И опять не получилось... Может Бог всё-таки любит Троицу?

Тишина в лофте Хейлов была обманчивой, как затишье перед ураганом. Дерек, устроившись с отчетом на диване, искоса поглядывал на Стайлза, который, бормоча что-то под нос, яростно скроллил ленту на телефоне. Мир. Относительный мир двух упрямых козлов, проживших вместе больше двух десятилетий. Но даже несмотря на это, их страсть никуда не делась, она лишь научилась уживаться с бытом, вспыхивая то ссорами на пустом месте, то такими ночами, от которых смущались даже стены. Но конкретно этот вечерний покой был внезапно и громко прерван. Входная дверь с треском распахнулась, впустив вихрь ночного воздуха и их взрослого сына, Илая. Он стоял на пороге, запыхавшийся, будто бежал через весь город, а его альфа феромоны разносили по комнате что-то между паникой и вызовом. — Пап, отец, — выпалил он, не снимая куртки и не давая им опомниться. — Мне нужно вам кое-что сказать. Это очень важно и очень срочно. Дерек нахмурился, отложив папку. Стайлз приподнял бровь, запальчивость моментально сменившись настороженным любопытством. — Говори. Только если это опять разбитое окно у соседей или драка с каким-нибудь новым альфой-задавакой, то я… — У меня есть омега, — перебил его Илай, глотая воздух. — И мы ждем ребенка. Скоро у вас будет внук. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Дерек медленно поднялся с дивана. Его собственный альфа-инстинкт заурчал где-то внутри, требуя объяснений, деталей, гарантий. Красноватый отсвет мелькнул в его глазах. Он сделал шаг вперед, уже готовый разразиться гневной речью о ответственности, о доверии, о том, как это вообще стало возможным без их ведома. Но его гнев так и не успел вырваться наружу. Его остановил звук, от которого кровь застыла в жилах. — Чёрт… — Это был не возглас, не крик. Это был сдавленный, полный ужаса стон. Дерек резко обернулся. Стайлз сидел, сгорбившись, его лицо было мертвенно-бледным. Дрожащие пальцы вцепились в каштановые волосы, вырывая пряди. Плечи предательски вздрогнули, и раздался глухой, надрывный всхлип. Дерек замер. Он знал все ипостаси своего Стайлза. Знавал его в бешеной ярости, когда тот метался по комнате, размахивая руками и осыпая всех вокруг саркастическими тирадами. Знавал его в истерическом, болтливом страхе. Но это… Это была тихая, сокрушительная паника. Та, что страшнее любого крика. — Стайлз? — Голос Дерека сорвался на полуслове. Он забыл про сына, про шокирующую новость, про всё на свете. В два прыжка он оказался рядом, опустившись на колени перед мужем, пытаясь поймать его взгляд. — Солнце, что с тобой? Посмотри на меня. Дыши. Прошу, дыши. Илай, побледневший и совершенно растерянный, бросился к ним. — Пап? Что… Я не хотел… Что не так? Они обменялись потерянными взглядами: альфа и его наследник, оба беспомощные перед этой новой, неизвестной бурей. Дерек уже мысленно хватал ключи от машины, чтобы везти Стайлза к Мелиссе, или звонил Ноаху, или Лидии, да кому угодно, кто мог бы помочь, потому что сам он тонул в этом ужасе. И тогда, сквозь сдавленные рыдания, прорвалось: — Как ты мог? — прошептал Стайлз, и голос его звучал так, будто ему физически больно. — Как ты мог допустить, чтобы мой внук был одного возраста с моим ребенком? Как ты это себе представляешь, а? Дерек и Илай застыли, мозги отказывались обрабатывать информацию. — Мы пойдем гулять в парк, — продолжал Стайлз, жестикулируя мокрыми от слез руками, — и подойдет какая-нибудь любопытная бабушка, и такая: «Ой, какой пупсик! Это у вас… сыночек?». А я: «О, нет, это мой внучек». А она: «Божечки, какие вы молодцы, ваше дитя уже вам внука подарило!.. А это рядом? Близнецы, что ли?». А я: «Да нет, это мой сын»! — Он снова вцепился в волосы, сгорбившись. — Да это же полный кошмар! Абсурд! Социальная катастрофа! В комнате воцарилась гробовая тишина. Дерек медленно перевел взгляд с рыдающего мужа на остолбеневшего, широко раскрывшего глаза сына. — Что?.. — выдавил из себя Дерек, и его баритон прозвучал непривычно высоко. Илай лишь беззвучно открывал и закрывал рот. Стайлз всхлипнул еще громче, с отчаянием откинув голову на спинку дивана. — Чёёёрт! — простонал он. — Я еще и сюрприз испортил! Идеальный, дурацкий, прекрасный сюрприз! — И снова зашмыгал носом, слезы текли по щекам. Дерек осторожно, будто имея дело с хрупчайшим фарфором, взял его лицо в свои ладони. — Стайлз. Милый. Какой сюрприз? О каком твоем ребенке ты говоришь? — Нашем, — поправил его Стайлз, всхлипывая. — Нашем ребенке. Я узнал неделю назад. Хотел устроить вам праздник… С тортом, шарами, гирляндами… Всё заказал на завтра. Чтобы ты, Дерек, вернулся с работы, ты, Илай, с тренировки, зашли на кухню, а там… вся красота. А в центре я. С фото УЗИ и тестом с двумя полосками. — Он снова закрыл лицо руками. — Ну ведь красиво? Романтично? А теперь… всё к чертям. Опять всё пошло наперекосяк! Осознание накатило на Дерека медленной, теплой, всесмывающей волной. Внук. Ребенок. Его ребенок. Их с Стайлзом ребенок. Красное в его глазах сменилось на мягкое, сияющее золото. Уголки его губ сами собой поползли вверх в широкой, неконтролируемой улыбке. Илай первым сломал новый, ошеломленно-счастливый ступор. Он фыркнул. Потом рассмеялся. Сперва тихо, потом все громче, пока не разразился раскатистым, очищающим смехом, в котором было и облегчение, и доля безумия. — Пап, — прохрипел он, давясь смехом и навернувшимися на глаза слезами. — Ты…. Внук и сын-погодки. Это даже эпичнее, чем твой гипотетический парковый кошмар. Дерек не стал ничего говорить. Он просто притянул Стайлза к себе, прижал его голову к своему плечу, чувствуя, как то напряженное дрожание постепенно сходит на нет. Он смотрел на Илая, своего повзрослевшего, ставшего отцом сына, и чувствовал, как где-то глубоко внутри его мужа уже теплилась новая жизнь. Абсурд? Да. Хаос? Еще какой. Их фирменный, стайлзовый, безнадежный и такой родной хаос. — Значит, завтра, — тихо произнес Дерек, целуя Стайлза в висок. — У нас все равно будет праздник. Только теперь он будет не об одной новости, а о двух. И торт понадобится побольше. Стайлз оторвался от его плеча, с размазанной улыбкой и мокрыми ресницами. — Придется менять надпись на торте, — хмыкнул он сипло. — С «Сюрприз, папочки!» на «Поздравляем с пополнением, дедушка и… эээ… будущий папочка?». Черт возьми, это еще сложнее! Илай повалился рядом на диван, выпуская пар. — Главное, — пробормотал он, — ту самую бабушку из парка не приглашать. Я с ней не справлюсь. Я, наверное, тоже расплачусь. И они сидели втроем. Оглушенные, счастливые, абсолютно неподготовленные к очередному крутому виражу своей жизни. И пока Стайлз начинал выспрашивать у Илая детали (кто омега? как зовут? все ли в порядке?), а Дерек просто впитывал этот момент, его память отмотала далеко-далеко назад. Туда, где начиналась их история. Туда, где они стали семьей. Их сближение было медленным, болезненным и неизбежным, как движение тектонических плит. После поцелуя в пыли и крови разрушенного склада что-то щелкнуло. Они уже не могли делать вид. Официально объявить об этом стае было делом рисковоным. Скотт, сначала остолбенел, потом просиял и сдавил их обоих в медвежьих объятиях, бормоча что-то про «наконец-то идиоты определились». Лидия удовлетворенно кивнула: «Статистика и интуиция меня никогда не подводили». Ноаху Сталински потребовался «мужской разговор» с Дереком на крыльце. Долгий, тяжелый, с кружкой слишком крепкого кофе и пристальным взглядом шерифа. В конце концов, Ноа, вздохнув, сказал: — С ним и так непросто. С вами двумя вместе, боюсь, скоро у меня поседеют все волосы. Но… смотри на него так всегда. Как сейчас. Жизнь вместе оказалась полем боя, где перемирие знаменовалось страстными ночами. Они ссорились из-за мелочей: разбросанных носков, пережаренных стейков, излишней опеки Дерека и безрассудной импульсивности Стайлза. Могли дуться друг на друга целый день, хлопая дверьми и разговаривая односложно. А потом, вечером, в тишине спальни, Стайлз тыкался горячим лбом в спину Дерека, или Дерек молча обнимал его сзади, и начиналось примирение. Шепот извинений, переходящий в жадные поцелуи, срывающая одежду ярость, которая была лишь обратной стороной обожания. А наутро они уже не отлипали друг от друга неделю, сидели плечом к плечу, обнимались на кухне, пока Илай (тогда еще не рожденный) ворочал носом от всей этой «слащавости». Первая беременность открылась им в кровавом кошмаре. Стая ввязалась в стычку с новой нечистью, а Дерек, памятуя о недавней тяжелой травме Стайлза и его уязвимости, намеренно оставил его в неведении, оградив ложью о «совещании у Скотта». Когда всё было кончено, измотанные, истекающие кровью и адреналином, они повалили в лофт. Дерек хромал на простреленную ногу, Скотт поддерживал Лидию с вывихнутым плечом, остальные были не лучше. Запах крови, боли и победы был густым. На пороге их встретил Стайлз. Бледный, с телефоном в трясущихся руках (он звонил всем подряд не получая ответа). Его взгляд скользнул по окровавленной стае, по лицу своего альфы, искаженному болью. Глаза Стайлза закатились, и он беззвучно рухнул на пол. Дерек рванулся к нему, но подкошенная нога подвела. Его успел подхватить Ноа, только что вошедший следом за стаей, вызванный тревожными звонками сына. Хаос удвоился. Мелисса и Дитон, срочно вызванные Ноа, метались между ранеными оборотнями и не приходящим в сознание Стайлзом. И вот, после осмотра, Мелисса замерла со стетоскопом, а потом медленно подняла глаза на Дерека, в которых читался упрек и удивление. — Он не просто в обмороке от шока, — тихо сказала она. — Его давление упало… Дерек, он беременен. Примерно на шестой неделе. Это известие ударило сильнее, чем когти любого монстра. Дерек онемел. Вина, радость, страх и безумное счастье смешались в один клубок. А когда Стайлз пришел в себя и все понял, началась Великая Омежья Месть, длившаяся все девять месяцев. Обида за оставление в неведении и страх того вечера вылились в капризы эпического масштаба. Гормоны и стайлзовский характер сделали из него тирана с надутыми щеками. Ему вдруг страшно хотелось маринованных огурцов с клубничным вареньем в три часа ночи. И он будил Дерека, тыча его в бок. А на ворчания и просьбы лечь спать, тот получал только: — Раз не хочешь, поеду сама! — заявлял он, делая попытку встать. — Ты никуда не поедешь, — рычал в ответ Дерек, уже натягивая джинсы. — Лежи. Я все принесу. Он колесил по ночному Бикон-Хиллсу в поисках то соленого арбуза, то экзотических сыров, то специфических пончиков из закрытой пекарни, которую приходилось «убеждать» открыться. Иногда Стайлз встречал его слезами и криками «ты меня не любишь!», иногда надутым молчанием. Но как только Дерек, вздыхая, ставил вожделенное угощение перед ним, буря мгновенно утихала. Стайлз прижимался к его боку, счастливо причмокивая, осыпая альфу липкими поцелуями в щеку, шею и даже в ту самую булку, которую с жадностью жевал. — Ты лучший. Люблю тебя. Прости, что я такой… — бормотал он, и весь гнев Дерека таял без следа. Споры об имени будущего сына были отдельной войной. Стайлз предлагал что-то «с историческим или мифологическим размахом», Дерек настаивал на чем-то «крепком, простом, альфийском». Ссорились до хрипоты. В итоге, устав от препирательств, Стайлз, уже на последних неделях, заявил: — Пусть будет Илай. Это и просто, и в Библии есть, и звучит… солидно. Дерек, посмотрев на его огромный живот и усталое лицо, просто кивнул: — Илай. Хорошо. Роды прошли тяжело, но когда Дерек впервые взял на руки крошечный, теплый сверточек, издававший тихое альфийское поскуливание, мир перевернулся. Бессонные ночи, бесконечные пеленки, моменты, когда хотелось сбежать на край света — все было. Но были и первые улыбки, и запах детской головки, и гордость в глазах Ноа, и то, как Скотт носился с племянником по дому, изображая супергероя. Когда Илай подрос, они снова обрели немного свободы. Ребенка с радостью брали дедушка Ноа, «бабушка» Мелисса, крестные Скотт и Лидия, и даже Питер Хейл, который долгими годами искупления заслужил-таки право приходить в гости с горой подарков и сидеть с малышом. И Дерек со Стайлзом снова могли быть просто парой. Гулять, держась за руки. Молча сидеть на крыше, наблюдая за звездами. Или, захлопнув дверь спальни, предаваться той самой страсти, которая за несколько лет ничуть не остыла, а лишь стала глубже, острее, роднее. Они все так же ссорились. Упрямые, обидчивые, не умеющие уступать. И их сын, Илай, впитал эту черту с молоком матери. Подрастая, он отстаивал свою волю с таким же буйным упрямством, заставляя нервничать и Стайлза с его логикой, и Дерека с его альфийскими приказами. Он был их плотью и кровью. Их самым большим счастьем и головной болью одновременно. И вот теперь он стоял на пороге отчего дома, принося новую бурю. Новую жизнь. Новый виток безумного, хаотичного, прекрасного счастья. Дерек обнял Стайлза чуть крепче, чувствуя, как тот наконец расслабляется в его объятиях. — Ничего не испорчено, — тихо сказал он ему в ухо. — Это просто наш стиль. Всегда не вовремя и идеально.