, как Джинни поглаживала большим пальцем её костяшки, успокаивающе, почти гипнотически. Они сжимали её ладонь с той доверительной интимностью, которая бывает только между людьми, прошедшими вместе войну, смерть, потери и всё равно оставшимися рядом, вопреки всему, назло всему, благодаря всему. — Гермиона, — сказала Джинни, и голос её стал тише, почти шёпотом, хотя в комнате, кроме них, никого не было, и дверь была закрыта плотно, и за стеной стихли голоса домочадцев, разошедшихся по своим делам. — Я видела, как ты на него смотришь. Я не слепая. И я видела, как он на тебя смотрит. Это не «рабочие отношения». — А что? — спросила Гермиона, и в этом вопросе было столько же отрицания, сколько и надежды, столько же страха, сколько и желания услышать ответ, столько же отчаяния, сколько и тихой, робкой радости от того, что кто-то другой это заметил, назвал, вытащил на свет из той глубокой, тёмной ямы, куда она эти чувства прятала. — Я не знаю. — Джинни пожала плечами, и этот жест вышел усталым, почти стариковским, несоразмерным её двадцати трём годам, её обычной энергии, её вечному огню в глазах. — Но это выглядит… настоящим. Пугающе настоящим. Гермиона молчала. Она молчала и смотрела в стену, на старый постер с квиддичной командой, и думала о том, что Джинни права — пугающе права, до дрожи, до холодка между лопаток, до того самого чувства, когда стоишь на краю обрыва и знаешь, что прыгнуть надо, но ноги не слушаются, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Ты его любишь? — спросила Джинни. — Нет! — Гермиона едва ли не вскрикнула, и этот крик вышел таким громким, таким неожиданным для неё самой, таким вырвавшимся из самой глубины, что Джинни вздрогнула, а за стеной на секунду стихли голоса — видимо, кто-то из домочадцев обернулся на шум, прислушался, замер в ожидании. — По тебе видно это, — сказала Джинни, и в голосе её не было осуждения, не было насмешки, была только усталая, понимающая констатация, была только та особенная, сестринская теплота, которая позволяла говорить правду, даже самую горькую, даже самую неудобную. — И «это» называется любовь. Или зависимость. Тонкая грань. — Я знаю, — ответила Гермиона, и эти два слова прозвучали так, будто она признавалась в чём-то постыдном, в чём-то, что нельзя произносить вслух, о чём можно только догадываться по ночам, лёжа в темноте и слушая чужое дыхание рядом, и в этом признании было столько облегчения, сколько она не испытывала уже давно. — И что ты будешь делать? — Не знаю. — Гермиона сжала пальцы Джинни так сильно, что, наверное, стало больно, но Джинни не отдёрнула руку, только погладила её ладонь другой рукой, сверху, создавая какой-то странный, тройной замок из рук, тепла и тишины. — Сначала нужно спасти магию. Потом разберёмся. — А если не получится спасти? — Получится. — Откуда такая уверенность? Гермиона посмотрела на неё. В полумраке спальни, освещённой только камином и тусклым зимним светом, сочащимся сквозь занавески, её лицо казалось чужим — осунувшимся, постаревшим, с глубокими тенями под глазами и той особенной, затаённой болью, которую носят в себе люди, слишком много видевшие, слишком много потерявшие, слишком много пережившие, чтобы позволить себе расслабиться хотя бы на минуту. — Потому что если нет, — сказала Гермиона, и голос её дрогнул впервые за весь разговор, дрогнул так сильно, что пришлось сглотнуть, чтобы продолжить, — то всё, что мы делали, всё, чем мы жертвовали, все, кого мы потеряли, — было зря. А я не могу в это поверить. Я просто не могу. Джинни смотрела на неё. — Ты не изменилась, — сказала она. — Всё такая же упрямая. — Это плохо? — Это то, что делает тебя тобой. — Джинни улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько принятия, столько той самой, безусловной дружбы, которая не требует слов, которая просто есть, как есть воздух, как есть гравитация, как есть смена дня и ночи, что у Гермионы защипало в носу, а глаза предательски заблестели. — И, наверное, это то, что заставляет Малфоя смотреть на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение в этой комнате, в этом доме, в этом чёртовом мире. — Ты преувеличиваешь. — Нет. — Джинни покачала головой, и этот жест был таким решительным, таким окончательным, таким не терпящим возражений, что спорить было бесполезно, глупо, бессмысленно. — Я видела, как он смотрел на тебя за обедом. Когда мама спросила, что он любит на десерт. Все смотрели на него — мама, папа, даже близнецы. А он смотрел на тебя. Не на маму, не на тарелку, не в стол. На тебя. Будто ждал, что ты подскажешь ему правильный ответ. Будто ты была единственным ориентиром в незнакомом городе. Гермиона молчала. Она вспомнила этот момент — как Драко замер на секунду, как его взгляд скользнул по столу и остановился на ней, как в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание, от чего сердце на мгновение остановилось, а потом забилось вдвое быстрее, заполняя уши гулким, оглушительным стуком. — И что ты ответила? — спросила Джинни. — Ничего, — сказала Гермиона, и в этом «ничего» было всё: и растерянность, и страх, и то самое, невысказанное, что копилось внутри уже несколько недель. — Я просто смотрела на него. — И этого было достаточно. — Да. Джинни вздохнула — тяжело, по-матерински, хотя до материнства ей самой оставалось всего несколько недель, хотя её собственный живот уже округлился до такой степени, что скрывать его становилось невозможно, хотя вся её жизнь сейчас была одним сплошным ожиданием. — Вы уже спали? — спросила она. — Джинни! — Гермиона отдёрнула руку, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, даже уши начинают гореть, как в детстве, когда её ловили на какой-нибудь шалости и приходилось краснеть и отводить глаза. — Что? — Джинни даже не моргнула, даже не смутилась, только приподняла бровь в том самом фирменном уизлевском жесте, который так хорошо был знаком Гермионе по школе. — Я имею право знать. Ты моя лучшая подруга, а он — бывший Пожиратель смерти, который смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что удерживает его на этой земле. Если у вас там что-то серьёзное, я должна быть в курсе. Для моего спокойствия. — Это… — Гермиона запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле, как мысли путаются, как предательское тепло разливается по телу при одном только воспоминании о той ночи, о снеге за окном, о его руках, творящих магию из ничего. — Это сложно. — Значит, спали, — заключила Джинни, и в её голосе не было осуждения — только любопытство и лёгкая, едва заметная зависть, только то самое, сестринское право знать и понимать. — И тебе было хорошо. — Я этого не говорила. — Ты и не должна. — Джинни усмехнулась, провела пальцем по воздуху перед лицом Гермионы, очерчивая невидимый контур. — Это написано у тебя на… Джинни протянула руку и вдруг коснулась её шеи — неожиданно, мягко, почти невесомо. — Это что? — спросила она, и пальцы её нащупали тонкую цепочку, спрятанную под свитером, под воротом, под всеми слоями одежды, которыми Гермиона пыталась защититься от холода и от чужих взглядов. Гермиона замерла. — Ничего, — сказала она слишком быстро, слишком резко, слишком испуганно. — Не ври, — Джинни даже не спрашивала — она требовала, и в этом требовании было столько привычной, уизлевской настойчивости, что спорить было бесполезно. — Покажи. Гермиона колебалась секунду, может быть, две. Потом медленно, почти неохотно, расстегнула верхнюю пуговицу свитера, оттянула ворот. На свет появился кулон. Лёд, прозрачный, как горный хрусталь, как слеза, как первый утренний свет, переливался в неровном пламени камина, отражая огонь тысячью крошечных искр. Внутри него, в самом центре, застыла снежинка — идеальная, шестиконечная, с узором такой сложности и красоты, что, казалось, сама природа создавала её миллион лет, чтобы именно сейчас, именно в эту секунду, она оказалась здесь, на груди у Гермионы, под её свитером, рядом с её сердцем. Джинни смотрела. Долго. Очень долго. Так долго, что пламя в камине успело дважды вспыхнуть и опасть, что тени на стенах успели сместиться, что где-то в доме часы пробили четверть часа. — Это… — начала Джинни и осеклась. — Лёд, — сказала Гермиона. — Просто лёд. Заколдованный. — Просто лёд, — повторила Джинни таким тоном, каким обычно говорят «просто философский камень» или «просто эльфийский плащ». — Кто сделал? Гермиона молчала. — Гермиона. — Он, — сказала она, и это слово вырвалось само, без разрешения, без контроля, без того вечного анализа, который она применяла ко всему в своей жизни. — Драко. Джинни перевела взгляд с кулона на её лицо и обратно. — Когда? — В ту ночь, — ответила Гермиона. — На Рождество. Я смотрела в окно на снег и сказала, что в детстве любила ловить снежинки языком. Просто сказала. Не для него. Просто вслух. — И он… — Он сделал это. — Гермиона коснулась пальцами кулона, и лёд под её прикосновением стал чуть теплее, откликаясь на знакомое тепло. — Из снега за окном. Прямо там, в комнате. Я думала, он спит, а он… он просто взял и сделал. Чтобы не таяло. Джинни смотрела на неё. — Он не тает, — сказала Гермиона. — Вообще никогда. И всегда тёплый. Он заколдовал его так, чтобы я не замёрзла зимой. Тишина. Джинни протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась кулона. Лёд был тёплым — не горячим, не холодным, а именно тёплым, как живая кожа, как дыхание, как-то самое чувство, когда просыпаешься утром и понимаешь, что ты не одна. — Грейнджер, — сказала Джинни медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, будто боялась, что от неправильного произношения всё рассыплется. — Малфой сделал для тебя вечность из снега. Просто потому что ты сказала одну фразу. Одну. О своём детстве. И он запомнил. И сделал. И заколдовал. Чтобы ты не замёрзла зимой. И ты ещё спрашиваешь, что между вами? — Я не спрашиваю. Я просто… пытаюсь понять. Гермиона замолчала. — Знаешь что? — Джинни подалась вперёд, коснулась её колена, привлекая внимание. — Я никогда не видела тебя такой. — Какой? — Живой, — сказала Джинни. — Настоящей. Не той Гермионой, которая всё контролирует, всё планирует, всё держит под своим неусыпным надзором. А просто… живой. Джинни откинулась на подушки, придерживая живот обеими руками, и уставилась в потолок с выражением человека, который только что разгадал сложнейшую головоломку и теперь наслаждается моментом триумфа, не спеша никуда, не думая ни о чём другом. — Боже, Гермиона, — сказала она. — Драко Малфой. Кто бы мог подумать. — Никто. — И что теперь? Вы вместе? — Мы не говорили об этом. — Почему? — Потому что… — Гермиона запнулась, подбирая слова, которые могли бы объяснить то, что она сама до конца не понимала, то, что каждый день прокручивала в голове и каждый раз находила новые причины для сомнений. — Потому что это не имеет значения. Потому что завтра мы можем умереть в Пустоте. Потому что он — Малфой, а я — Грейнджер. Потому что между нами война, кровь, смерть и пять лет ненависти, которую нельзя просто взять и забыть, как старый учебник. — А между нами с Гарри тоже была война, кровь и смерть, — сказала Джинни. — И ничего. Мы вместе. — Это другое. — Это то же самое, — возразила Джинни, и в её голосе появились те самые стальные нотки, которые делали её грозой на квиддичном поле и которая сейчас, в этой тёплой, полугёмной комнате, звучала почти пугающе, почти невыносимо для тех, кто привык к её обычной, мягкой манере общения. — Просто ты боишься. Боишься признать, что он стал для тебя важнее, чем ты готова допустить. Боишься, что если скажешь это вслух, то всё рухнет. Боишься, что он уйдёт, или останется, или сделает что-то, чего ты не сможешь контролировать. — А если не скажу? — Тогда ты будешь мучиться молча, — ответила Джинни. — Как делаешь это всю жизнь. Как делала с родителями, с Роном, с работой. Молча мучиться и делать вид, что всё в порядке. Гермиона молчала. Она смотрела на свои руки, сжимающие край свитера, на побелевшие костяшки, на тонкие шрамы, оставшиеся после войны, и думала о том, что Джинни права — пугающе права, как всегда, как в школе, как в те дни, когда они вместе сражались, как сейчас, когда она сидит напротив, беременная, уставшая, но всё ещё та самая Джинни, которая никогда не боялась говорить правду. — Ладно, — сказала Джинни, откидываясь на подушки и прикрывая глаза, давая понять, что разговор окончен, что выводы сделаны, что дальше Гермиона должна разбираться сама. — Не хочешь говорить — не говори. Но знай: я на твоей стороне. Что бы ты ни решила. Даже если ты решишь сбежать с Малфоем в Пустоту и никогда не возвращаться. — Спасибо, — сказала Гермиона, и в этом слове было столько благодарности, сколько она не могла бы выразить и за час непрерывных речей. — Не за что. — Джинни погладила живот — круговыми движениями, машинально, как делают все беременные, когда думают, что на них никто не смотрит, и в этом жесте было столько нежности, столько ожидания, столько уже почти материнской любви, что у Гермионы снова защипало в носу. Она взяла руку Гермионы и положила себе на живот — туда, где под слоями свитера и кожи билась другая жизнь, маленькая, ещё не родившаяся, но уже такая реальная. — Чувствуешь? — спросила Джинни. — Он толкается. Всегда толкается, когда я говорю о чём-то важном. Будто слушает. Гермиона замерла. Под её ладонью, глубоко внутри, действительно что-то пульсировало — слабо, ритмично, живо. Маленькие толчки, похожие на удары сердца, только другие, более настойчивые, более нетерпеливые. — Ему уже семь месяцев, — сказала Джинни. — Скоро появится. И я так боюсь, Гермиона. Не за себя — за него. За то, в каком мире он будет жить. За то, что магия умирает. За то, что мы не успеем. — Успеем, — сказала Гермиона, и в голосе её появилась та самая сталь, которая когда-то помогала ей выживать в лесу, спасать друзей, не сдаваться даже тогда, когда всё было против неё. — Я успею. Мы успеем. Он будет жить в мире, где магия есть. — Тогда иди к своему Малфою, а то он там, наверное, уже с ума сходит от общества моих родственников. Близнецы пытаются ему оторвать его не рыжие волосы, папа заговорить о маггловской технике, а мама, кажется, уже три раза предлагала ему добавку, хотя он и так уже впихнул столько, сколько не съела бы даже я, в моём-то положении. Гермиона улыбнулась, представив эту картину. — Ты права. Пойду спасать его от твоей семьи. — Спасай, — кивнула Джинни. — И знаешь что? — Что? — Покажи ему, что ты на его стороне. Не словами. — Она взяла руку Гермионы и положила себе на живот, давая почувствовать то, что происходило внутри, то, что было важнее любых слов. — Просто будь рядом. Это работает лучше всяких признаний. Гермиона смотрела на неё. — Откуда ты всё это знаешь? — Я Уизли, — усмехнулась Джинни. — Мы всё знаем про любовь. Даже когда она приходит в обличье Малфоя. Она встала, поправила свитер, запахнулась поплотнее, скрывая округлившийся живот, и этот жест был таким привычным, таким автоматическим, что Гермиона поняла: она делает так уже много месяцев, каждый день, каждый час, каждую минуту. — Иди, — сказала она. — А я попробую поспать. Ребёнок требует отдыха. И она встала с кровати. Потом выдохнула, провела рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы, и пошла вниз — туда, где в гостиной, среди чужих людей, среди неловкости и тишины, ждал человек, который сделал для неё вечность из снега. Джинни осталась одна в комнате, глядя на догорающий камин, на заснеженное окно, на постеры на стенах, хранившие память о другой жизни. *** Гермиона спустилась вниз по скрипучей лестнице, переступая через ступеньки, которые помнили её шаги ещё с тех времён, когда она впервые приехала в Нору совсем девчонкой, напуганной, но бесконечно благодарной за то, что её приняли в этот тёплый, шумный, бесконечно живой дом. Перила под её ладонью были гладкими, отполированными тысячами прикосновений за те долгие годы, что Уизли жили здесь, и в этом прикосновении было что-то успокаивающее, что-то, что напоминало: есть вещи, которые не меняются, которые остаются, даже когда всё вокруг рушится. Она остановилась на пороге столовой зоны и замерла. Драко сидел за столом один. Вокруг него, на расстоянии вытянутой руки, не было никого — Молли гремела посудой в соседней комнате, Артур устроился в кресле у камина с газетой, но между ними и Драко словно была выстроена невидимая граница, которую никто не решался переступить. Он сидел с прямой, неестественно прямой спиной — той особенной, аристократичной осанкой, которая, казалось, впиталась в него с молоком матери, которую невозможно было утратить, даже если очень захотеть. Локти его не касались стола — руки лежали на коленях, сжимая чашку с чаем, от которого уже давно не поднимался пар, превратившегося в тёмную, непрозрачную жидкость, к которой он даже не притрагивался. Взгляд его был устремлён в одну точку на стене — туда, где висела старая фотография всех Уизли, сделанная, кажется, ещё до рождения Джинни, где все они были моложе, счастливее, не тронутые войной и потерями. Но Драко смотрел не на лица — он смотрел сквозь них, сквозь стену, сквозь сам дом, туда, где был только он и его мысли, и та внутренняя крепость, которую он выстроил за долгие годы одиночества, за пять лет жизни в пустом, холодном мэноре, где единственными собеседниками были портреты предков, давно утратившие способность к сочувствию. В свете кухонных ламп его лицо казалось высеченным из старого, пожелтевшего мрамора — те же резкие линии, та же бледность, та же безупречная симметрия, которая когда-то казалась Гермионе отталкивающей, а теперь стала просто частью его, такой же естественной, как его манера кривить губы или по привычке поправлять несуществующий галстук. Но сейчас, в этом доме, среди этих людей, в этом тепле, что-то в нём изменилось — тени не так резко очерчивали скулы, глаза не так холодно блестели, и даже вечная, привычная настороженность куда-то исчезла, оставив только усталость и то странное, почти детское удивление, с которым ребёнок впервые видит снег. Гермиона слышала, как за стеной позвякивают тарелки — Молли мыла посуду, и этот звук был таким домашним, таким обыденным, таким незыблемым, что на секунду показалось, будто никакой войны не было, будто никакой Пустоты не существует, будто они все просто собрались здесь, в этом доме, чтобы пережидать очередное Рождество. Артур сидел в кресле у камина, шелестя газетой, и изредка поглядывал на гостя поверх очков — не враждебно, не осуждающе, а просто с тем спокойным, изучающим любопытством, с каким он рассматривал очередной маггловский артефакт, пытаясь понять, как эта штука работает. Но Гермиона видела — они оба, и Молли, и Артур, краем глаза следили за Драко. Оценивали. Изучали. Привыкали к его присутствию в доме, где само имя Малфой ещё недавно было проклятием. Она сделала шаг вперёд, и половица под её ногой предательски скрипнула. Драко вздрогнул — едва заметно, только плечо дёрнулось, только пальцы сильнее сжали чашку, только на секунду прервалось то ровное, глубокое дыхание, которым он, казалось, пытался убаюкать сам себя. Он повернул голову, и когда его взгляд встретился с её, в глазах его мелькнуло что-то — не страх, не тревога, а скорее облегчение. Такое тихое, почти незаметное, что другой бы и не заметил. Но она заметила. Она всегда замечала. — Ты как? — спросила она, садясь рядом, на тот самый стул, с которого, казалось, только что встал кто-то из домочадцев — деревянное сиденье ещё хранило чужое тепло. — Жив, — ответил он, и голос его звучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — как в натянутой струне, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. — Твоя подруга… она знает. — О чём? — переспросила Гермиона, хотя уже догадывалась, о чём пойдёт речь. — Обо всём. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то странное — не страх, не тревога, а скорее удивление, смешанное с чем-то похожим на благоговейный ужас. — Она смотрела на меня так, будто читает мои мысли. Это неприятно. — Джинни всегда такая, — ответила Гермиона, и в голосе её невольно проскользнула та особенная, тёплая нотка, которая появлялась всякий раз, когда она говорила о своей лучшей подруге. — Проницательная. — Это у них семейное? — спросил он, и в голосе его прорезалась та самая, привычная язвительность, которая, кажется, не покидала его даже в самые трудные минуты. — Уизли всё видят насквозь? — Кажется, да, — усмехнулась она. Он покачал головой, но в этом жесте не было раздражения — только усталое принятие факта, что есть вещи, которые невозможно контролировать, и люди, которых невозможно обмануть. — Эта мать… — начал он, но она перебила его, положив руку на стол — не касаясь его, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её присутствие. — Не называй её «эта мать». — Ладно. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но она… она накормила меня. Даже не зная, заслуживаю ли я этого. Даже не спрашивая. Просто поставила тарелку и сказала есть. — Она кормит всех, — ответила Гермиона. — Это её способ любить. Её способ говорить без слов. Её способ принимать. — Странный способ, — сказал он, но в голосе его не было насмешки — только то самое, детское удивление, которое она заметила ещё минуту назад. — Эффективный, — возразила она. — Ты же ел. — Ел, — признал он. — И добавку взял. — Вот видишь. Он смотрел на неё. В свете кухонных ламп, в тепле этого дома, в тишине, нарушаемой только позвякиванием посуды и шелестом газеты, его лицо казалось мягче, чем обычно. Тени не так резко очерчивали скулы, глаза не так холодно блестели, и даже шрам у виска, с его вечной, пульсирующей магией, казался сейчас просто шрамом — следом прошлого, которое больше не имело власти над настоящим. Он выглядел почти… спокойным. Почти дома. Почему-то именно это слово пришло ей в голову: дома. И ещё — он выглядел моложе. Не тем напыщенным мальчишкой, каким был в школе, и не тем затравленным юнцом, каким стал после войны, а просто — молодым. На свой возраст. На двадцать три года. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ. — За то, что привела меня сюда. — Он помолчал, и в этом молчании было столько всего, что словами не выразить. — Я думал, будет хуже. — Хуже — это когда отец семейства встретит тебя с ружьём? — спросила она, и в голосе её проскользнула та особенная, лёгкая нотка, которую она сама у себя не часто слышала. — Этот отец… — Он запнулся, и она видела, как он мысленно поправляет сам себя, как перебирает в голове слова, которые можно и нельзя произносить в этом доме. — Мистер Уизли не взял ружьё. — Ну да, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Он оставил его в сарае. Я видела. Драко моргнул. Один раз. Второй. В его глазах мелькнуло что-то — непонимание, смешанное с надеждой, что она шутит, но боязнью, что это правда. — Шучу, — сказала она, и улыбка её стала шире. — Расслабься. — Ты умеешь шутить? — спросил он, и в голосе его было столько искреннего удивления, что она едва не рассмеялась вслух. — Я много чего умею, Малфой, — ответила она, встречая его взгляд. — Ты просто не замечал. Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. Так долго, что за стеной перестала журчать вода, что Артур перевернул страницу газеты, что где-то наверху скрипнула половица под чьими-то шагами. — Замечал, — сказал он тихо. — Всё замечал. И в этих трёх словах было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на шрам у виска, на глаза, в которых больше не было той защитной, колючей настороженности, а было только тепло и что-то ещё, чему она боялась дать название. Она смотрела и думала о том, что Джинни права — пугающе права, как всегда. — Драко, — начала она, он покачал головой. Она хотела ответить. Хотела сказать что-то важное — может быть, что-то, что крутилось в голове все эти дни. Но в этот момент в кухню влетел Гарри. Он был в аврорской мантии, забрызганной грязью и чем-то, похожим на сажу, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, будто за ним гнались все дементоры Британии сразу. Очки сидели криво, на щеке красовалась свежая царапина. Увидев Драко, он замер на пороге так резко, что его мантия взметнулась и опала. — Малфой. — Поттер. Тишина. Гарри перевёл взгляд на Гермиону. — Объяснишь? — Долгая история, — сказала она. — Мы никуда не спешим. Гермиона посмотрела на Драко. Тот едва заметно кивнул — разрешение, доверие, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Садись, — сказала она. — Я расскажу. *** Она рассказывала обо всём где-то с час. О Пустоте. О ритуале Беллатрисы. О точках входа. О Нотте и его людях. О дневнике Арктура. О Батильде Бэгшот. Об Истоке. О том, что магия умирает и что только они с Драко могут это остановить. О том, как он прикрывал её щитом, когда тени наступали. О том, как она ждала его у выхода, считая секунды. О том, как их магия синхронизировалась в Пустоте, став одним целым. Гарри слушал молча, не перебивая. Только желваки на скулах ходили ходуном, да пальцы сжимали кружку с чаем так сильно, что она, казалось, вот-вот треснет. Иногда он бросал взгляд на Драко — короткий, оценивающий, — и снова возвращался к Гермионе. Когда она закончила, он долго молчал. — Ты доверяешь ему? — спросил он наконец, словно Драко не сидел в полметре от него. — Да. — Настолько, чтобы идти с ним в эту… Пустоту? — Я уже была. Не раз. — И он прикрывал тебя? — Да. — Рисковал жизнью? — Да. Гарри смотрел на Драко. Драко выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз, не спрятался за привычной язвительностью. Просто смотрел в ответ — спокойно, открыто, без защиты. — Если ты причинишь ей боль, — сказал Гарри ровно. Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, такая уверенность, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я найду способ тебя уничтожить. Даже если ты будешь на том свете. — Гарри! — воскликнула она. — Нет, — сказал Драко. — Всё правильно. Я бы сказал то же самое. Он поднялся. — Я пойду подышу воздухом, — сказал он. — Оставлю вас. Он вышел. Без зимней мантии, без шарфа. В своём черном свитере и чёрных строгих брюках. Гермиона смотрела ему вслед. Видела, как его фигура скрывается за дверью, как мелькает в окне, направляясь к заснеженному саду. Видела, как он останавливается у старой яблони и замирает, глядя на поле. — Ты был с ним резок, — сказала она. — Я был с ним вежлив, учитывая обстоятельства, — ответил Гарри. — Гермиона, ты понимаешь, что делаешь? — Я пытаюсь спасти мир. — Я не про мир. Я про него. Она молчала. — Ты его любишь? — спросил Гарри. Второй раз за день. Второй раз один и тот же вопрос. — Да что ж вы заладили с этим вопросом, — вздохнула она. — Рядом с ним мне не страшно. Даже в Пустоте. Это всё. Гарри смотрел на неё. — Тогда, — сказал он, — это любо… — А ты? — перебила его она. — Ты как? Гарри помолчал, сбитый с мысли. — Джинни сказала тебе? — Я сама догадалась. — Ну конечно. Мы ждём ребёнка. Скоро уже. — Ты счастлив? — Я в ужасе, — ответил он. — Но да. Счастлив. По-настоящему. Она взяла его за руку. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Я знаю. — Откуда? — Просто знаю. Он улыбнулся — устало, по-взрослому. — Ты всегда знала больше других, — сказал он. — Иди к нему. Он там мёрзнет, наверное. Она кивнула и вышла. *** Драко стоял у старой яблони, глядя на заснеженное поле за Норой. В темноте его фигура казалась почти призрачной — чёрный силуэт на белом фоне, неподвижный, застывший, будто он сам был частью этого зимнего пейзажа. Снег тихо падал на его плечи, на волосы, и он не стряхивал его, не двигался, просто стоял и смотрел в пустоту. — Замёрзнешь, — сказала она, подходя. — Не замёрзну. — Врёшь. — Привык. Она встала рядом. Снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке лаяла собака. В окнах Норы горел тёплый, жёлтый свет, и от этого света на душе становилось спокойнее, теплее. — Гарри не против, — сказала она. — Он просто волнуется. — Я знаю. — Он повернулся к ней. Снежинки таяли на его ресницах, делая взгляд влажным, почти трогательным. — Я бы тоже волновался, если бы моя лучшая подруга пришла в дом с… кем-то вроде меня. — Кем-то вроде тебя? — С бывшим Пожирателем смерти. С человеком, чья тётка пытала её. С Малфоем. — Ты не они. — Знаю. — Он помолчал. — Но им этого не объяснишь. Им нужно время. — У нас есть время? Он посмотрел на неё. — Не знаю, — ответил он. — Но, кажется, это единственное, что у нас есть. Она взяла его за руку. Пальцы у него были ледяными. — Идём в дом, — сказала она. — Молли испекла кучу сладостей. — Я не люблю сладкое. — Врёшь. Он усмехнулся. — Ладно, — сказал он. — Идём. Они пошли к дому — медленно, бок о бок, плечом к плечу. Снег скрипел под ногами. Ветер стих. Тишина опустилась на поле, на сад, на них двоих — мягкая, зимняя, почти уютная. — Гермиона. — М-м? — Спасибо, — сказал он. — За сегодня. За то, что позволила мне увидеть это. — Что — это? — Дом, — ответил он. — Семью. То, чего у меня никогда не было. Она сжала его пальцы. — Теперь есть, — сказала она. — Немного. — Немного — это много, — ответил он. — Для меня. Она ничего не сказала. Они вошли в дом. *** Молли уже накрывала на стол к чаю с той особенной, почти ритуальной тщательностью, с которой она делала всё в этом доме — каждое движение её рук было выверено годами, десятилетиями, всей той бесконечной чередой обедов и ужинов, которыми она кормила свою огромную, шумную, вечно голодную семью. Пирог стоял в центре стола, возвышаясь над тарелками, как король на троне — румяный, золотистый, с хрустящей корочкой, посыпанной сахарной пудрой, которая лежала на его поверхности тонким, почти прозрачным слоем, напоминающим первый снег. От него исходил такой аромат, что у Гермионы мгновенно потекли слюнки, несмотря на то, что обед закончился всего час назад и желудок, казалось, ещё не успел переварить и половины съеденного. Запах яблок, корицы, ванили и ещё чего-то неуловимого, домашнего, того самого, что делало норские пироги неповторимыми, заполнял всю кухню, пропитывал скатерть, шторы, деревянные стены, впитывался в кожу, в волосы, в саму душу. Рядом с пирогом дымился чайник — огромный, пузатый, видавший виды, с отбитым носиком и облупившейся эмалью, но Молли ни за что на свете не променяла бы его на новый, потому что этот чайник помнил ещё её мать, а может, и бабку. На тарелках, расставленных вокруг, громоздились домашнее печенье — рассыпчатое, с шоколадной крошкой, булочки с корицей, политые сахарной глазурью, пирожки с капустой, с мясом, с яйцом и луком, и ещё какие-то маленькие, аппетитные штучки, названия которых Гермиона уже и не помнила, но вкус знала отчётливо — вкус детства, вкус безопасности, вкус дома. — Садитесь, садитесь, — засуетилась Молли, вытирая руки о фартук и жестом указывая на свободные места за столом. — Гермиона, дорогая, ты совсем исхудала, на тебе лица нет, кожа да кости, смотреть страшно. Мистер Малфой, вы тоже. — Она окинула его быстрым, оценивающим взглядом, и в этом взгляде не было ни враждебности, ни осуждения — только материнская озабоченность тем, что кто-то может быть голодным в её доме. — Не знаю, чем вас там кормят в Министерстве, но явно не тем, чем надо. Бюрократы, бумажки, отчёты — а о людях подумать забыли. Драко сел за стол с той особенной, осторожной медлительностью, с какой садятся люди, не уверенные, что имеют право занимать это место. Он смотрел на это изобилие с выражением лёгкого шока, смешанного с чем-то похожим на благоговейный ужас — как если бы перед ним вдруг разверзлись врата в иной мир, где еда существует не для поддержания жизни, а для радости, для тепла, для того самого, чего в его собственном доме никогда не было. — Миссис Уизли, — сказал он, и голос его прозвучал на удивление мягко, почти робко, совсем не так, как он говорил обычно. — Это… слишком много. — Ерунда, — отмахнулась Молли, уже наливая ему чай — большой, щедрой рукой, не считаясь с тем, что кружка была уже почти полна, а чайник всё лился и лился. — В моём доме все должны быть сыты. Это правило. Не я его придумала, не мне его и нарушать. Артур, сидевший в своём обычном кресле у камина с газетой, которую он уже полчаса делал вид, что читает, отложил её в сторону и подошёл к столу, улыбаясь той своей доброй, рассеянной улыбкой, которая всегда заставляла Гермиону чувствовать, что в этом мире ещё есть что-то правильное. — Она так говорит уже сорок лет, — сказал он, усаживаясь рядом с женой и кладя свою морщинистую руку поверх её, на секунду, на одно короткое мгновение, которого никто, кроме Гермионы, кажется, не заметил. — И ничего не меняется. Слава Мерлину. Гарри сидел рядом с Джинни, положив руку на спинку её стула — не обнимая, не прижимая, а просто касаясь, просто обозначая своё присутствие, просто давая ей знать, что он здесь. Он всё ещё был напряжён, это читалось в каждой линии его тела, в том, как сжаты были его челюсти, как он то и дело переводил взгляд с Драко на Гермиону и обратно, как пальцы его свободной руки сжимались в кулак и разжимались вновь. Но напряжение это уже не было тем острым, боевым, готовым в любой момент выплеснуться наружу — оно стало глухим, тягучим, скорее усталым, чем враждебным. Джинни прижималась к нему плечом — тем особенным, доверительным жестом, который бывает только у людей, прошедших вместе огонь и воду, у людей, которые знают друг друга настолько хорошо, что им не нужно слов. В этом прикосновении было столько интимного, столько своего, столько не предназначенного для чужих глаз, что Гермиона невольно отвела взгляд, уставилась в свою чашку, в тёмную, почти чёрную поверхность чая, в которой отражались огоньки свечей и чьи-то смутные силуэты. — Гермиона, — сказал Гарри, и голос его прозвучал неожиданно громко в этой тишине, нарушаемой только звяканьем ложек и чашек. — Этот ваш проект… чем мы можем помочь? Она подняла голову, встретила его взгляд — тот самый, поттеровский, прямой, честный, не терпящий лжи. — Ничем, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твёрдо, чтобы он понял: это не от недоверия, это от заботы. — Это слишком опасно. — Я аврор, — напомнил он, и в голосе его проскользнула та самая нотка, которая появлялась у него всегда, когда кто-то пытался его от чего-то отстранить. — Я знаю. — Она помолчала, подбирая слова, которые могли бы объяснить то, что объяснить словами было почти невозможно. — Но это не работа для авроров. Это… другое. — Что значит — другое? — спросил Гарри, и в этом вопросе было столько же любопытства, сколько и раздражения, столько же желания понять, сколько и готовности спорить. — Это значит, что туда нельзя войти с оружием, только с кровью, — сказал Драко, и его голос, такой спокойный, такой ровный, такой неэмоциональный, прозвучал в этой кухне как гром среди ясного неба. Гарри медленно перевёл на него взгляд. — С кровью? — С родовой магией. — Драко говорил спокойно, будто обсуждал погоду за окном, будто речь шла не о жизни и смерти, а о том, пойдёт ли завтра снег. — Пустота реагирует только на тех, кто связан с ней по крови. Я могу входить. Гермиона может — потому что её магия синхронизировалась с моей, потому что Пустота приняла её как часть меня. Остальные… — Он сделал паузу, и в этой паузе поместилось всё. — Просто исчезнут. — Откуда ты знаешь? — спросил Гарри, и голос его был твёрд, но Гермиона, знавшая его тысячу лет, услышала в нём то, чего не слышали другие: страх. — Проверяли, — ответил Драко, и в этих двух словах было столько всего, что Гарри на мгновение потерял дар речи. Он смотрел на Драко долго, очень долго — так долго, что Молли перестала звенеть посудой, что Артур замер с чашкой у губ, что даже Джинни перестала дышать. В этом взгляде было всё: годы войны, смерть Сириуса, битва за Хогвартс, инакомыслие, кровь, потери, и над всем этим — одна-единственная мысль, один-единственный вопрос, который он не решался задать вслух. — Ты рискуешь ей, — сказал он наконец, и это был не вопрос, а утверждение, констатация факта, который он для себя уже решил. — Каждый раз. — Я знаю. — Драко не отвёл взгляда. Не моргнул. Не дрогнул. — И каждый раз делаю всё, чтобы она вернулась. — Этого недостаточно. — Знаю. Тишина. Такая густая, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом, разливать по чашкам, пить вместо чая. В этой тишине слышно было, как потрескивают дрова в камине, как за окном падает снег, как где-то далеко, на самой границе слышимости, воет ветер. — Хватит, — сказала Молли, и голос её прозвучал так властно, так по-матерински, так непререкаемо, что все разом обернулись к ней. — Хватит этих разговоров. Люди пришли в гости, сели за стол, а вы тут… — Она махнула рукой, обводя этим жестом и Гарри, и Драко, и всю ту невидимую войну, что разворачивалась между ними. — Ешьте пирог. И все послушно взялись за пирог. Гермиона смотрела на них — на Гарри, который откусывал кусок, не сводя глаз с Драко; на Джинни, которая положила руку ему на колено под столом, успокаивая; на Молли, которая подкладывала Драко добавку, несмотря на его вялые протесты; на Артура, который пытался завязать разговор о погоде и международном магическом сотрудничестве; на Драко, который осторожно, будто боясь что-то сломать, откусывал маленькие кусочки яблочного пирога и жевал их с тем сосредоточенным выражением, с каким обычно делают домашнее задание прилежные ученики. Она смотрела и думала о том, что вот оно — счастье. Не громкое. Не пафосное. Не героическое. Просто — пирог за столом. Тёплый свет ламп. Близкие люди рядом. Чужой человек, который пытается вписаться. И ощущение, что всё будет хорошо. Она готова была умереть за то, чтобы это никогда не кончалось. Но пирог таял на языке, чай остывал в чашках, и время неумолимо текло дальше, к тому моменту, когда им снова придётся уйти в Пустоту.