Увядание гиацинтов

Это всегда было сложно — притворяться. Выглядеть нормальным в глазах других. Учиться быть нормальным. Шаг, ещё один. Стук каблуков по бетону и глухой шорох пыли под ногами. От поворота до двери штаба — ровно сорок два шага и три ступени. Одна из них немного выше остальных. Когда-то просто научиться ходить как обычный человек ему было безумно трудно. Не шаркать, пытаясь ногой нашарить очередную проклятую ступеньку, не выставлять вперед руки с растопыренными пальцами в поисках препятствий, не вести по привычке ладонью по стене. Идти ровно без дурацкой, ущербно выглядящей трости или какой-нибудь омерзительно шумной и грязной псины на специальном поводке. Но он сильнее всего ненавидел жалостливые взгляды, направленные ему в спину, просачивающиеся под кожу, как залезающие в песок муравьи. Слишком громкий шепот позади, этот мучительный, сводящий с ума зуд. Они правда думали, что Дзёно не чувствовал, когда они на него смотрят? Как они на него смотрят? Ему хотелось порвать их на части — каждого, кто жалел его, каждого, кто когда-то смеялся над ним. И чем старше он становился, тем лучше у него получалось превращать чужие жизни в кошмар. В конце концов, то, что Дзёно не мог видеть, никак не отнимало у него возможности держать в руках лезвие...        Соседские мальчишки, когда-то отбиравшие у него вещи, таскавшие его за волосы в попытке выяснить, почему они именно такого цвета, подставлявшие подножки и сталкивавшие его с лестницы, однажды, спустя годы, так и не возвращались домой. Некоторые из членов его банды, позволявшие себе невовремя поупражняться в красноречии, лишались пальцев, языков...или глаз...исключительно в воспитательных целях, разумеется. Противники, относившиеся к нему со снисхождением и отпускавшие насмешки, радовали его своими криками особенно долго.        Садист-психопат, бесчувственный ублюдок, безжалостный монстр — всё это, по его мнению, звучало чуть лучше, чем "тупой калека", "бесполезное ничтожество" или просто презрительное цыканье, раздающееся ему вслед. Лучше, чем "обуза", и намного лучше, чем слышанное им однажды — так давно, что Дзёно уже и не помнил, когда именно, — где-то посреди толпы на грязной тесной улице, пока он, пытаясь стать как можно незаметнее, прятался за матерью и комкал в руках край ее длинной юбки: "Убери отсюда своего бракованного щенка, шлюха".        Бракованный. Бесполезный.        Шагов остается двадцать, и дорога становится чуть ровнее.        Дзёно немало сил потратил на то, чтобы никто в этом мире больше не смел его так называть: он уже не цеплялся за чью-то руку, боясь потеряться, не спотыкался на ровном месте и не просил ни у кого помощи. Каждое его движение было четко выверено и просчитано, а улыбка почти никогда не сходила с его лица, особенно в те моменты, когда на самом деле ему было страшно.        Бесконечные, изнурительные тренировки, чтобы мгновенно запоминать маршрут, которым он идет, чтобы не терять равновесие и не меняться в лице, когда земля внезапно уходит из-под ног, чтобы угадывать смену чужих эмоций по звуку дыхания, чтобы стрелять на слух — чтобы быть лучше, намного лучше других, чтобы однажды лицемерное сочувствие и открытая брезгливость в его сторону уступили место благоговению и страху. Такие эмоции нравились ему гораздо больше. Даже выслушивать однообразные оскорбления становилось не так утомительно, когда произносились они сквозь рыдания охрипшим от просьб и воплей голосом и под отчаянный лязг цепи от наручников...        Где-то на первом этаже здания штаба раздается приглушенный знакомый голос, и его сердце радостно пропускает удар. Это же...!        Теплый весенний ветер слегка треплет волосы, принося с собой приторный аромат цветочной пыльцы. Дзёно чихает, но, потерев нос, вместо того, чтобы ускориться, сворачивает вбок.        Четыре скрупулезно отмеренных шага, и носок его сапога упирается в преграду. Проведя рукой на уровне середины бедра, Сайгику натыкается на шершавую, нагретую солнцем поверхность камня — из него выложена небольшая клумба неподалеку от входа в главное здание.        Он снимает перчатку, и его ладонь невесомо движется над травой и стебельками цветов, заставляя их слегка колыхаться от прикосновения. Стараясь лишний раз не задевать комья земли, рыхлой и влажной, политой совсем недавно, Дзёно поднимает руку, находя одно из мягких, пушистых соцветий. Гиацинты. Подушечки пальцев тонут в сердцевинках маленьких цветков и пустотах между лепестками — от сильного надавливания они начинают осыпаться, и Сайгику нащупывает ещё один, целый, но чуть поменьше, аккуратно обламывая стебель.        Срывать цветы порой казалось ему странным действием — отдаленно похожим на вонзание ножа в чей-нибудь живот. Так же, как идиот, необдуманно выдергивающий лезвие из раны и не понимающий, что скоро истечет кровью, крошечный глупый цветочек продолжает ловить солнечные лучи и впитывать в себя влагу, не догадываясь, что уже обречен. Мертвая, быстротечная красота.        Впрочем, на жизни цветов Дзёно всегда было так же всё равно, как и на людские. Ради некоторых вещей он без раздумья обрывал и те, и другие. Ради выполнения приказа, ради собственного удовольствия или ради чьей-то радостной улыбки — некоторые цели оправдывали любые средства.        До крыльца остается семнадцать шагов, а за стеной слышится быстрый топот.        Дзёно склоняет голову набок, прислушиваясь, и его желание ненавидеть всё человечество чуть ослабевает. Совсем немного, конечно. Сегодня был один из тех отвратительных долгих дней, когда весь мир будто намеренно ставил своей целью свести его с ума: Теруко опять затеяла перестановку в общей гостиной, и не подумав предупредить его, и даже просто проходить там — кому вообще в голову могло прийти отодвинуть диван от стены и поставить в метре от двери? — стало сущим мучением; командир с самого утра, ещё до отъезда на какую-то конференцию, был в подозрительно благодушном настроении и лез с объятиями и покровительственными похлопываниями по спине в два раза интенсивнее обычного — и спиртом при этом от него разило метров на пятнадцать, не меньше; Тэттё...он просто был, и этого достаточно для выведения из душевного равновесия любого здравомыслящего человека.        И, конечно, очередные новобранцы в их части, ещё недостаточно запуганные и не выучившие главное правило работы здесь:        Не. Открывать. Рот. Когда. Не. Следует.        К сожалению, им, видимо, еще не приходилось лично знакомиться с Теруко-сан (и с её любимой плетью), так что ни капли инстинкта самосохранения у них не наблюдалось, и Дзёно вынужден был слушать их идиотские комментарии, озвучиваемые чуть ли не открыто ему в лицо — с такой громкостью, словно он ещё и неспособен понять, когда про него говорят. И как бы сильно это не злило, увы, он не мог просто разобраться с этой проблемой, и обязан был с милейшей улыбкой объяснять, кто здесь на самом деле главный.        контролируй себя. улыбайся. сделай такое приторно-дружелюбное выражение лица, чтобы их от него тошнило. изобрази ту ухмылку, от которой подозреваемые на повторных допросах теряют сознание от страха ещё до того, как ты успеешь подойти к столу и включить диктофон.        Однако ни выговор, ни завуалированные угрозы сегодня не удовлетворяли; у него до сих пор челюсти сводило от желания физически заставить кого-то из них наконец замолчать.        Ногти свободной руки впиваются в ладонь сквозь тонкую ткань перчаток. Сколько бы Дзёно ни старался как можно меньше отличаться от других людей, всё равно чувствовал это нескончаемое отвращение в их взглядах так же явно, как и жар губительного для него — почти как для какого-то злосчастного вампира — послеполуденного солнца.        Он часто слышал фразу: глаза — зеркало души, но далеко не сразу понял, почему люди вздрагивают или торопливо отворачиваются, посмотрев на него, отстраняются, как будто он заразен, что они видят в его глазах. Скрывающая их белесая дымка, липкий и холодный туман, отнявший у него все шансы на нормальное существование — чертово омерзительное напоминание об их собственной слабости. Никто не любит вид шрамов и увечий, никто не любит чужие болезни и смерти, ведь они лишают иллюзии неуязвимости, заставляя вспомнить и осознать, что ты не вечен. Что ты ничтожное и хрупкое создание, которое может в любую минуту потерять всё то, что воспринимало как данность. Никому нет дела до него самого: они просто боятся заразиться тем, чем заразиться нельзя — фатальным невезением. Стать одной из жертв банальной роковой случайности, ломающей жизни, погрешностью в красивых цифрах статистики.        Глаза — зеркало души. Возможно, всё дело в том, что никакой души у него и не было. И вместо нее там скрывалась лишь бесконечная пустота и тьма, бездонная пропасть, что поглотит каждого, кто осмелится к ней приблизиться.        Дзёно боялись и ненавидели, о нем ходили слухи и домыслы один ужаснее другого, все знали, что с ним лучше не связываться, и всё равно снова и снова это повторялось — смешки и глупые вопросы новых охранников, чересчур отчетливо слышащиеся в паре метров от него, и порой это раздражало так, словно он не привык к этому ещё давным-давно. Иногда это — никогда не заживающая до конца гниющая рана — напоминало о себе слишком сильно.        Впрочем, сегодняшний день всё-таки обещает быть не таким уж отвратительным. И в его неисчерпаемом презрении к людям должны быть исключения. Сайгику идет параллельно с шагами за стеной, слегка поддаваясь в этом небольшом соревновании, и машинально перебирает лепестки гиацинта, зажатого в руках. Сегодня можно забыть про работу, оставив нетронутыми незаконченные протоколы дознания и щипцы для вырывания ногтей в допросной, и про всё ещё провожающие его навязчивые взгляды. Можно не оставаться со всем этим наедине.        В полутора метрах от него тяжелая дверь резким рывком распахивается, и Дзёно приостанавливается, убирая руку с цветком за спину. Он уже знает, что случится в следующую секунду, и ему не удается до конца подавить предвкушающую усмешку.        Лучик солнца, проникающий даже сквозь безграничную темноту...        ...Тачихара влетает в его объятия, как маленький смерч; и тут же в смущении пытается отпрянуть, вспоминая, что они всё ещё посреди двора, прямо под окнами, где их увидит любой желающий — и не желающий тоже: над их головами наверняка сейчас мигает красный огонек камеры...        ...однако что значит вся военная полиция и все камеры штаба по сравнению с тем, какие мягкие у него губы...?        Дзёно не дает вывернуться, ловя Мичидзо обратно и притягивая к себе. Жесткий мех на воротнике куртки проскальзывает сквозь пальцы. Тачихара, только вернувшийся, ещё не успел переодеться, и от его одежды металлически пахнет кровью, порохом и морским соленым ветром. Второй поцелуй приходится в щеку. Третий — в подбородок. За забором всё ближе тарахтит мотор какой-то из служебных машин, охрана суетится у шлагбаума на контрольно-пропускном пункте — приходится неохотно оторваться от Тачихары и утянуть его за собой в оставленную открытой дверь, в спасительную прохладу и тень коридора, где уже ничто и никто не может помешать прижать его к стене. Получается слишком страстно — и слишком резко; он ойкает и смеется, ударившись затылком, уверяя, что Дзёно сейчас его точно задушит.        Заглаживая свою вину, Сайгику ласково проводит ладонью по его волосам и осторожным движением заправляет сорванный цветок ему за ухо: он не удерживается и почти падает, но Дзёно успевает его поймать и поправить. Мичидзо восторженно ахает — и снова смеется, прикрывая лицо рукой, нежно и тихо, как перезвон маленького колокольчика. Дзёно чувствует, как глупая улыбка сама собой просится на лицо. Боже, ради этого смеха он ободрал бы все клумбы на территории штаба.        Дзёно-сан, ну зачем?        ...        Но это же твои любимые цветы, разве нет?        Аккуратно убирая руки Тачихары в сторону, он обводит его губы — обветренные, чуть шершавые — большим пальцем, ловя его эмоции, стараясь представить и запечатлеть в памяти, как он выглядит, когда счастлив. Его личное, маленькое, рыжее солнышко. Дзёно почти не может вспомнить, что это за цвет и как он смотрится на чьих-то волосах: он представляет его чем-то похожим на солнечных зайчиков, играющих в оранжевой осенней листве, которой он завороженно любовался в детстве по дороге через парк — пока ещё мог сам ходить в детский сад.        Рядом с Тачихарой он становится слишком... мягким — и должен презирать себя за это, но сейчас просто не хочет. Дзёно мучительно влюблен, не имел возможности даже поговорить с ним последние несколько недель и жутко по нему скучал, и может позволить себе легко подхватить восторженно взвизгнувшего Тачихару на руки и закружить в воздухе, и плевать, если их кто-то увидит.        Кажется, словно последняя их встреча была целую вечность назад, и ему безумно тяжело не наброситься на Мичидзо прямо посреди штаба, не дойдя до их личных комнат.        ...        Это было сложно — вернуться к обычной жизни после вступления в отряд. Заново учиться контролировать свои силы. Проснувшись после очередной операции — написать что-то, не переломив пополам авторучку, не снести случайно дверной косяк, не разбить в щепки тренировочный деревянный меч. Скручивая пойманного преступника, не раздробить ему кости голыми руками и не вывихнуть оба плечевых сустава.        Совершенное оружие в руках правительства, охотничий пес, что должен настигнуть и разорвать каждого нарушителя закона, тот, чье имя само по себе обязано наводить ужас на весь криминальный мир Японии... И никто, кроме него, никогда не узнает, как это мучительно тяжело — врезаться в каждую стену штаба, потому что случайно слишком разогнался и, не рассчитав, не успел затормозить. Привычный счет шагов сбивался, мешая ориентироваться, превращая знакомые места в запутанные лабиринты с сотней препятствий. Машинально отброшенная куда-то вещь улетала так далеко, что ее потом невозможно было найти. Мебель ломалась. Страницы безумно дорогих книг на тэндзи рвались. Посуда разбивалась в его руках. При попытке что-то приготовить Дзёно раз за разом попадал ножом по пальцам и по инерции резал их очень глубоко, порой почти до мяса.        Укрепленные кости и повышенная регенерация вовсе не значили, что ему вообще не больно.        Сайгику не знает, остаются ли на нем шрамы, но их наверняка было бы предостаточно: и большинство себе наносил он сам. С тех пор как он ослеп, мир всегда был огромным и бесконечно враждебным местом, сплошь состоящим из внезапно вырастающих из земли стен и острых углов — и проклятых дверных ручек, в самый неподходящий момент словно специально цеплявших его за одежду, и, господи, как же он их ненавидел... Но вот теперь, перенеся множество операций и став бойцом элитного спецподразделения — мысленно он обычно использовал более простой термин — "лабораторная крыса", — Дзёно впервые начал чувствовать, что и сам представляет для себя реальную опасность.        Его тело словно больше не принадлежало ему, так же как и в те моменты, когда он впервые пытался овладеть своей способностью: тогда Дзёно переставал чувствовать себя, случайно растворившись в воздухе, не понимая, где заканчивается он и начинается всё остальное, и не мог ни сдвинуться с места, ни стать целым обратно. Беспомощность, потеря контроля над ситуацией всегда были теми чувствами, которые он терпеть не мог; ведь сколько бы времени не прошло, как бы Дзёно ни старался, рано или поздно, так или иначе, оно возвращалось — ощущение, что он всего лишь жалкий и растерянный маленький ребенок, запертый в абсолютно темной комнате; вот только эту дверь никто и никогда уже не откроет и не выпустит его оттуда.        Он мог бесконечно бегать от закона, от мести тех, кому перешел дорогу, изворачиваться и уклоняться от наказания за всё, что натворил за свою не слишком праведную жизнь, однако от самого себя сбежать было некуда. Сколько ни царапай собственные руки, сколько не впивайся ногтями в свое тело, из этой клетки выход найти невозможно.        В одном Дзёно втайне был когда-то согласен со всеми, кто кидал презрительные взгляды ему вслед — лучше бы его на самом деле не существовало. Когда он был ещё слишком маленьким и наивным, он не мог понять, чем он заслужил это всё, почему его жизнь год за годом всё больше превращалась в ад, в непрерывную борьбу за то, что всем остальным давалось легко и чего они совершенно не ценили. Чем Сайгику был хуже, в чем он провинился?        Почему его ровесники с радостными воплями носились под его окном, гоняя мячик, а он не мог выйти на улицу, не начав жмуриться от жуткой рези в слезящихся глазах, почему с каждым днем все очертания предметов вокруг, все краски медленно скрывались в всё ближе подползающем к нему тумане? Почему именно он каждую ночь ложился спать в ожидании того, что она окажется последней, и, закрывая глаза, думал, что открыв их завтра, не увидит ничего, что в этот раз свет точно погаснет навсегда?        Подложив ладонь под щеку, Дзёно, прежде чем уснуть, долго смотрел на тусклый и расплывающийся, периодически мигающий огонек крошечного ночника, пытаясь угадать, сможет ли взглянуть на него ещё раз, и всё время боясь протянуть руку к кнопке выключения. Он приглушенно всхлипывал, вытирая слезы уголком подушки, по-детски искренне твердя самому себе, что всё это совершенно несправедливо. Что ж, став старше, Дзёно пришел к выводу, что мир вообще мало к кому справедлив — уж точно не к нему, и, возможно, так ему и надо. В конце концов, тогда он был просто маленьким глупым мямлей, и остаться таким было бы хуже всего.        И всё равно ему было сложно смириться с тем, что из него можно сделать чертову машину для убийств, однако исправить один-единственный недостаток — нельзя. Врачи лишь разводили руками и сочувственно бормотали что-то о необратимом поражении зрительного нерва. Ему было сложно принять, что уже поздно, что остаток жизни он проведет именно так — и что эта самая жизнь ему даже больше не принадлежит.        Ему было сложно просто идти вперед и пытаться и дальше искать во всем этом хоть какой-то смысл, выполнять свое предназначение, ради которого его и притащили сюда, изображать из себя защитника всех слабых и угнетенных, на которых ему было совершенно всё равно. Ему сложно было из раза в раз не поддаваться едкому, отравляющему каждую клеточку тела желанию — разрушать всё — и всех — что попадется на его пути, множить вокруг себя боль и страдания...        Но сложнее всего в конечном итоге оказалось касаться Тачихары.        Дверь комнаты только-только захлопывается за ними, а Дзёно уже роняет его на свою постель и грубо вжимает в нее, резко нависая сверху, затягивая в очередной поцелуй. Почти резко, почти грубо — но обязательно проверив, с какой высоты он будет падать, подставив руку под его затылок, чтобы не дать нечаянно столкнуться с чем-то твердым, и ни в коем случае не вкладывая в бросок никаких усилий. Когда ты раз в десять-двадцать сильнее и можешь, например, кулаком разбить на части весящую сотни килограмм бетонную плиту или без труда швырнуть ею в кого-нибудь (бывали прецеденты), по неосторожности навредить практически ничем не отличающемуся от среднестатистического человека Тачихаре проще простого. Каждую секунду нужно сохранять бдительность.        Не забывать: слишком сильный толчок к стене или резкий удар об бортик кровати — сотрясение мозга. Не забывать: чересчур крепкие объятия — перелом нижних ребер. Не забывать: туго затянутый узел на запястьях — перекрытый кровоток и последующий некроз. Не забывать, что минута-две удушья — это потеря сознания, а пять уже — клиническая смерть. Дзёно напоминает себе об этом снова и снова, пока их одежда беспорядочно летит на пол.        Он невесомо касается губами места за ухом, рядом с запутавшимся в волосах стебельком гиацинта. Мичидзо в ожидании дрожит в его руках, почти беззвучно постанывая, такой же хрупкий, как цветочные лепестки, мгновенно сминающиеся от прикосновения.        его так безумно легко сломать        Дзёно на ощупь отыскивает пряжку его ремня, которая поддается далеко не сразу: он едва не отрывает ее совсем, пока пытается расстегнуть. Отчаянное, неудовлетворенное желание вибрирует в каждой клеточке тела, нетерпение тугим узлом скручивает его внутренности — они с Тачихарой не виделись, кажется, целую вечность, и Сайгику соскучился так, что от потребности наконец сделать хоть что-то у него зудят подушечки пальцев.        Нельзя, нельзя сходу бросаться на него, нельзя терять голову, нельзя... эти бесконечные "нельзя" вьются в голове, как стая потревоженных птиц, но Мичидзо берет его лицо в ладони и целует сам, и всё, кроме его сбивающего дыхания, стремительно умолкает, уходит на второй план, становясь таким далеким и неважным. Главное — чувствовать его губы на своих губах, главное — тонуть в ускоряющемся неровном стуке его сердца.        Сегодня Дзёно готов на всё, готов выполнить любой его каприз, готов холить, лелеять и носить на руках, забыть о себе и обо всем остальном, лишь бы ему было хорошо, но Тачихара отрывается от него и произносит то, что заставляет Сайгику до боли стиснуть в кулаке ткань одеяла, так, что оно начинает рваться.        Сделай со мной всё, что захочешь ты, абсолютно всё        Говорить это таким тоном должно быть незаконно.        Можешь не осторожничать, я не хрустальный        Пожалуйста, господи, мне так тебя не хватало        ...        А если я хочу проглотить тебя целиком и съесть?        Смеясь в ответ и с притворным возмущением заявляя, что говорит серьезно, Тачихара снова целует его — быстро и игриво, мгновенно отворачиваясь, не позволяя продолжить до тех пор, пока Дзёно не ловит его запястья и не прижимает к подушке, устраиваясь на его бедрах и пригвоздив Мичидзо, уже полуобнаженного, к кровати.        Что-то не нравится? Не можешь ждать? Ну так заставь меня        В голосе Тачихары, вызывающе вскинувшего голову, звучит откровенная провокация, которую, правда, немного портит потяжелевшее от возбуждения дыхание и нетерпеливое ерзанье. Дзёно ненадолго замирает, борясь с собой, но наконец чмокает его в нос и слезает, стараясь не обращать внимания на разочарованный выдох.        Они не виделись слишком долго. Из-за одного его легкого прикосновения у Дзёно от вожделения начинает кружиться голова, и это ужасно мешает быть достаточно терпеливым с ним и быстро взять себя в руки, особенно когда Тачихара, как всегда, не слушает его, упрямо сокращая расстояние между ними, и обнимает сзади за талию, устраивая подбородок у него на плече.        Особенно когда он дерзит ему и специально дразнит, начиная, стоит Дзёно на миг отвлечься, расстегивать пуговицы на его рубашке, и шепчет что-то о том, как ждал этого момента, прямо ему на ухо, почти задевая губами, находясь так близко, что у Сайгику от его дыхания мурашки ползут по шее — и особенно, когда ни цветочный аромат, ни его одеколон всё равно не перекрывают исходящего от него, въевшегося даже в кожу запаха, который он наверняка пытался смыть перед приездом — металлического запаха чужой крови.        Худшее решение, вовсе не помогающее вернуть себе самообладание, — представлять Тачихару где-то среди темных закоулков порта, стоящего над горой трупов, растрепанного, разгоряченного боем, в окровавленной одежде и с направленным на него оружием в руках. Эту свою сторону Мичидзо почти никогда ему не показывал, но как же быстро у Дзёно появлялись бабочки в животе от одной мысли о том, что этот невинный котенок, раньше смущенно розовевший во время собраний из-за лежащей на его колене под столом ладони, такой мягкий и отзывчивый в его постели, несколько часов назад хладнокровно нажимал на курок, игнорируя чьи-то просьбы о милосердии и отчаянные крики...        Последние крупицы силы воли Дзёно уходят на то, чтобы не взять его практически без подготовки прямо сейчас.        О, как легко было бы просто отпустить себя: притрагиваться к нему не с выверенной точностью и рассчитанным давлением, словно хирург — к пациенту, а прижиматься всем телом, стискивая в объятиях так, чтобы невозможно было дышать, облизать и искусать везде, где только можно, трахать так быстро и глубоко, что у него не останется сил даже молить о пощаде — залюбить его до полусмерти и потом лениво лежать, поглаживая по спине, пока Тачихара, сорвавший голос и едва способный хотя бы пошевелиться, будет тщетно пытаться прийти в себя.        Однако Дзёно упорно отстраняет его на расстояние вытянутой руки, повторяет, что может случайно причинить ему боль, навредить, если не будет тщательнее себя контролировать, напоминает, что лучше не торопиться... Но Тачихара ластится, прижимаясь к нему, заглядывая в лицо и в который раз шепча: "Мне всё равно".        Мне всё равно        Я хочу этого        Не сдерживайся, ну пожалуйста        Разве можно ему хоть в чем-то отказать...?        Но он не похож на тех парней, что когда-то были готовы ублажить Дзёно за пару тысяч йен, тех парней, что оставались лежать в темных подворотнях и переулках у входов в дешевые бары, с булькающей в перерезанном горле кровью — не всегда при себе были наличные, а нож у сонной артерии обычно помогал заглатывать глубже. Нет, Тачихара всегда был совсем другим, до одури нежным и трепетным — его беззащитное горло хотелось невесомо целовать, вдыхая запах и тепло его тонкой кожи, и осторожно сжимать в руках, с возбужденной дрожью слыша, как часто бьется его сердце. Мягкое прикосновение губ, аккуратный полупоцелуй-полуукус, и на его шее остается маленькая отметина от зубов — сакральная метка, знак принадлежности. Клеймо.        Дзёно клеймит Тачихару собой и своей грязной, животно-сильной страстью, потому что его любовь – это не то, чего кому угодно стоило бы желать. Он не привык быть мягким и ласковым, не привык о ком-то заботиться, не привык щадить чьи-то чувства. И то, что теперь ему этого хочется, кажется неестественным, даже неправильным. Дзёно всегда был уверен, что не способен на такое. Просто не умеет по-настоящему любить. Он создан для жестокости и ненависти, для скальпелей, ржавых ножей и цепей, для кровавых разводов на полу в допросной, для звенящих в ушах криков боли, для проливаемых по его вине слез, а не для...такого.        Мичидзо нужно было бы понять это как можно скорее, но он выгибается на постели и снова доверчиво, жаждуще подставляет шею. И Сайгику не в силах отказаться от этой добровольной жертвы, опьяненный, он продолжает раз за разом касаться его кожи, такой горячей, словно под ней пульсирует солнце – этот жар обжигает кончики пальцев, и Дзёно кажется, что он почти может увидеть золотистое свечение, когда губами наощупь ищет столько раз нарисованные воображением веснушки на его ключице.        Однако, даже млея от его прикосновений, от его близости, заставляющей воздух между ними искриться от напряжения, вынуждающей сердце Дзёно болезненно быстро биться о ребра — так, словно оно вот-вот их проломит, — он не может, не имеет права забываться. Не имеет права терять контроль. Тачихара не заслуживает этого, с ним всё обязано быть по-другому: он не должен стать одной из тех игрушек, которые были сломаны и выброшены за ненадобностью, он не должен соприкасаться с живущей внутри Дзёно тьмой и видеть эту его часть во всей красе.        Освободив их обоих от остатков одежды, Сайгику укладывает обратно тянущегося, почти одержимо липнущего к нему Тачихару, настойчиво снимая с себя его руки. Не так Мичидзо стоило бы вести себя с человеком, который при звуке чужих криков не может сдержать нездоровую, восторженную ухмылку и унять сладкий трепет в груди. Он уж точно не должен ласково касаться губами его век, еле слышно повторяя, что у него прекрасные глаза, почему-то не испытывая отвращения, не отворачиваясь и не отводя взгляд. Тачихара вообще должен был бояться подходить к нему ближе, чем на два метра! Должен был...должен был относиться к Дзёно как угодно по-другому, но только не так.        Боже, Тачихара — лучшее, что вообще случалось в его жизни. Счастье, которого он, скорее всего, не заслужил.        Доставая веревку из тумбочки — от подушки до ее угла примерно три его ладони, ручка ящика на два сантиметра выше уровня кровати, веревка, аккуратно свернутая восьмеркой, лежит у стенки в левом углу, — Сайгику крепко держит Тачихару за запястье: он без труда смог сломать бы его, сожми чуть сильнее. Мичидзо надо было бы тоже переживать по этому поводу, но, стоит его отпустить, он тут же охотно — и непозволительно быстро — сам вытягивает вперед сложенные вместе предплечья, помогая зафиксировать их вместе прочным узлом, еле заметно подрагивая в ожидании, закусывая губу, чтобы скрыть слишком довольную улыбку; Дзёно уверен, знает, что Тачихара сейчас улыбается.        Связанные руки, завязанные глаза — никакой возможности применить способность, ни шанса вырваться, если бы ему этого захотелось; правда, он, судя по всему, и не захочет. Дзёно устраивается между его раздвинутых ног, поглаживая его по бедру. Ладонь скользит выше и привычным жестом ложится на горло, пока только слегка, собственнически-нежно надавливая, заставляя его в предвкушении запрокинуть голову.        Распятый на постели, словно жертвенный агнец — на алтаре, словно живое подношение для алчного, жаждущего свежей крови божества, Тачихара, такой уязвимый в этот момент, нетерпеливо поскуливающий от каждого нового прикосновения, прекрасен до боли; и в Сайгику снова просыпается застарелое, давно похороненное глубоко-глубоко внутри сожаление, которому в его жизни, казалось бы, уже не должно быть места.        как бы сильно он, черт возьми, хотел сейчас на это взглянуть        От возбуждения, яркого, мучительного, почти непереносимого, дрожат руки и сбивается дыхание. К дьяволу Париж и Рим, вот что Дзёно был готов увидеть хотя бы на миг и умереть — сразу же и на этом самом месте, если понадобится, он даже не будет колебаться. Имей он крошечный шанс стать художником, умей он создавать, творить что-то на толику такое же красивое, он запечатлел бы эту картину на тысяче полотен и увековечил бы в сотне мраморных скульптур: и не позволил бы посмотреть на это ни единой живой душе. Дзёно был бы единственным, кто мог ему поклоняться: и пусть на такое он и не способен, но всё равно охотно преклоняет колени, расцеловывая каждый сантиметр кожи Тачихары, утешающе целуя его в низ живота, пока подкладывает подушку ему под поясницу и постепенно, максимально осторожно вводит в него липкие от смазки пальцы. Раз не может любоваться им, будет исследовать любым другим доступным способом.        он так его любит, что, наверно...        Проникающие сквозь жалюзи косые солнечные лучи ложатся на кровать длинными тонкими полосками, обжигающими ему спину. Пытаясь отдышаться и вернуть себе рассудок, Дзёно ненадолго отстраняется, замедляет движение рукой, вызывая этим недовольный всхлип, и плавно ведет ладонью по груди Тачихары, пересекая их, то чувствуя проскальзывающее по коже тепло, то ныряя в прохладную тень, с наслаждением восстанавливая в памяти множество раз тщательно изученные до этого изгибы его тела, читая его почти как ряды точек, выбитых на бумаге.        Мичидзо нестерпимо очарователен: распаленный и отчаянно нуждающийся в нем, в нетерпении кусающий и без того припухшие зацелованные губы... Жалобно постанывая и пытаясь самостоятельно насадиться на его пальцы, бесстыдно сжимая их внутри себя в стремлении получить больше, Тачихара звучит до сумасшествия красиво. Дзёно не понимает, как искренность и невинность в нем могут сочетаться с этим внутренним огнем, жадно пожирающим всё на своем пути, с этой страстностью, ненасытностью, толкающей его на всё новые безумства, заставляющей по своей воле совать голову в пасть зверю.        Каждый день он видит Сайгику несущим всем вокруг лишь боль и страдания, ломающим людям конечности и вспарывающим животы, но всё равно из раза в раз счастливо прижимается к нему, запятнанному бесчисленными грехами, почему-то совсем не боясь. Заверяет в своей любви — искренним тоном, без единого оттенка лжи в голосе. Обнимает и долго целует, позволяя касаться себя руками, по локоть испачканными в крови. Не дает сомневаться, каждый раз, когда Дзёно, слыша изменения в его пульсе, сбившееся от боли дыхание, с трудом притормаживает, отчаянно пытаясь сдержаться, и спрашивает, всё ли в порядке, — с рвением самоубийцы притягивая его обратно и бесконечно повторяя:        Ну же, не останавливайся        Сделай это ещё раз        Пожалуйста, сильнее, умоляю, ну пожалуйста!        Он требует всё больше, больше, ещё больше. Связать ему руки и ноги. Завязать глаза. Заткнуть рот. Сковать его тело сложным узором из узлов и переплетающихся веревок, змеящихся по его плечам и груди и опасно стягивающим шею. Держать за горло, не давая дышать. Бить по лицу и тянуть за волосы. Не слушать просьб прекратить. Не использовать стоп-слово.        Прижимаясь к нему и закидывая его ноги себе на плечи, Дзёно, чтобы отвлечь, покрывает поцелуями его лицо, мысленно считая до тридцати, стараясь не торопиться и не причинять ему лишней боли. Стараясь не вспоминать чертово делай со мной всё, что хочешь. Но, конечно, от первого же намека на почти беззвучный стон и тихого, просящего "господи, быстрее, пожалуйста, двигайся уже, мать твою" ему бесповоротно сносит крышу.        Тачихаре всегда мало Дзёно. Дзёно всегда невыносимо мало Тачихары. Это чистое, не оставляющее ему и шанса остаться в здравом уме безумие.        Чем больше потакаешь своим желаниям, чем больше получаешь, тем большего в итоге хочется.        И Сайгику рано или поздно поддается на уговоры, и рано или поздно, забывшись, срывается, не может не сорваться, даже зная, что после будет бесконечно извиняться, аккуратно растирая ему затекшие запястья, прикладывая обернутый куском ткани лед к кровоподтекам и под болезненное шипение промакивая особенно глубокие ранки ваткой с перекисью. Пусть. Это всё будет потом, ещё очень-очень не скоро, а сейчас Тачихара под ним подается навстречу и упрашивает, беспорядочно молит его то ли остановиться, то ли продолжать, всё сильнее задыхаясь и путаясь в словах, уже неспособный связно разговаривать, и внутри него умопомрачительно горячо, а его вскрики и стоны звучат лучше любой музыки.        В руках Дзёно он превращается в диковинный музыкальный инструмент, в струны арфы, послушно колеблющиеся от самого легкого прикосновения пальцев. Ему всегда нравилось дразнить Тачихару, медлить, заставлять изнемогать, мучаться от неудовлетворенного желания — но его собственное терпение истощается от этого куда быстрее. В местах соприкосновения их тел зарождается невыносимый жар, распространяющийся всё дальше, расползающийся под кожей Дзёно выше, на грудь и шею, опаляя лицо, и Сайгику поверхностно, рвано дышит, едва не падая от перенапряжения в мышцах. Он еле сдерживается, чтобы оставаться на месте подольше, не начинать двигаться ещё быстрее, пытаясь отвлечься на всё, что приходит в голову — и совершенно с собой не справляясь, — хоть на недописанный отчет, хоть на подробности начинающегося с завтрашнего дня расследования, лишь бы не сделать Тачихаре по-настоящему больно. Ему не стоит знать, насколько Сайгику теряет рассудок от одной капли крови — особенно его крови — на губах, как сильно ему на самом деле нравится, когда Тачихара содрогается от боли, насколько заводит звук его плача и упоительно сладкий вкус его слез. Он так хотел бы защитить Мичидзо от всего, что может его ранить, спрятать от жестокости мира, всегда бывшего безжалостным к Дзёно, завернуть в три слоя защитной пленки, лишь бы уберечь от любых опасностей и невзгод, чтобы ему не пришлось сталкиваться с тем же самым, — но больше всего от себя самого. И своего нестерпимо сильного желания услышать его крики, заставить его кричать.        Мичидзо достоин всей любви и заботы, какие только можно выразить, самого трепетного отношения — он заслуживает намного большего, чем кто-либо другой из людей, встреченных Дзёно на его жизненном пути: и, увы, сам он не способен этого понять. Тачихара ищет совсем иного — адреналина, риска, опасности, к которым его влечет сильнее, чем мотылька к огню.        Только так он может позволить себе ни о чем не думать; Сайгику всем телом ощущает, как что-то щелкает в его сознании, как хоть немного расслабляются мышцы, как неуловимо меняется сердечный ритм, стоит взять его за шею и чуть-чуть, даже совсем легонько сжать. Как он наконец перестает контролировать частоту вдохов и выдохов и не напрягает боковое зрение, по привычке непрерывно следя за обстановкой в комнате, как мгновенно с облегчением сдается и позволяет Дзёно заломить ему руки и нависнуть сверху.        Тачихара сам ищет боли — и Дзёно по-прежнему не в состоянии ему отказать.        Он останавливается на секунду, давая и себе, и Тачихаре сделать вдох — честно говоря, это нужно в первую очередь самому Дзёно — и как только Мичидзо пытается открыть рот, звонкий и совершенно неожиданный удар по лицу вырывает из его груди приглушенный вскрик. Тихо, почти незаметно шевельнувшийся где-то в подсознании страх, что это было слишком, растворяется вместе с выдохнутым Сайгику в губы "ещё", и он, оставив легкий поцелуй на горящей щеке, подчиняется. Он должен услышать это ещё хоть раз.        И Дзёно продолжает. Бьет сильнее, запускает руку ему в волосы, оттягивая без какой-либо жалости, целует глубоко и развязно, кусаясь до крови, буквально выбивает из него всё новые и новые стоны.        Он снова и снова задавался одним и тем же вопросом, и однажды всё же спросил об этом Тачихару, взмокшего и усталого, ещё без одежды сидящего рядом на скомканном одеяле, с бинтом, зажатым в зубах — он заново перематывал себе предплечье, пару часов назад задетое пулей.        А если я однажды не смогу остановиться?        ...        Он помнит, как Мичидзо негромко рассмеялся в ответ.        Мне это и не нужно        В его тоне на долю секунды проскользнуло что-то странно обреченное, еле уловимый оттенок грусти, но он тут же бесследно пропал, когда Тачихара, внезапно обернувшись, улегся на Дзёно, устраивась подбородком у него на груди.        Я хочу, чтобы ты не контролировал себя        Хочу, чтобы ты был грубым        Хочу увидеть, на что ты способен        ...        Это такой соблазн — хоть перед кем-то не притворяться. Ненадолго, пусть всего лишь на пару секунд или часов, поверить, что его могут принимать таким.        Только растворяясь в Тачихаре настолько, чтобы не ощущать больше ничего, Дзёно не слышит идиотского внутреннего голоса, повторяющего, что, несмотря на всё, чего он добился, он всё ещё жалкий, бесполезный, и его существование — гребаная ошибка, которую следовало бы исправить как можно скорее. Когда в твоих руках судьба другого живого существа, ты уж точно не чувствуешь себя слабым.        Когда твои пальцы сжимаются на чужом горле, все мысли становятся неважными. О чем вообще можно думать, когда здесь и сейчас Тачихара дрожит, рефлекторно пытаясь сделать вдох, но всё равно как в бреду подается навстречу, усиливая давление и неразборчиво бормоча что-то немеющими от нехватки воздуха губами, и, когда ему наконец дают вдохнуть, обессиленно падает обратно на кровать, — и неконтролируемая дрожь не прекращает сотрясать его ещё некоторое время.        Она очаровательно быстро превращается в откровенно предвкушающую, пока Дзёно в ожидании поглаживает его над ключицей, наслаждаясь тем, каким лихорадочно быстрым становится его пульс под ладонью, и снова надавливает, заставляя Мичидзо подавиться стоном. Сайгику как зачарованный следит за ним, ловя каждый звук, каждое еле заметное движение, каждый удар сердца — интересно, сколько он ещё сможет выдержать? — и снова затыкает его рот требовательным поцелуем, чтобы не только слышать, но и чувствовать любую его попытку дышать, любой зарождающийся в его груди крик. Ему хочется довести Тачихару до предела, до потери сознания, почти до безумия, до того, что имя Дзёно будет единственным словом, которое он сможет вспомнить, узнать, что ещё он сумеет вынести; и вернуть обратно, чтобы он не мог никуда сбежать от него — от всего, что они пока не успели сделать.        Чужая зависимость, чужая абсолютная беспомощность — самое сладостное чувство, которое только можно представить. Хриплое дыхание, слабеющее под его хваткой. Стихающие мольбы о пощаде.        Он невольно вспоминал это каждый раз, когда Тачихара часами, почти не двигаясь, лежал в его руках посреди своей старой квартиры — в те времена, когда его, вчерашнего ребенка, порой наивного и до сих пор чересчур впечатлительного, только приняли в мафию, а Дзёно ещё не успели поймать на тайных визитах к нему — и безжизненно приподнимался по его просьбе, давая снять с себя испорченную на задании одежду и вытереть грязь со своей кожи влажным полотенцем.        В такие минуты он не говорил ни слова, только подавленно теребил позвякивающую на шее цепочку и позволял Сайгику самому озвучить, что случилось, и ласковым тоном уточнить, справился ли он без посторонней помощи и хорошо ли спрятал трупы. Молчаливый кивок в ответ, нервное вздрагивание под гладящей его спутанные волосы ладонью, и снова наступала тишина. Рано или поздно Тачихара наконец успокаивался, убаюканный безмолвием, которое никто из них больше не нарушал, и засыпал, так и оставляя голову у Дзёно на коленях. А Дзёно, тихо выпутывая маленький осколок какого-то камня или застрявшую веточку из рыжих прядей, оставленный наедине со своими мыслями, продолжал испытывать странное сожаление — даже не о том, что Мичидзо приходилось делать, а... Сайгику не произносил этого вслух и едва ли когда-то расскажет Тачихаре об этом. О непередаваемой прелести того момента, когда лезвие вспарывает чужую плоть. О чарующем ощущении — жизни, затухающей на кончике ножа. О том, чего Мичидзо, увы, мог бы и не понять и не разделить с ним.        Он не станет спрашивать, но как бы он хотел знать, что чувствует Тачихара, выпуская пулю кому-то в лоб или перерезая в драке чью-то глотку. Испытывает ли он удовлетворение? Азарт? Удовольствие? Дрожат ли от перевозбуждения его руки?        Дзёно готов отдать всё, лишь бы оказаться рядом в этот момент и послушать, как будет звучать его сердце, слизать дорожку чужой крови с его губ и позволить приставить окровавленный нож к своей шее. Он бы дал Тачихаре оседлать себя и двигаться в том темпе, в котором он захочет, вплотную прижимая лезвие, чтобы оно задевало и царапало его кожу при каждой попытке пошевелиться, и умереть в итоге от его рук было бы...черт... Сайгику прижимается к нему сильнее и обводит языком мочку уха, задевая сережку-гвоздик. Пожалуй, это было бы лучшим, чего он мог ждать от жизни.        Впрочем, что бы Тачихара ни ощущал, от каких бы чувств он ни бежал, судя по всему, здесь и сейчас, и всякий раз, когда Дзёно касался его так, ему и правда удавалось от всего этого спрятаться — от того, что самому Дзёно хотелось в нем обнажить и безжалостно вытащить на свет.        Во рту остается металлический привкус, и Сайгику перебивает его очередным поцелуем. От одного из его прикосновений, чуть более болезненного, Мичидзо внезапно скулит на какой-то особо высокой ноте, так, что дрожь возбуждения прошивает Дзёно до кончиков пальцев.        Жар становится всё нестерпимее, концентрируясь и пульсируя в голове, виски сдавливает, щеки горят, и если он не сможет выплеснуть наружу это чувство, точно сойдет с ума. Он на грани чертовой катастрофы.        Тачихара до безумия теплый, такой нежный и такой настоящий, что от него просто невозможно оторваться.        Тачихара его слабость. Его ненормальная зависимость.        Тачихара просто...        "Сделай со мной всё, что захочешь"        ...заставляет его забывать о существовании всего остального мира.        ...        Дзёно ускоряется, смыкая зубы на его плече, ближе к основанию шеи.        "Всё, что захочешь," — звенит у него в голове.        Ему хочется большего, хочется, чтобы Тачихара кричал громче, захлебывался криками и рыданиями, чтобы сильнее извивался под ним, чтобы его ногти, царапая спину, впивались глубже, раздирая плоть до костей, хочется кататься по полу, терзая друг друга, как дикие звери. Ему хочется кусать Тачихару так, чтобы рот наполнялся кровью, хочется откусывать кусочки, вгрызаясь в его тело, и глотать их целиком, чувствуя, как обжигающе горячие комки мяса проскальзывают по пищеводу в желудок. Съесть его, сожрать целиком, поглотить без остатка. Слиться с ним воедино и сгореть в его пламени. В пламени своего личного солнца.        Он так его любит, что...        пожалуйста, хватит        ...        Он поднимается выше, исступленно целуя и прикусывая везде, где может дотянуться, беспорядочно оставляя синяки на нежной, дурманяще-сладкой коже, стискивая горло Тачихары, с обожанием чувствуя под пальцами пульсацию крови в его жилах, зачарованно слушая его жалобные, почти беззвучные всхлипы, его тяжелое, прерывистое дыхание, и, о боже, как же красиво, потрясающе, восхитительно это звучит. Если надавить чуть сильнее...        дзёно, мне больно        ...        В ушах гремит пульс — Дзёно не понимает, чей именно, его или Тачихары, и заглушает его голос, что звучит слишком хрипло и слабо, еле различимо, и Сайгику нравится, о, как же ему это нравится, и если надавить чуть сильнее, то...        д-дзёно!!!        ...       

...то что же будет потом?

Дзёно слышит отвратительно громкий, звучащий совершенно неправильно хруст. И Мичидзо под ним...        ...перестает двигаться. Сайгику всё ещё машинально держит его за горло, теперь — удерживает за горло, потому что голова Тачихары расслабленно повисает, тяжелея в руках. Они сами собой разжимаются, и он падает, не пытаясь подняться самостоятельно, не реагируя на оклики.        Он так его любит, что, наверно, убил бы.        На несколько секунд Дзёно, сам не заметивший, как оказался где-то в углу, с силой вжавшимся в металлическую перекладину кровати, прекращает ощущать свое тело.        Он просто забывает, как им управлять, пару раз промахиваясь в попытке найти Тачихару и врезаясь в стену, и хватается за него, как утопающий за спасательный круг, щупая пульс на шее, но почти не чувствуя даже собственных онемевших ладоней, потом, бросив эту затею, просто прижимается ухом к его грудной клетке — Сайгику никогда не верил в богов, но сейчас он молится, молится всему, чему только может: Богу, небесам, вселенной, медикам их отряда, — что он ошибается, что сердце Мичидзо ещё бьется; но его стремительно затихающий, неритмичный стук становится всё медленнее, медленнее и медленнее, превращаясь в еле уловимое трепыхание...        Пока через пару ударов не умолкает совсем.        Наступает неестественная, давящая на барабанные перепонки тишина — настолько абсолютная, что он может услышать тонкий звон, писк, как у неисправного монитора, раздающийся внутри головы: он почти физически чувствует помехи в сигналах нейронов.        Белый шум, заглушающий мысли.        Дзёно не может сделать ни вдоха.        Дрожащими пальцами он пытается развязать ему руки, отчаянно дергая и в итоге просто обрывая веревки, что остаются висеть на запястьях Тачихары странными грубыми браслетами. Этого не должно было случиться, это не может быть правдой: он просто без сознания, он очнется, его ещё могут спасти, всё будет в порядке — Дзёно надавливает Тачихаре на грудь, выдыхает в рот воздух, стараясь придумать, как позвать на помощь, и одновременно вспомнить нужный ритм: сколько нажатий, сто или сто двадцать в минуту? он сбивается со счета и начинает снова, и снова, и снова, делает искусственное дыхание, массаж сердца, то порываясь ускориться ещё больше, почти не чувствуя времени, то начиная лихорадочно трясти его, чтобы привести в себя, то бросаясь до головной боли вслушиваться, чтобы заметить у Мичидзо хоть маленький намек на пульс.        Но слышит лишь треск, похожий на тот, который стоит в ушах человека, уже проваливающегося в холодную воду сквозь слишком тонкий лед. Треск костей под перекрещенными над солнечным сплетением Тачихары ладонями.        Дзёно виновато отдергивает руки, так быстро, словно может обжечься. Скорее всего, из-за чересчур сильного давления он сломал ему ребра. И даже если и так, это уже неважно — потому что ничего не помогает.        Дзёно ласково окликает его ещё раз — ещё, кажется, сотню раз, и подводящий его голос срывается всё больше, опасно приближаясь к той грани, за которой начинается истерика...        ...но Тачихара по-прежнему остается лежать на подушках: тихий, обмякший — увядающий цветок со сломанным стебельком.        Дзёно опять тянется к нему, желая ещё раз встряхнуть, привести в чувство, убедиться, что правда каким-то невероятным образом ошибся, и с ним на самом деле всё хорошо, и сейчас Тачихара поднимет голову, рассмеется и уронит его на постель, утягивая к себе в объятия — однако он продолжает лежать молча, отвратительно неподвижно, и рука Сайгику, на несколько секунд повиснув в миллиметре от его плеча, слабеет и бессильно опускается на колени. Он не сразу решается снова притронуться к нему.        я не хотел этого        я же не хотел этого, да...?        Кажется, что одним своим прикосновением Дзёно может запятнать его, осквернить — но разве уже может стать хуже...?        Он, едва дыша, пересиливает себя и тянется к Тачихаре, ощупывая его лицо, невесомо касаясь губ и подбородка, по которому из приоткрытого рта стекает ниточка слюны, стирает её и движется дальше, поглаживая щеки. Стянув с него повязку и сняв с переносицы пластырь, Сайгику осторожно закрывает ему глаза и, на пару секунд прервавшись из-за слишком сильной дрожи в руках, медленно проводит ладонью вдоль всего его тела, находя всё новые отметины — доказательства своей вины.        Царапины и ссадины. Впадинки-полумесяцы, оставленные его ногтями на вывернутой под неестественным углом шее и на бедрах. Кровоточащие следы зубов, беспорядочно тут и там расцветающие на коже — пересекающие ключицы, отпечатавшиеся на груди и животе, плотно покрывающие истерзанное горло, на котором не осталось живого места. Дзёно прослеживает указательным пальцем — так бережно и аккуратно, словно Мичидзо ещё можно сделать больно — особенно глубокий укус под ребрами, продолжающий сочиться кровью. И с бесконечным омерзением к себе чувствует, как рот снова наполняется слюной. Он тяжело сглатывает и опять оглаживает это место.        Тачихара до сих пор такой теплый.        Его волосы всё ещё приторно-сладко пахнут цветочной пыльцой. Дзёно кажется, если он отстранится, если перестанет вдыхать этот аромат, больше не сможет дышать вовсе. Он поддается соблазну коснуться Мичидзо, и теперь не в состоянии разжать руки и отпустить его из осторожных объятий — он не переживет, точно не переживет этого, как цветы не переживают разлуку с беспомощно гниющими в земле корнями.        Сайгику медленно спускается по шее Тачихары, губами повторяя весь тот маршрут, что привел их обоих в точку невозврата, извиняясь за каждую отметину, каждую секунду причиненной боли. Он не помнит, касался ли его до этого хоть вполовину так же нежно, но сейчас Тачихара кажется таким же эфемерным, как песок, утекающий сквозь пальцы — тронь его чуть сильнее, и он рассыплется золотистой пылью и унесется вдаль, подхваченный западным ветром, оставив после себя лишь мимолетное ощущение тепла на коже.        Легчайшие, словно капли весеннего дождя, поцелуи, поглаживания осторожнее, чем первые прикосновения матери к новорожденному дитя. Бессмысленная ласка, канувшая в Лету, впервые не получившая ни ответа, ни поощрения, больше не нужная никому, кроме него самого.        Дзёно приподнимает Тачихару с кровати, мягко укачивая в кольце рук, расцеловывая его щеки и зарываясь лицом в волосы, бессвязно и нежно мурлыча какую-то мелодию. Возможно, ту, что пели ему когда-то в далеком детстве, или, может, ту, что он забывал отключить в наушниках, засыпая.        пускай его сон ничто не тревожит        Снова коснуться, осторожно и без спешки, всех чувствительных мест, где Дзёно любил дотрагиваться до него, чтобы оживить в сознании эти драгоценные воспоминания, сберечь их, сохранить нетленными как можно дольше. Во сне Мичидзо всегда казался ему особенно милым: тихо посапывая и порой что-то бормоча сквозь дрему, он по-детски цеплялся за всё, что попадалось под руку, обнимая и укладывая сверху голову, — за сбившееся одеяло, подушку, за Дзёно, нагло закидывая на него руки и ноги и будя его этим посреди ночи. И, хотя это сначала сильно ему мешало, Сайгику понял, что, когда Тачихара был на задании, без него, свернувшегося калачиком под боком, и ровного стука его сердца уснуть никак не получалось.        А как тогда ему засыпать теперь?        ведь Тачихара больше никогда не проснется, так?        В этот миг его уже нет рядом. В постели с ним лежит всего лишь сосуд, пустая оболочка, то, что остается от куколки, когда появившаяся на свет бабочка расправляет крылья и улетает навсегда.        Тачихары больше...        его больше не...        Эта мысль, окончательно нагнав его, многотонным грузом придавливает к земле. Дзёно упускает тот момент, когда его покидают остатки самообладания, а белый шум в ушах становится слишком громким. Если эта фраза будет до конца облечена в слова, он уверен, он полностью потеряет рассудок.        не продолжай        Подняв Тачихару с постели, порывисто дернув на себя, Сайгику, загнанно, рвано дыша, как бросающееся на прутья клетки дикое животное, сильнее сжимает его в объятиях — до жалобного хруста сломанных костей. Голова Мичидзо запрокидывается назад, безвольно мотаясь из стороны в сторону, тело, ставшее вдруг тяжелым и неповоротливым, восковой куклой повисает в его руках.        Плечи Дзёно неконтролируемо дрожат.        Он обнаруживает себя приглушенно, почти беззвучно истерически смеющимся.        Да, Тачихаре стоило бы понять это намного, намного раньше: что любовь Дзёно — это удавка, медленно затягивающаяся на его шее, топор, занесенный над его головой заботливыми руками палача. Это мина, скрытая на цветущем лугу среди густой травы, на которую уже наступили ногой. Любовь Дзёно — это яд, тихо и смертоносно расползающийся по венам. Может быть, Тачихара был обречен ещё с того момента, когда пальцы Сайгику впервые сжались на его горле. Может, у него никогда и не было выбора.        Может, они оба были приговорены с самого начала.        Одна рука обвивает его талию, другая поддерживает под спину. К чему теперь притворство, к чему самоконтроль, что они уже изменят? Перед кем ему прикидываться? Может, Тачихара просто слишком близко подошел к краю пропасти и не мог рано или поздно не сорваться вниз. Если уложить его голову себе на плечо, кажется, что Мичидзо снова его обнимает. Если устроить его на кровати и прижаться к нему сверху, кажется, что он всё ещё отзывается на каждое движение, всё ещё подается ближе к Дзёно, — и внутри него по-прежнему влажно и горячо. Сайгику переплетает его расслабленные пальцы со своими. Может быть, это была их общая роковая ошибка.        Но, когда ты пытаешься поймать голыми руками прекрасную бабочку, стоит быть готовым к тому, что ее хрупкие крылышки рассыплются от прикосновения и она больше никогда уже не взлетит. Нужно сразу осознавать, что она скоро погибнет, в агонии обессиленно волочась по земле, жалкая и искалеченная, или окончит свою жизнь на булавке под стеклом, перед гибелью так и не увидев неба.        по твоей вине        не думай об этом        Он должен был это понять и не позволять себе даже приближаться к Тачихаре. Держаться на максимальном расстоянии, ни за что к нему не привязываясь и уж тем более — не давая ему ни малейшего повода в себя влюбиться. Но как было это сделать, когда его сердце так интригующе сбивалось с ритма при виде Дзёно, к ужасу в голосе почему-то примешивалось неподдельное восхищение, когда он на секунду переставал дышать от простого прикосновения к плечу... Когда он был таким...таким...        Дзёно жадно жмется к Тачихаре, теряясь во времени и пространстве, — ядовитая змея, кольцами сдавливающая свою жертву, паразит, отчаянно цепляющийся за хозяина и высасывающий из него последние соки. Ему недостаточно. Ему хочется проникнуть так глубоко, чтобы достать до сердца. Ему хочется забраться Мичидзо под кожу и остаться там, медленно срастаясь с ним, чтобы больше не существовать, потерять себя, навсегда спрятавшись от внешнего мира.        Того, в котором он — чудовище, никогда не имевшее души. Никогда не умевшее и не пытавшееся любить. Вероятно, он и правда этого не умел, но старался... Впрочем, кого это уже волнует.        Дыхание предательски перехватывает. Впервые в жизни Дзёно задумывается, что эпитет "бесчувственный монстр" ему тоже не так уж нравится. Если он правда ничего не чувствует, почему же тогда сейчас ему так больно?        Писк в голове напоминает звук неисправного монитора. Или звук пульсометра, зафиксировавшего остановку сердца.        беги        прячься        не думай        Он остервенело вгрызается Тачихаре в основание шеи, стискивая челюсти так, что их сводит — лишь бы унять проклятое жжение в глазах, лишь бы рассосался чертов комок, стоящий в горле, — но это не помогает, конечно, не помогает, и Дзёно с трудом ослабляет давление, только когда его зубы натыкаются на кость ключицы.        что ты делаешь        забудь        не продолжай об этом думать        Перед глазами в темноте фантомно вспыхивает и мигает что-то красное — как тревожный огонь сигнализации.        Во рту остается большой кусок кожи и плоти, который он машинально продолжает пытаться разжевать, старательно концентрируясь на этом ощущении, — лишь бы не думать, лишь бы занять чем-то свое тело и голову, — сильнее сжимая зубы, до болезненной судороги в мышцах и невозможности открыть рот, и проглатывает, давясь сырым мясом. От обилия крови, стекающей по пищеводу, его начинает мутить, но она всё ещё кажется ему противоестественно, пьяняще до беспамятства, сладкой. Это ведь кровь Тачихары, в конце концов.        Мигание тревожной красной лампочки и вой сирены где-то на задворках сознания разрастаются, заполняют собой черепную коробку. Он чувствует себя заключенным, обнаружившим, что дверь камеры больше не заперта. Заключенным, сидящим на полу посреди коридора под плач и рев охранной системы.        Зверь внезапно проломил прутья своей клетки.        беги        Пусть даже так, Дзёно любой ценой продлит мгновения их мимолетной, подходящей к финалу близости, оставит себе хоть какую-то частичку Тачихары, не позволит ни смерти, ни кому-либо другому так просто отнять его. Мичидзо должен принадлежать ему и никому больше.        Поцелуй, жалкое извинение за всю причиненную боль и всё, что он собирается делать дальше, укус в то же самое место — шея, плечи, грудь, неважно, он может попробовать всё, — медленно становящийся всё глубже, тихое чавканье рвущейся ткани, в которой вязнут зубы... распробовать солоноватый привкус на языке, зализать новую оставленную им рану и повторить всё сначала — и слезы, текущие по лицу, удобно оправдать тем, что он глотает не жуя и ему просто становится нечем дышать.        С каждым очередным сладковатым кусочком, исчезающим в желудке, с каждым нетерпеливым движением внутри Тачихары Дзёно всё мучительнее чувствует голод. Не физический, нет, не будничное желание что-то съесть — скорее, в его груди вместо сердца, под ребрами, ютится черная дыра, постепенно поглощающая его самого, жаждущая, требующая чего-то, что сможет заполнить ее. Ведь тот, кто раньше пробирался туда, хоть немного отогревая ее своим теплом, пробуждая в ней остатки чего-то человеческого, уже...        как он вообще мог оставить тебя...?!        Наверно, Дзёно не стоило думать, что эта иллюзия будет длиться вечно, что он не проснется однажды от лживого, долгого-долгого, сладкого и мягкого, как сахарная вата, сна, чтобы очнуться в бесконечном кошмаре.        ведь вся твоя жизнь и была этим кошмаром, не так ли?        Дзёно должен, обязан получить от него всё, что только может, ведь этот миг — его последний шанс чувствовать Мичидзо рядом с собой, насытиться им про запас. Он чувствует себя так, словно прикасается к святыне — отравляя и оскверняя, варварски разрывая мясо руками и запихивая в рот, алчно слизывая капли, стекающие по пальцам. Кровь и плоть, таинство причастия; только вот грехи его никогда и никем не будут отпущены.        Дзёно хочется сбежать как можно дальше отсюда, но он не помнит, понятия не имеет, зачем и куда. И ему хочется остаться в этой крошечной комнате, в этом мгновении, где голова Тачихары покорно запрокидывается, снова открывая шею для укусов, где его кровь заполняет рот и попадает в нос, мешая дышать, — навсегда.        Его ребра, уже наверняка потрескавшиеся не один раз, беззащитно, уязвимо торчат, в нескольких местах выпирая из грудной клетки наружу, и Дзёно благоговейно, почти фанатично обводит их ладонью, погружая ее чуть глубже. Смог бы он достать себе его сердце, если бы захотел...? Присвоить себе?        Впрочем, оно и так принадлежит ему. Весь Тачихара теперь — только его.        Куда он от Дзёно может уйти?        Он сажает Мичидзо на себя, отклоняясь назад — его тело податливо следует за Сайгику, его губы мажут по скуле и задевают шею, и они оба падают на кровать. Тачихара валится на него, придавливая сверху.        У Дзёно, удерживающего его за пояс, кружится голова. Ему душно, каждую порцию воздуха с усилием приходится проталкивать в легкие, лишь бы дыхание не сбилось и не пришлось замедляться и останавливаться, лишь бы можно было продолжать это, пока возможно, быстрее и жестче, окончательно послав к черту любую сдержанность. Тачихара, мягкий, бескостный, непривычно покорно виснет в его руках, тыкаясь кончиком носа ему в плечо, его волосы лезут в лицо, руки безвольно покачиваются вдоль тела, и Дзёно трудно одновременно следить, чтобы Мичидзо не упал, и стискивать его бедро свободной рукой, и желательно всё же не прекращать дышать...        И тут он чувствует струйку крови, змеящуюся по ноге — она капает с бедра Тачихары, и это внезапно отрезвляет его, как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо. Тревожные лампочки, надрывающиеся от визга в его голове, не выдерживают и взрываются, разлетаясь на мельчайшие осколки. И опять становится тихо. Слишком тихо. Он никак не может вспомнить, в какой момент позволил этому случиться, и его пробирает озноб. Никогда, никогда раньше всё не доходило до таких травм. Это же не могло произойти ещё до того, как он... Дзёно бы заметил, что что-то не так, правда? Он же не мог причинить ему столько боли, не поняв этого, не обратив внимания на его состояние?        "Мог. И сделал," — услужливо подсказывает его разум.        ты же не забыл, по чьей вине он...?        не забыл ведь, да?        На грани восприятия что-то еле слышно шумит, усиливая головную боль, но у него не выходит сконцентрироваться. Кровь тем временем всё течет по внутренней стороне бедер, а теперь и по груди, стекая на живот — к его голой коже прижимается участок тела, обезображенный глубокими рваными ранами со свисающими из них ошметками плоти, склизкими и сырыми, и несколькими выпирающими наружу, задевающими и царапающими его острыми сколами костей, и в наступившей тишине, сквозь собственное прерывистое дыхание, он слышит влажное хлюпанье, с которым расползается между ними кровавая лужа, струится по животу, бокам, просачиваясь под спину. К горлу вдруг подступает тошнота. На мгновение Дзёно кажется, что он находится в ловушке — он едва не сбрасывает Тачихару с себя, и не сразу додумывается применить способность и рассеяться в воздухе.        Возникнув уже на другой стороне кровати, он какое-то время сидит, тяжело дыша, осторожно придерживая Мичидзо, перекатившегося вслед за ним из-за резкого движения, и ощущает отвращение вперемешку с мучительно грызущим чувством вины — в том числе за то, как только что отреагировал. И, конечно, за то, что Дзёно с ним...        Боже, что он вообще творит?!        Тихий, мерзкий рациональный голосок в его голове — которому стоило бы проснуться намного, намного раньше, черт его подери, и предотвратить это всё — ехидно нашептывает, не замолкая ни на секунду:        ты знаешь, что ты натворил, дзёно        ты и сам прекрасно знаешь        это изнасилование и убийство        изнасилование, убийство и надругательство над телом        никто не поверит, что было по-другому        никто уже не поверит ТЕБЕ        Дзёно проводит рукой по лицу, сначала слегка, а потом трет всё сильнее, до болезненности, размазывая кровь и слюну вокруг рта по подбородку и щекам. И порывисто залепляет самому себе размашистую пощечину. В ушах начинает звенеть. Однако голос не затыкается.        как ты собираешься скрывать то, что сделал?        вас видели вместе, на нем сотни твоих отпечатков, отчетливых следов зубов и образцов ДНК        вокруг штаба куча камер, просто так избавиться от тела не получится        да даже если получится — тебя и без подозрений в убийстве будут искать, чтобы посадить за дезертирство, а если тебе так сильно повезет, что не найдут...        Конечно, всё это правда. Но те рациональные, циничные мысли, которые он воспринял бы всерьез в любой другой ситуации, кажутся ему почти богохульством, когда Тачихара всё ещё лежит рядом с ним на боку, привалившись к его бедру, в той же позе, в которой Сайгику его уронил, беспомощный, уже неспособный возразить. Как Дзёно может просто избавиться от него, оставить одного на произвол судьбы, выбросить, как ненужную вещь?!        Под окном, вдребезги разбивая хрупкую тишину, раздается шумное шарканье чьих-то шагов и приглушенный разговор по трещащей от помех рации. Наконец понявший, что же всё не давало ему покоя, Дзёно загнанно дергается, потом, сжавшись посреди кровати, замирает, как вор-карманник, схваченный за руку на месте преступления, едва не бросившись воплощать два противоречивых и совершенно глупых порыва — отпихнуть Тачихару от себя, одновременно отпрыгнув как можно дальше, словно это убедит кого-то в его непричастности, и броситься зажимать ему рот. Как будто в этом ещё есть хоть какой-то смысл.        Кто-то из рядовых солдат, совершенно ничего не подозревающий и даже не думающий поднять голову, лениво плетется, позевывая и еле переставляя ноги, с щелканьем зажимая кнопку рации, по привычному маршруту дежурного дневного обхода, напоминая Дзёно, где он находится, вырывая из ощущения, что всё снаружи просто куда-то исчезло и перестало существовать. Произошедшее никак не отразилось на внешнем мире, безжалостном и равнодушном, и что бы сейчас не творилось у Сайгику внутри, люди, отделенные от него оконным стеклом, просто продолжали жить как ни в чем не бывало, отлынивать от работы, болтать по абсолютно не предназначенной для этого внутренней связи — и продолжат и дальше. А он... Сжимающиеся в волосах пальцы дергают их настолько сильно, что почти вырывают несколько прядей. Рука соскальзывает, и его ногти вспарывают кожу и оставляют на лице кровоточащие борозды, которые тут же начинает жечь. Как же сильно ему хочется прекратить думать, чувствовать, вообще существовать, только бы не...        уже поздно        если ты сбежишь, ты всё равно сгниешь, дзёно        и через пару месяцев просто сдохнешь в какой-нибудь канаве, как бешеная собака        впрочем, возможно, ты уже давно гниешь изнутри?        От его резкого движения Тачихара соскальзывает и безвольно падает на спину. Дзёно кладет руку на запястье Мичидзо, оставшееся лежать на груди, стараясь не задевать оставленные его зубами раны. От вкуса крови во рту его мутит.        Он начинает понимать то, что давно уже смутно теплилось на задворках подсознания, но упорно ускользало от необходимости быть озвученным даже в его мыслях — он не может туда вернуться. Он не сможет когда-либо ещё раз встретиться лицом к лицу, заговорить с кем-то, неважно с кем — он просто уже не способен на это. Только не он, не то изломанное, озлобленное существо, пытающееся притворяться человеком, но после своих попыток оставляющее за собой лишь пепел и выжженную дотла землю.        Невозможно прятаться от себя вечно.        Дзёно сильнее стискивает запястье Тачихары, но уже не может ощутить успокаивающего биения жилки под пальцами.        ты ведь знаешь, что тебе грозит за всё, что ты сделал        и на этот раз вряд ли кто-то тебя прикроет        Да, однажды он уже избежал петли, выиграл у смерти, неустанно преследовавшей его свистом пролетающих мимо пуль, шепотом недовольных его руководством членов банды у него за спиной, воем полицейских сирен и оглушительной тишиной после зачитанного ему приговора, — немного времени; но, возможно, всё это время Дзёно проживал в долг.        Однако смерть Тачихары — впервые употребив это слово, пусть и мысленно, по отношению к нему, Сайгику невольно содрогается — не оставляла ему ни единого шанса. Его участь уже решена. Они были связаны слишком крепко, и сейчас невидимая тяжелая цепь между ними стремительно разматывается, готовая в любой момент потащить Дзёно к обрыву вслед за Мичидзо. Рано или поздно она неминуемо дернет его с такой силой, что он не сможет ничего этому противопоставить и так или иначе сорвется и упадет. Умрет ли он сам или будет казнен, не так важно. Потому что на самом деле... они оба уже покойники.        Сорванный цветок уже мертв, пусть сам ещё этого и не знает.        Убив Тачихару, Дзёно уничтожил и самого себя.        Поправив его растрепанные волосы и убрав упавшую на лоб прядь, Сайгику невольно задумывается, надолго застыв на одном месте и машинально поглаживая Мичидзо по щеке.        Что ждет его там, куда он отправится?        Бесконечная темнота и пустота или же умиротворение и спокойствие? Сладкая дрема или нескончаемые блуждания среди призраков прошлого? Рай, ад или новый круг перерождений?        Смерть была для Дзёно словом привычным и понятным, хорошо знакомым, оставляющим на языке сладковатый привкус крови и горечь пепла, звучащим как отчаянные крики, лязг металла, грохот выстрелов и хруст ломающихся костей, но он едва ли хоть раз по-настоящему серьезно испытывал интерес к тому, что будет после нее. Это "после" манило и тревожило — раньше он не ставил под сомнение, что там не будет ничего, но теперь эта неизвестность, подкравшаяся к нему слишком близко, навевала странные мысли: о чем-то смутном, тоскливом и бесконечно тихом — ведь он наконец перестанет слышать стук собственного сердца в ушах; бескрайние поля с высокой травой, стелющиеся по земле туманы, ручейки с беззвучно бегущими вдаль темными водами, паучьи лилии, покачивающиеся на их берегах без единого дуновения воздуха...        А может, там и правда не будет вообще ничего. Или Дзёно просто переродится в червяка.        Никто на свете не даст ему ответа на этот вопрос.        И теперь единственное, что он может сделать для Тачихары — последовать за ним, где бы он не оказался, и разделить с ним всё, что бы его ни ждало. А если ему это не нужно... что ж, Сайгику так или иначе уже не достоин жизни.        Единственное, чего ему осталось желать — быть похороненными в одной могиле. Медленно разлагаясь в уютной тесноте гроба, стать одним прахом, смешаться друг с другом так, что уже невозможно будет их разлучить, и вместе забыться спокойным вечным сном до скончания времен, укрывшись плотным земляным покрывалом, пока снаружи над ними светит солнце, шумят в кронах деревьев ветры и хлещут ливни, песчинка за песчинкой постепенно стачивая надгробные плиты на кладбище. И когда-нибудь, через десяток лет, их тела дадут жизнь молодой траве или робким весенним цветам, пока их планета и все люди на ней продолжат свой медленный тернистый путь к концу. Но их уже ничто не сможет потревожить.        А к чему ещё ему стремиться в мире, где нет Тачихары?        Любовь всегда заканчивается разрывом. Самая счастливая — смертью. Так может, ему просто повезло, и умереть в один день — это редкостная удача?        Он ненадолго встает, чуть пошатываясь, непослушными пальцами перебирает их валяющиеся вперемешку на полу вещи, нашаривая свой мундир, и достает оставленный во внутреннем кармане кинжал, пробуя его остроту об боковую сторону предплечья: кажется, он точил его совсем недавно. Отлично. Дзёно кое-как натягивает форму, путаясь в сторонах и толком не застегнув пуговицы. Чехол от кинжала отшвыривает в сторону, даже не пытаясь запоминать, куда тот упал. Вряд ли ещё понадобится.        Рвано выдохнув — звук выходит отвратительно похожим на всхлип, — он находит в шкафу ещё один комплект одежды и возвращается на кровать — неожиданно медленно, потому что сотни раз до этого пройденный путь внезапно становится в несколько раз длиннее, привычное количество шагов забывается, и он запинается об угол тумбочки. Приходится задержаться ещё и чтобы остановиться у стола и быстро черкнуть несколько слов на первой попавшейся бумажке: он не уверен, что написал ровно и не заляпал ее всю кровью, но ему уже не хочется об этом волноваться. К черту все эти прощальные записки, пусть разбираются сами. Отчеты всё равно будут дописаны, а дела раскрыты и без него.        Тачихару Дзёно одевает намного тщательнее, переворачивая и приподнимая плавно и осторожно, придерживая его голову, без спешки продевает руки в рукава, скрупулезно разглаживает все складки и поправляет застежки, вдев в петельки всё до последней пуговички. Ровно заправить рубашку в брюки, прикрыть раны под формой куском ткани, оторванным от наволочки, чтобы не сильно пачкать ее кровью, и поднять воротник. Хоть Мичидзо и будут потом осматривать судмедэксперты, Дзёно хочется дать ему хотя бы призрачный шанс выглядеть достойно. Пусть как можно меньше людей увидят его...таким.        Кинжал в терпеливом ожидании покоится на одеяле.        Одежда Дзёно Тачихаре слегка великовата — штаны чуть длиннее, чем нужно, а руки трогательно тонут в рукавах практически полностью. Сайгику ещё помнит, как однажды почти силой завернул его, насквозь вымокшего и продрогшего под дождем, в свою куртку, и дыханием грел Мичидзо поледеневшие кончики пальцев, пока он, насупившись, требовал его выпустить. Правда, несмотря на его недовольный тон, Дзёно был уверен, что он раскраснелся.        Надев ему на шею цепочку с жетоном, который Тачихара обычно всегда откладывал на тумбочку, чтобы не потерять, и спрятав его под одежду, Дзёно легонько касается губами его руки и укладывает его обратно. Но сердцебиение Тачихары больше не ускоряется от этого, он не краснеет, не прячет лицо в вороте куртки — и родного звука его пульса и его смущенного сопения Сайгику безумно не хватает.        Сидящий на коленях Дзёно выпрямляет спину и, подняв лицо к потолку, борясь с вернувшимся предательским жжением в глазах, задержав дыхание, прикладывает два пальца к собственной шее, нащупывая бьющуюся артерию.        Прости, родной, знаю, несмотря ни на что, это решение тебе бы не понравилось...        Пальцы сменяются холодом лезвия.        Но разве у меня есть другой выход?        Какой ещё мне найти способ не отравлять всё, к чему я прикасаюсь...?        Он почти заносит кинжал для удара, но останавливается — ненадолго.        Свободной рукой Дзёно отыскивает безвольно лежащую на подушке кисть Тачихары и позволяет себе несколько секунд просидеть неподвижно, сжимая ее, слегка поглаживая подушечкой большого пальца. Солнечные лучи медленно скользят по его лицу, но больше не приносят ни капли тепла.        В конце концов, судьбу не обманешь. Нельзя пойти против своей природы. Вот кто он на самом деле. Вот ради чего он был рожден. Он был создан, чтобы разрушать. Чтобы своими руками уничтожить всё, что ему дорого.        Ласково проведя кончиками пальцев Тачихаре по щеке и в самый последний раз мимолетно поцеловав — сначала в лоб, а потом в приоткрытые губы, Дзёно, на секунду отстранившись, бережно укрывает Мичидзо одеялом — словно он просто крепко спит — и тихо залезает следом. И вкладывает рукоять кинжала ему в ладонь, крепко сжимая поверх нее пальцы.        Тебе правда давно стоило бы это сделать, малыш, ты же знаешь?        Дзёно хочет дать ему шанс на восстановление справедливости.        пока была возможность предотвратить эту катастрофу        Шанс на месть.        Возможно, они ещё встретятся — где-то там, бесконечно далеко, на другой стороне — и разделят тьму, в которой Сайгику давно привык жить, разделят этот умиротворенный сон на двоих. И, что бы не ждало их впереди, куда бы Тачихаре ни пришлось пойти, Дзёно готов идти рядом, держа его руку. Уже никогда не отпуская.        Глубокий вдох — и лезвие резким движением пересекает шею, орошая постель и его самого теплым дождем. Благословенным дождем, несущим ему долгожданное избавление — если в этом мире остался хоть один уголок, где он мог бы и правда обрести покой.        Сначала он даже не чувствует боли. Кинжал выпадает и исчезает где-то в складках одеяла — уже не хочется пытаться его искать.        Дзёно снова стискивает ладонь Тачихары, мокрую и скользкую, боясь случайно выпустить её. Слабеющие пальцы чуть подрагивают, постепенно немея. Его голова, становящаяся всё тяжелее, медленно сползает по стенке, смещая расходящиеся края раны, и под веками на долгую, невероятно длинную секунду падения ослепительно вспыхивает солнце.        На его губах застывает легкая, немного печальная улыбка.        Теперь мы больше не расстанемся, да?        ...        Рядом с ними забытый цветок гиацинта, вялый и уже потерявший форму, медленно роняет лепестки на смятую, пропитывающуюся кровью простынь.