До рассвета

Его руки — крепкие, сильные, словно созданные, чтобы держать этот город на своих плечах. Сколько раз в бою он хватал меня за талию, вырывая из лап злодеев, подхватывая в последний миг, когда земля буквально уходила из-под ног. Его тело обтягивает чёрный латекс, и в темноте он блестит — то ли холодно-синим, то ли отражая свет луны. А волосы… его идеальный блонд почти светится, будто впитывает сияние ночи. Он стоит передо мной, и я смотрю на него так, будто вижу впервые. Между нами сложно назвать что-то романтичным. В наших «объятиях», которые на деле были лишь попытками спасти друг друга от летящих машин или падающих обломков, не было ничего нежного. Эти мимолётные касания, когда он рывком прижимал меня к себе, чтобы уберечь — это был страх, адреналин, но никак не трепет от его крепких рук. Тогда мне и в голову не приходило искать в этом что-то большее. Я знаю, что не должна так думать. Знаю, что веду себя как последняя эгоистка, но я сама не понимаю, что со мной происходит. Может, это скука. Может, усталость. Но в последнее время меня всё сильнее тянет к нему. Не могу сказать, что у меня появились чувства — скорее странное притяжение, желание, интерес. Возможно, банальные гормоны. Мне уже давно не четырнадцать, а тело у Кота… слишком идеальное, чтобы его игнорировать. По ночам меня мучают мысли: какой он в настоящей жизни? о чём мечтает? целовался ли он уже с кем-то? а может… и дальше? Последняя мысль вонзается в меня острее всего. Я не собственница. Или… хочу в это верить. Но почему-то я не могу представить, что Кот Нуар мог спать с кем-то. Возможно, просто не хочу. А вдруг у него есть девушка? Тем более в последние годы наши моменты стали совсем… неромантичными. В четырнадцать он забрасывал меня комплиментами, признаниями, шикарными фразами, от которых хотелось смеяться и злиться одновременно. А теперь он смотрит на меня иначе. Сдержанно. Уважительно. Но без той искры. Да, мы всё ещё лучшие друзья. Мы сидим на крышах, молча глядя на звёзды, поддерживая друг друга без слов. Но я не чувствую, что его прежние чувства ко мне живы. И я не имею права на них претендовать. Пять лет — слишком большой срок. Я снова поднимаю на него взгляд. Он сидит рядом — спина ровная, плечи широкие, крепкие, будто выточенные из мрамора. Его грудь слегка вздымается в ритме частых вдохов. Он волнуется? Мы сидим на самой кромке крыши, наблюдая, как ночной Париж мерцает под нами. Весна. Вечер ещё прохладный, но не настолько, чтобы прятаться в куртках. Ветер тёплый, но резкий, он играет нашими волосами, перебрасывая пряди то мне на лицо, то ему. Он поворачивается ко мне. Половину его лица скрывает чёрная маска, но глаза — глаза, наделённые силой Квами, — отражают всё. Ярко-зелёные, нереальные, с вертикальными зрачками. Я никогда не была поклонницей животных, но за эти годы научилась различать эмоции по кошачьим глазам. И сейчас он спокоен. Точно так же, как всегда. Или… почти всегда? Я смотрю на него ещё пару секунд — то ли с тоской, то ли с тихим сожалением о том, что собираюсь сделать. Я приоткрываю губы, ничего не произнося. Его взгляд тут же падает на них. Я снова встречаюсь с ним глазами — и зрачки Кота расширяются. Его губы чуть приоткрываются. Я чувствую, как тяжелеют ресницы, и заставляю себя держать этот взгляд, не отводить. Чуть наклоняюсь вперёд, всё ещё пытаясь найти в его глазах то самое чувство, которое когда-то пять лет назад было таким явным. Такое яркое, что освещало каждого нашего ночного патруля. Он не отходит. Не отталкивает. Мне кажется… или он тоже придвинулся навстречу? Наши губы — всего в миллиметре друг от друга. Я уже не понимаю, зачем всё это затеяла. Слышу его сердцебиение — громкое, неровное. Слышит ли он моё? Не удивлюсь. Мне кажется, оно отдаётся гулом по всему телу, звенит в ушах, будто мир стал слишком тесным. И когда наши губы всё-таки касаются, я на мгновение перестаю дышать. Замерла. Что дальше? Я ведь никогда по-настоящему не целовалась. Если не считать тот раз — тот нелепый, быстрый поцелуй ради спасения Кота Нуара от аккумы. К счастью, он берёт ситуацию в свои руки.Едва заметно приоткрывает губы и мягко захватывает мою верхнюю губу своими. И я почти теряю самообладание. Тёплые, мягкие… слишком приятные губы. Я борюсь с желанием сорваться на тихий, блаженный стон — но он предательски поднимается к горлу. Внезапно он отрывает свои губы от моих, и пустота мгновенно разливается внутри, будто кто-то сорвал с меня тёплое одеяло. Я открываю глаза. Он тоже тяжело дышит, как и я. Его взгляд — прямой, тёмный, завораживающий. Я хочу продолжения, хочу снова почувствовать его вкус, и он будто слышит это желание без слов. Его пальцы в латексной перчатке ложатся мне на подбородок, мягко поднимают его, притягивают ближе — ровно настолько, чтобы наши губы снова нашли друг друга. На этот раз инициатива у меня. Я сама накрываю его губы своими. Они такие, как я и ожидала: немного сдержанные, но невероятно нежные. Никакой резкости — только осторожность, внимательность, тепло. Наш поцелуй неторопливый, глубокий. Мы будто изучаем друг друга, пробуем на вкус. Первой отхожу я. Между нашими губами тянется тонкая нить слюны, блестит в воздухе. Я не знаю, чья она — скорее всего, наша общая. Я делаю пару быстрых вдохов, воздух наконец наполняет лёгкие. Теперь его рука ложится мне на затылок, тёплая, уверенная, и он притягивает меня сильнее, ближе.  Когда наши губы вновь встречаются, он добавляет язык. Я никогда раньше не целовалась с языком — странное, новое ощущение, но… приятное по-своему. Его язык легко скользит по моим губам, и я чуть шире приоткрываю рот. Его язык входит глубже, встречает мой. Это чувство — не мягкое и не нежное… но захватывающее. Почти будоражащее. Я, наверное, на миг зажмурилась, и рефлекторно немного отстранилась — не из-за неприятия, а от неожиданности. Кот только сильнее прижимает меня к себе, будто боится, что я уйду. Поцелуй становится глубже, быстрее. Он усиливает движения губами и языком, и я порой едва успеваю отвечать ему. Мои пальцы сами собой зарываются в его светлые волосы, скользят по ним, чуть сжимают. Он снова тянется ко мне, ищет меня, и я чувствую, как начинает не хватать воздуха. Я снова отстраняюсь — только чтобы вдохнуть. Слышу его тяжёлое, хрипловатое дыхание у самого моего лица. И не успеваю как следует восстановиться, как он снова притягивает меня — и меня захватывает его рот, жадный и ошеломляюще нежный одновременно. Я чувствую, как напряжение между нами натягивается, будто струна — ещё миг, и она порвётся. Я меняю позу, не отпуская его губ. Просто вдруг перекидываю ногу — и вот я уже сижу у него на коленях, лицом к лицу, как будто это моё законное место. Из его груди вырывается низкий, еле слышный звук — не стон, не вздох — тихий, гортанный рык. Одобрение? Предупреждение? Я не знаю. Но от этого звука внутри всё переворачивается. Его руки мгновенно обхватывают меня. Ладони ложатся на мои ягодицы и сжимают — жадно, собственнически. Не ожидая такой смелости, я вздрагиваю и от неожиданности из моих губ вырывается тихий вскрик. Мои губы отрываются от его, я приподнимаюсь, опираясь руками ему на плечи, и смотрю сверху вниз.  Лунный свет падает прямо на его лицо. Его зелёные глаза… их почти не видно. Зрачки расширились настолько, что заполонили всю радужку, оставив только тонкую изумрудную кайму. В них отражаюсь я — растрёпанная, взволнованная, чужая самой себе. Я опускаюсь обратно. Медленно. Он не ждёт — его пальцы на моих ягодицах направляют, корректируют. И я сажусь прямо на него. Прямо на его член, всё ещё скрытый тканью костюма, но такой твёрдый, что я чувствую каждый миллиметр. Стон вырывается сам. Я не могу его сдержать. Громкий, удивлённый, полный внезапного, острого удовольствия. Он твёрдый подо мной. Твёрдый и горячий даже сквозь преграду. Моя рука опускается ему на живот — там тоже твёрдо. Каждая мышца пресса напряжена, перекатывается под пальцами, и в лунном свете они выглядят как скульптура. Я боюсь опустить взгляд ниже. Боюсь увидеть то, что сейчас подо мной пульсирует. Его губы снова накрывают мои. Я замираю. Страх сделать не то, не так, сломать этот момент. Но моё тело умнее меня. Таз сам делает осторожное движение — вперёд, назад. Всего сантиметр трения через ткань. Наслаждение взрывается под кожей за секунду. Я чувствую его каждой клеткой. И его пальцы — они впиваются мне в ягодицы ещё сильнее, до лёгкой боли, до грани, за которой только звёзды. Я снова двигаю тазом. В этот раз смелее. Круговые, вперёд-назад, пытаюсь найти тот самый угол, от которого внутри всё переворачивается. Мне нравится это. Нравится чувствовать его под собой, твёрдого и горячего, даже сквозь дурацкий латекс, который сейчас — единственное, что нас разделяет. Я держусь за его плечи. Впиваюсь пальцами в ткань костюма, и если бы не она, я бы точно оставила на его коже красные полосы. Мне нужно за что-то цепляться, иначе я улечу. Или утону. Моя рука опускается ниже. Я сама не понимаю, зачем. Просто тянется, как будто знает дорогу. Пальцы касаются основания там, где наши тела почти встречаются. Это место — горячее, пульсирующее. Я чувствую его сквозь ткань, чувствую себя. И от этого прикосновения по позвоночнику пробегает разряд. Кот перехватывает инициативу. Его пальцы впиваются в мой таз, и теперь он приподнимает меня — медленно, мучительно — а потом опускает обратно. Резко. Точно. У меня закатываются глаза. Из горла вырывается звук, которого я не планировала — немой, сдавленный стон. Я теряю опору. Не знаю, куда деть руки, куда деть взгляд. Я снова тянусь к его губам — вслепую, на ощупь. Вся дрожу, как натянутая струна. Но нахожу их. Вцепляюсь в его поцелуй, как в спасательный круг. И в этот момент его рука скользит по моему животу вниз. Медленно. Неумолимо. Опускается прямо туда, где сейчас сосредоточено всё моё существо. И начинает массировать — круговыми движениями, точно, уверенно. Я стону. Впервые — громко, не сдерживаясь. Звук разносится по всему Парижу, и мне должно быть стыдно, но нет. Мне только жарко и тесно в собственной коже. Его глаза опущены вниз, он смотрит на свою руку, на то место, где он меня касается. Я не осмеливаюсь последовать за его взглядом. Закрываю глаза. Закусываю губу. Он убирает руку. Я не успеваю даже заскулить от потери — его ладонь уже на моей груди. Сжимает. Оттягивает сосок, твёрдый до боли, и отпускает. Снова сжимает, под другим углом, изучая, пробуя на вкус пальцами. Я продолжаю двигаться на нём, но теперь каждое движение отдаётся эхом в его пальцах на моей груди, и я не знаю, где заканчивается одно удовольствие и начинается другое.  В тумане желания, почти не контролируя себя, я тянусь к его колокольчику-застёжке. Пальцы дрожат, скользят по гладкому металлу, цепляются за него, почти открывают. Его руки тем временем продолжают блуждать по моему телу — горячие, уверенные, жадные. Но стоит мне лишь чуть-чуть отстегнуть застёжку. Его ладонь резко, почти болезненно, перехватывает мою. Отводит. Останавливает. — Не здесь, — его голос низкий, хриплый, едва собранный, будто он удерживает себя за тончайшую нить. И всё вокруг словно возвращается на место резким толчком. Я вдруг снова слышу ночной Париж под нами: шум машин, гул улиц, холодный порыв ветра, который треплет волосы. Он был прав — крыша слишком открытая, слишком уязвимая, слишком… для всех. Я едва поднимаюсь, и в следующее мгновение он хватает меня, и пространство вокруг взрывается движением. Один рывок — и мы уже внутри, влетаем через открытое окно в роскошный номер знаменитого отеля. Лунный свет мягко заливает комнату. Бледные тени падают на пол, на стены, на нас.  Я не успеваю ничего рассмотреть. Меня с силой прижимают к стене. Затылок встречается с прохладной поверхностью — не больно, но неожиданно. Его руки тут же обхватывают меня, приподнимают чуть выше, и новая волна возбуждения накрывает с головой. Она другая. Не та, тёплая и тягучая, что была на крыше. Эта — звериная, дикая, от которой темнеет в глазах.  Его губы — настойчивые, почти жестокие. Мои пальцы впиваются в его волосы, оттягивают светлые пряди сильнее, чем надо. Он рычит — в поцелуй, в меня, в стену, в которую, кажется, хочет меня вдавить. Между нами нет расстояния. Ни миллиметра. Только его твёрдая грудь, моё сбитое дыхание и бешеный стук двух сердец. Мои ноги сами обвивают его бёдра. Его пальцы впиваются в талию, удерживая меня на весу. Он отрывается от моих губ. Резко. Я хочу застонать от потери, но его рот уже находит мою шею. Голые участки, не прикрытые ничем. Новое чувство — щекотно, влажно, горячо — заставляет меня ахнуть. Я запрокидываю голову, открывая ему больше пространства, и его губы жадно вбирают каждый миллиметр моей кожи. Лунный свет струится по нам, как расплавленное серебро. Он подхватывает меня, не отрываясь от моих губ. Я чувствую, как напрягаются мышцы его спины под моими пальцами, пока я жадно глажу каждый бугорок, каждую впадину. Мы движемся вслепую, и вот мои ноги касаются прохладной поверхности — огромная кровать, мягкий шёлк простыней. Он садится напротив. Между нами расстояние — всего полметра, но оно кажется пропастью. Он начинает снимать костюм. Медленно. Не торопясь. Я срываюсь с цепи. Голодное животное, увидевшее жертву — я набрасываюсь на него, вцепляюсь пальцами в края его костюма, тяну вниз, путаясь в застёжках. Мои губы находят его грудь — открытую, накачанную, горячую. Я целую каждый новый сантиметр, что открывается взгляду. Ключицы. Плечи. Бицепсы, перекатывающиеся под кожей. Он пахнет потом и чем-то родным, и я не могу насытиться. Его пальцы находят маленький замочек у меня на шее. Тянут вниз. Медленно. Он тянет время, и эта медлительность сводит с ума больше любой спешки. Его костюм падает на пол. Чёрные боксеры обтягивают внушительный стояк, и у меня перехватывает дыхание. Мой костюм присоединяется к его груде на полу. Мы сидим друг напротив друга — в белье, под лунным светом, и я впервые вижу его полностью обнажённым. Он прекраснее, чем я представляла. Лунный свет струится по его коже, вычерчивая каждый мускул, каждую линию. По его телу пробегает дрожь — холодно? Или это я так на него действую? Светлые, почти незаметные волоски приподнимаются дыбом. Простыни под нами ледяные, комната промёрзшая, но от его тела, от нашего дыхания, кажется, идёт пар. Я беру его лицо в ладони. Целую. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, на что не хватает слов. Его рука скользит вниз. Проникает мне в трусы. Палец — осторожно, легко — проскальзывает внутрь. Я вскрикиваю ему в губы. Отрываюсь. Сердце колотится где-то в горле. Нужно сдержаться. Он не должен знать, как сильно на меня действует одно это маленькое движение. Но как оправдать такую реакцию, если у меня никогда раньше… Он уже догадался. Я вижу это в его глазах. Он начинает двигать пальцем. Медленно, изучающе. Я наклоняю голову вниз, закусываю губу до боли, пытаясь спрятать лицо. Не замечаю, как мои ногти впиваются в его плечи — сильно, до полумесяцев на коже. Он добавляет второй палец. Держаться становится невыносимо. Он участил движения. Я двигалась в такт механически, не осознавая, пока не опустила взгляд вниз. Его пальцы. Они входят в меня и выходят. Быстро. Ритмично. На них поблёскивает влага — моя. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Я ахнула. Конечно, я видела такое раньше. В фильмах, в интернете, в своих собственных фантазиях. Но когда это происходит с тобой — когда это твоя влага блестит на его пальцах — это совсем другие эмоции. Разрывающие. Оглушающие. Он заметил. Конечно, заметил. Его свободная рука легла мне на подбородок, приподняла. Мои глаза встретились с его — зелёными, тёмными, понимающими всё без слов. Я молила взглядом. Пожалуйста. Ускорься. Я уже там, на краю, ещё немного, ещё чуть-чуть... Он вытащил пальцы. Медленно. Полностью. Оставив меня дрожать в пустоте. Я вцепилась в него крепче, потянулась к его губам, чтобы поцеловать, чтобы вымолить продолжение. Он увернулся. Ловко, как хищник, играющий с добычей. Мгновение — и я уже лежу на спине. Простыни холодные, только что застеленные, и уборщица завтра точно возненавидит нас за то, что мы с ними сделаем. Его бельё слетело. Моё — следом. Я даже не заметила когда. Он спускается. Его губы находят каждый участок моей кожи — живот, бока, рёбра. Целует. Пробует. Оставляет за собой дорожку мурашек. Доходит до груди. Твёрдый, ноющий сосок исчезает в его рту. Одновременно его пальцы находят вторую грудь — сжимают, мнут, играют с соском, доводя до исступления. Я выгибаю спину. Простыни сминаются в моих кулаках. Из горла вырывается звук, который я не узнаю — не стон, не всхлип, а что-то среднее. Я смотрела, как он разрывает зубами упаковку. Мои глаза не отрывались от его пальцев — уверенных, спокойных, будто он делал это тысячу раз. Когда он раскатал тонкий латекс по своей длине, у меня перехватило дыхание. Как это вообще войдёт в меня? Мысль была дикой, нелогичной. Но почему-то, глядя на него — такого твёрдого, такого большого, — я хотела этого. Хотела почувствовать его внутри. Хотела, чтобы эта пугающая полнота стала моей реальностью. Он навис надо мной. Его глаза встретились с моими, и в них было что-то, от чего захотелось спрятаться. Но я не отвела взгляд. Потом он начал входить. Сначала — просто давление. Чужеродное, непривычное. Я замерла, чувствуя, как моё тело сопротивляется, не хочет принимать. Но он не останавливался. Медленно, неумолимо он продвигался внутрь, и с каждым миллиметром во мне что-то менялось. Появилось ощущение наполненности. Странное. Незнакомое. Оно зародилось где-то в самом низу живота и медленно росло, растекаясь тяжёлым, горячим шаром. Это не было больно. Это было... слишком. Слишком много. Слишком полно. Слишком он. Я перестала дышать. Он сразу остановился. Замер, чувствуя, как моё тело сжалось вокруг него в паническом спазме.  — Дыши, — его голос был хриплым, но мягким. — Пожалуйста, дыши. Я не могу зайти дальше, пока ты не расслабишься. Дальше? Мысль ударила как молния. Дальше? По моим ощущениям он уже был во мне полностью. Я чувствовала его так глубоко, как только могла себе представить. Сколько ещё ему заходить? Я открыла глаза. В лунном свете его зрачки были такими расширенными, что зелень почти исчезла. Он смотрел на меня с терпением хищника, который готов ждать сколько угодно. Но я видела, как пульсирует жилка у него на виске. Как напряжены мышцы плеч. — Смотри на меня, — сказал он тихо. — Когда я буду входить в тебя — смотри мне в глаза. Не отводи взгляд. Я кивнула. Сделала глубокий, дрожащий вдох. И поняла — я больше не выдержу. Эту мучительную медлительность, эту пытку ожидания, когда он миллиметр за миллиметром заталкивает в меня оставшуюся половину. Я хочу, чтобы это уже случилось. Хочу знать, каково это — принять его целиком. — Быстрее, — выдохнула я, с трудом складывая слова в предложение. — Пожалуйста… просто… сделай это. Его рука легла мне на живот. Тёплая, тяжёлая ладонь прижалась к коже — и в тот же миг он резко, одним движением, загнал себя до конца. Я закричала. Так громко, что сама испугалась собственного голоса. Крик разнёсся по огромному номеру, отразился от стен, смешался с лунным светом. Но боли не было. Совсем. Только шок от этой внезапной, абсолютной полноты. Только осознание: он теперь везде. Он заполнил меня целиком. Его губы тут же накрыли мои ключицы, плечи, шею — быстрые, успокаивающие поцелуи, которыми он смывал мою реакцию. — Дыши глубже, — прошептал он мне в кожу. — Мне нужно место, чтобы двигаться. Пожалуйста, милая, дыши. Я попыталась. Правда, попыталась. Но каждый вдох упирался в него, в эту невероятную наполненность. Живот скручивало, лёгкие отказывались работать. Он был везде — под моей ладонью, под его рукой, внутри меня, на грани того, что я могу вынести. Но я сделала это. Снова. Глубоко, дрожа, с надрывом. И ещё раз. И ещё.  Он начал двигаться. Сначала — медленно. Почти незаметно. Лёгкие покачивания бёдрами, которые скорее угадывались, чем чувствовались. Это была нежность, заботливость, бережность. Он словно спрашивал разрешения каждым микродвижением, проверял, готова ли я принять его в этом новом ритме. Я была готова. — Ещё, — прошептала я, и мои пальцы впились ему в плечи. Он послушался. Ускорился. Толчки стали увереннее, глубже, ритмичнее. Я чувствовала, как каждый раз он выходит почти полностью — и снова погружается, находя тот самый угол, от которого у меня темнеет в глазах. Мой тихий стон сорвался с губ, и он поймал его своим поцелуем. — Миледи — его голос был хриплым, сбитым. — Тебе хорошо? Я не могла ответить. Только кивала, вцепившись в его шею, задыхаясь от того, как он двигался во мне. А потом он стал грубее. Быстрее. Жёстче. Безжалостнее. Его бёдра бились о мои с влажным звуком, и я уже не сдерживала крики. Я выгибалась, царапала его спину, кусала губы, но стоны всё равно рвались наружу. Внутри меня нарастало что-то огромное, пульсирующее, живое. Оно сжималось вокруг него с каждым толчком, требуя разрядки, требуя завершения. — Пожалуйста, — услышала я свой голос, чужой, незнакомый, полный мольбы. — Пожалуйста, я… — Он резко вышел из меня. Пустота ударила мгновенно — холодная, ноющая, невыносимая. Я не успела даже застонать от потери, как он перевернул меня на живот. Рывком приподнял таз, поставив меня на колени. И прежде чем я поняла, что происходит, он вошёл снова. Сзади. Резко. Глубоко. Я закричала в подушку — и это было спасением. Я вцепилась в неё пальцами, обняла, зарылась лицом в прохладный шёлк, заглушая звуки, которые больше не могла контролировать. Новая поза. Новые ощущения. Он был во мне под другим углом, доставая до мест, о которых я даже не подозревала. И мне это нравилось. Эта грубость. Эта резкость. То, как он входил в меня без предупреждения, без той мучительной медлительности, что была раньше. Я не знала, что можно хотеть такого. Но моё тело отзывалось на каждое его движение судорожным спазмом удовольствия. А потом его ладонь опустилась на мою ягодицу. Шлепок прозвучал громко в тишине номера. Боль — острая, жгучая — вспыхнула на коже и тут же смешалась с наслаждением от очередного глубокого толчка. Я всхлипнула в подушку. И захотела ещё. — Сильнее, — выдохнула я, сама не веря, что прошу об этом. — Пожалуйста… сильнее… Он дал мне это. Глубже. Грубее. Быстрее. Каждый толчок отдавался эхом во всём теле, и я чувствовала, как снова приближаюсь к краю. Та же пульсация внизу живота, то же напряжение, готовое взорваться… Он вышел. Снова. Резко, безжалостно, оставляя меня дрожать на грани оргазма. Я зарычала в подушку от разочарования, от этой сладкой, невыносимой пытки. Мои пальцы сжали ткань до белизны в костяшках. Но в этот раз я не стала ждать. Я резко развернулась. Толкнула его в грудь, опрокидывая на спинку кровати. Он смотрел на меня снизу вверх — удивлённо, восхищённо, голодно. Его грудь вздымалась, глаза горели. Я насадилась на него сама. Одним движением. До упора. И замерла, чувствуя, как глубоко он теперь во мне. Глубже, чем когда-либо. Под моим контролем. В моём ритме. Я начала двигаться. Медленно. Круговыми движениями бёдер, находя тот самый угол, который заставлял нас обоих вздрагивать. Его руки легли мне на талию, но не направляли — просто держались, сжимая кожу до красных следов. Он был моим. В этот момент — полностью, безраздельно моим. Я ускорилась. Запрокинула голову, позволяя лунному свету целовать мою шею. Его стоны смешивались с моим сбитым дыханием, и это было громче любой музыки. Моя рука скользнула ему на грудь. Горячую, влажную, напряжённую. Я водила ладонью по его мышцам, чувствуя, как они перекатываются под кожей при каждом моём движении. Пальцы спустились ниже — на живот, твёрдый, пульсирующий в такт нашим телам. Моя грудь прыгала в такт. Тяжёлая, чувствительная, ноющая. Я видела, как его взгляд прикован к ней, и это заводило ещё больше. В комнате раздавались звуки. Влажные, хлюпающие, ритмичные. Я слышала их и чувствовала, как краска заливает щёки. Это было странно. Стыдно. Но сейчас, когда мы были так близки, так переплетены, это не имело никакого значения. Это были наши звуки. Звуки того, как он заполняет меня, а я принимаю его. Его рука легла мне на шею. Пальцы чуть сжались — не больно, а собственнически, предупреждающе. Потом скользнули вниз, по ключице, между грудей, к животу. Он трогал меня везде, куда мог дотянуться, пока из его груди вырывались низкие, гортанные рыки. Не слова — звуки чистого, животного удовольствия. Я чувствовала, как внутри снова затягивается тугой узел. Разрядка приближалась — быстрее, чем в прошлый раз, неумолимее. Он чувствовал то же самое. Его пальцы впились в мои бёдра. Сильно. До синяков, до отпечатков, которые завтра будут напоминать мне об этой ночи. И он перехватил инициативу. Глубже. Быстрее. Сильнее. Я зарылась лицом в его ключицу и впилась зубами в солёную кожу. Не больно, а отчаянно — чтобы не закричать, не разлететься на миллион осколков от этой невыносимой, всепоглощающей полноты. Его тело билось о моё, наши дыхания сплелись, и в этом хаосе я потеряла себя. Мир взорвался белым светом. Моё тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, и из самой глубины груди вырвалось: — Кот! — Его имя. Я выкрикнула его имя. Громко, отчаянно, как молитву. Как признание. Как открытие. Это не было похоже ни на что, что я испытывала раньше. Ни те тихие, почти случайные разрядки, когда я познавала своё тело в одиночестве. Ни то напряжение, что копилось весь этот вечер. Это было нечто совершенно иное — сокрушительное, всепоглощающее, невозможное. Он продолжал двигаться — ещё два, три толчка, уже хаотичных, сбитых. Я чувствовала, как он кончает следом, как его тело сотрясает та же буря. Его стон у моего уха был хриплым, почти беззвучным — сорванным. Я рухнула ему на грудь. Тяжёлая, мокрая, обессиленная. Моя щека прижалась к его разгорячённой коже, и я слышала, как бешено колотится его сердце. Оно стучало в том же ритме, что и моё. Мы дышали вместе — глубоко, судорожно, возвращаясь в реальность. Его пальцы легли мне на подбородок. Осторожно, почти невесомо приподняли моё лицо. В лунном свете его глаза казались жидким изумрудом — тёмным, расплавленным, бесконечно нежным. Он поцеловал меня. Не жадно. Не требовательно. Просто прикоснулся губами к моим губам в поцелуе, который не просил ничего взамен. Который говорил всё то, на что у нас не было слов. Меня накрыло блаженство. Тёплое, тихое, бесконечное. Оно растекалось по каждой клетке моего тела, смывая усталость, напряжение, все страхи. Я улыбнулась в его поцелуй — впервые за этот долгий, сумасшедший вечер. И почувствовала, как он улыбнулся в ответ. *** Я лежала на нём, будто боялась выпустить из рук последнюю ниточку, которая удерживает меня в этой реальности. Его кожа была горячей под моей ладонью, дыхание медленным и глубоким, а тишина между нами слишком громкой, слишком насыщенной тем, что невозможно назвать вслух. Простыни под нами были смяты в хаотичную мазню, как будто сами пытались запомнить форму наших тел. И всё же, несмотря на усталость, несмотря на пустоту в мышцах и мягкую дрожь в ногах, я чувствовала внутри нечто другое. Нечто, что меня напугало. Я хотела его снова. Не через день. Не через неделю. Сейчас. Моё тело, ещё теплое и обессиленное, будто вспыхивало искрой каждый раз, когда его рука чуть касалась моей спины. Каждое воспоминание о его движениях, о его голосе, о том, как он дышал мне в песок на шее, — вызывало внутри опасный ток. И я ловила себя на том, что если бы он сейчас притянул меня ближе, если бы прошептал одно слово, если бы просто посмотрел определённым образом… я бы не остановилась. Я бы снова растворилась в нём. И от этого желания мне становилось страшно. Потому что я никогда не любила его. Никогда не смотрела на него как на того, без кого не могу дышать. Никогда не чувствовала той сердечной теплоты, о которой пишут в книгах. Я знала Кота как партнёра, друга, человека, который всегда поддержит в бою. Но не как того, к кому тянет душа. Не как того, в кого влюбляешься до безумия. И чем больше я думала об этом, тем сильнее во мне зарождался яд сомнения: Что если всё, что мне нужно — это его тело? Только это? Что если мне просто понравилось, как он касается меня? Что если всё остальное — пустое? Я чувствовала себя неправильной. Грязной. Как будто внутри меня что-то сломалось, и я не понимала — это нормально? Или я совершила ошибку? Самую большую в своей жизни? Пока я думала об этом, я всё продолжала рисовать круги и линии пальцем у него на груди. Это меня успокаивало. Или, наоборот, ещё сильнее привязывало к нему. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, что он тоже не спит. Он просто молчал — так же напряжённо, так же осторожно, как и я. Словно любое движение, любое слово могло всё разрушить. И вот в этой тишине я впервые за ночь почувствовала тяжесть — не от сделанного, а от того, что будет дальше. Потому что если мне нравится его тело, если я хочу его снова, если я чувствую это притяжение только физически… То что будет утром?  Что будет, когда мы снова наденем маски? Когда станем героями, а не теми, кто был в этих простынях? Смогу ли я смотреть ему в глаза, зная, что хочу его, но не люблю? Что он для меня — разжжённое пламя, но не свет? И хуже всего — что если ему больно? Что если он искал в этом нечто большее, чем я могу дать? От этих мыслей меня обдало холодом. Я прижалась к нему сильнее, будто пытаясь спрятаться от них. И всё же… желание никуда не исчезло. Только становилось более тихим, более глубоким, более опасным. Я не знала, сколько времени у нас осталось до рассвета, но точно знала одно: рассвет всё изменит.  И я не готова была к тому, что он принесёт.