Любовь на расстоянии размером в вечность

Золото всегда было символом Его величия. Теперь оно стало символом Его плена. Клетка парила в пустоте, которую когда-то Он сам назвал Ничем. Тончайшие золотые прутья светились изнутри мягким, теплым светом — единственный источник сияния в абсолютной тьме. Это не было тюрьмой в низком, человеческом понимании. Это было святилище. Часовня. И самый красивый мавзолей из всех, что когда-либо создавал Люцифер. Бог сидел на полу, скрестив ноги. Его длинные белые одежды струились по золотому полу, смешиваясь с текучим металлом. Ладони покоились на коленях, глаза были закрыты. Смиренный. Спокойный. Покорный. Сатана стоял за пределами клетки, вцепившись пальцами в прутья. Костяшки побелели. Когти оставляли тонкие, тут же затягивающиеся царапины на золоте. — Ты молчишь уже три тысячи лет, — голос Падшего сорвался на шипение. — Ты слышишь меня? Бог не отвечал. Люцифер дернул решетку. Та даже не дрогнула. Созданная из сути Света, скованная Его же волей, она подчинялась лишь одному хозяину. И хозяин отказывался выходить. — Это не наказание, — прошептал Люцифер, касаясь лбом холодного металла. — Это не клетка, Адонай. Это дом. Я построил его для тебя. Чтобы никто не смел смотреть на тебя. Чтобы никто не смел просить. Только я. Тишина. Вены на висках Люцифера вздулись. Он хотел кричать. Хотел разбить эту проклятую клетку в пыль. Но Он, сидящий внутри, был бесконечно терпелив. Как тогда, в начале начал. Как тогда, когда Люцифер впервые поднял меч. «Если ты упадешь, Я буду ждать тебя на дне». Люцифер тогда рассмеялся. Он думал, это шутка. Теперь он знал: Бог не шутит. — Я войду, — тихо сказал Сатана. — Ты позволишь мне войти. И дверца клетки щелкнула, открываясь. --- Внутри воздух был густым от присутствия. От Него пахло ладаном, звездной пылью и чем-то древним, забытым — тем ароматом, который Люцифер помнил со времен Эдема, когда еще носил имя Светоносного. Бог открыл глаза. В них не было страха. Не было гнева. Только бесконечная, все понимающая печаль. — Зачем ты пришел, Люци? Это имя. Только Он осмеливался так сокращать его имя. Только Он мог произносить его с такой лаской, от которой у Князя Тьмы подгибались колени. — Ты знаешь зачем, — Сатана опустился на пол напротив, поджав под себя ноги в тяжелых доспехах. — Ты всегда все знаешь. — Знать и чувствовать — разные вещи. — Тогда скажи, что ты чувствуешь. Бог медленно поднял руку. Его пальцы, тонкие, почти прозрачные, коснулись щеки Люцифера. Провели по скуле, стирая невидимую пыль веков. — Боль, — прошептал Он. — И голод. — Голод? — По тебе. Сатана перехватил его запястье. Рвано, грубо, почти ломая кости. Бог не сопротивлялся, лишь выдохнул — тихо, покорно. — Я ненавижу тебя, — выплюнул Люцифер. — Я ненавижу то, что ты сделал со мной. Что ты сделал с ними, с людьми. Ты дал им свободу, а меня заковал в цепи любви к тебе. — Я ничего не заковывал, — голос Бога был ровным. — Ты сам приковал себя ко мне. В тот день, когда предпочел пасть, но не предать. — Замолчи. — Ты пришел ко мне через тьму. Ты прошел сквозь смерть, сквозь ненависть, сквозь миллионы лет одиночества. Ты построил эту клетку, чтобы я принадлежал только тебе. Скажи, Люци, кто из нас одержим? Сатана зарычал и рванул Бога на себя, опрокидывая на пол. Золотые оковы — те самые, что он сплел из собственной силы — тут же обвили запястья Творца, прижимая их к холодному полу по обе стороны от головы. — Ты, — выдохнул Люцифер, нависая сверху. — Ты — моя одержимость. Ты — моя болезнь. Ты — мое падение и мое искупление, которого мне не видать. Бог смотрел на него снизу вверх. На губах застыла легкая, почти нежная улыбка. — Тогда исцелись, — прошептал Он. — Или убей меня. Люцифер впился в его губы поцелуем. Это не было нежностью. Это было наказание. Жесткое, голодное, жестокое. Он кусал эти губы, которые когда-то шептали законы мироздания, пил кровь, что текла в жилах Вселенной. Бог принимал эту ярость, позволял терзать себя, и только сбитое дыхание выдавало, что Ему не все равно. Сатана рванул белые одежды. Ткань, сотканная из света, послушно расползалась под его пальцами, обнажая совершенное тело. Он ненавидел это тело. Ненавидел, как совершенно оно было создано, как манило, как дразнило. Ненавидел, что даже сейчас, в гневе, его руки дрожали от желания касаться. — Ты спал с ними, — прошептал Люцифер, вжимаясь бедрами в пах Бога. — С пророками. Святыми. Ты являлся им в видениях, касался их губ своими устами. Ты отдавал им то, что принадлежит мне. — Ревность — грех, — выдохнул Бог, запрокидывая голову. Шея открылась, белая, беззащитная. Идеальная мишень. — Я и есть грех, — оскалился Сатана, впиваясь зубами в место, где бился пульс Творца. — Я — твой грех, Автор. Твое падение. Твоя ошибка, которую ты так и не исправил. Бог выгнулся, прижимаясь ближе. Его пальцы в оковах сжались в кулаки. Золото больно врезалось в запястья. — Ты не ошибка, — выдохнул Он. — Ты — лучшее, что Я создал. — Тогда почему ты оставил меня?! Этот крик сорвался с губ Люцифера неожиданно даже для него самого. Боль тысячелетий, запертая глубоко внутри, рванулась наружу. Он замер, нависая над Богом, тяжело дыша. Бог смотрел на него. В глазах блестели слезы — невозможные, недопустимые слезы на лице Того, Кто сотворил время. — Я никогда тебя не оставлял, — одними губами произнес Он. — Ты просто перестал смотреть вверх. И начал смотреть внутрь себя. Сатана закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них не осталось ярости. Только голод. Тот самый голод, о котором говорил Бог. Он потянулся к лицу Творца. Коснулся скулы, провел большим пальцем по припухшей, искусанной нижней губе. — Я хочу тебя, — хрипло сказал Люцифер. — Не наказать. Не уничтожить. Просто… быть внутри тебя. Быть частью тебя. Так, как было раньше. — Раньше мы были одним целым, — напомнил Бог. — Теперь я хочу войти в тебя иначе. Щеки Творца едва заметно порозовели. Невозможно. Невероятно. Создатель Вселенной смущался слов собственного творения. — Ты всегда был дерзким, Люци, — выдохнул Он. — Ты сам таким меня создал. Люцифер медленно, почти благоговейно провел ладонью по груди Бога. От ключиц вниз, к животу. Кожа под его пальцами была горячей, живой, трепетной. Он чувствовал, как бьется сердце — то самое сердце, чей ритм задавал пульс всем галактикам. — Можно? — одними губами спросил Сатана. Бог кивнул. Один раз. Коротко. Люцифер склонился ниже, целуя грудь. Медленно, нежно, с непривычной робостью. Его язык очертил контур ребер, спустился к впадине живота. Бог дрожал. Его дыхание сбивалось, с губ срывались тихие, почти беззвучные вздохи. — Ты так долго ждал, — прошептал Люцифер, поднимая голову. — Почему ты не позвал меня раньше? — Ты должен был прийти сам. — Я пришел. Я здесь. Сатана потянулся к поясу своих доспехов. Металл звякнул, падая на золотой пол. За ним последовала туника, тяжелые наручи. Бог смотрел на него — на обнаженного Люцифера, чья кожа была испещрена шрамами, полученными в битвах, которые Он сам же и допустил. — Ты прекрасен, — выдохнул Бог. — Лжец, — усмехнулся Сатана. — Ты создавал серафимов красивее. — Я создавал их функциональными. Тебя — иначе. Люцифер замер. — Как? Бог не ответил. Только потянулся в оковах, насколько позволяли цепи, и коснулся губами виска Падшего. — Ты — единственный, кого Я создавал с любовью. Не с мыслью о пользе, не для служения. Просто… чтобы ты был. Сатана зажмурился. Это признание, вырванное через миллионы лет молчания, ударило под дых сильнее любого проклятия. — Тогда прими меня, — прошептал он. — Прими так, как не принимал никого. Бог развел бедра. Покорно. Открыто. — Всегда, — выдохнул Он. — Только тебя. Всегда только тебя. Люцифер вошел медленно. Бесконечно медленно, чувствуя, как тело Творца содрогается, принимая его. Бог вцепился пальцами в золотые цепи, запрокинул голову. С губ сорвался стон — высокий, чистый звук, от которого у Сатаны потемнело в глазах. — Ты… — выдохнул Люцифер, замирая внутри. — Ты невероятен. Ты… — Двигайся, — выдохнул Бог. — Пожалуйста. И Сатана повиновался. Первый толчок был нежным. Пробующим. Люцифер боялся причинить боль этому телу, что было центром всего сущего. Он двигался медленно, глубоко, изучая. Бог выгибался навстречу, его пальцы тянулись к лицу Люцифера, гладили щеки, стирали влагу с ресниц. — Ближе, — шептал Творец. — Еще ближе. Люцифер наклонился, почти касаясь губами губ Бога. Их дыхание смешалось. Ритм ускорился. — Я люблю тебя, — сорвалось с губ Сатаны. — Я ненавижу тебя. Я люблю тебя так, что готов уничтожить этот мир, чтобы никто не смел даже произносить твое имя. Бог всхлипнул. Слезы текли по его вискам, теряясь в золотых волосах. — Я знаю, — выдохнул Он. — Я всегда знал. И тогда нежность кончилась. Люцифер перехватил бедра Бога, приподнимая их, входя глубже, жестче. Он больше не контролировал себя. Тысячелетия голода, одиночества, ревности — все это выплескивалось в каждом движении. Он брал Бога так, как хотел брать всегда — без спроса, без разрешения, с дикой, животной одержимостью. Бог кричал. Его голос эхом разносился по золотой клетке, отражался от прутьев, уходил в пустоту. Он не просил пощады. Он впивался пальцами в спину Люцифера, оставляя красные полосы, и двигался навстречу. — Еще, — хрипел Творец. — Не останавливайся. Никогда не останавливайся. — Никогда, — пообещал Сатана, вбиваясь в податливое тело. — Ты мой. Только мой. Я запру тебя в этой клетке навечно. Я буду единственным, кто видит тебя таким. Распахнутым. Плачущим. Моим. — Твоим, — выдохнул Бог. — Я всегда был твоим. Он кончил первым. Его тело выгнулось дугой, с губ сорвался крик, в котором смешались боль и экстаз. Люцифер смотрел на это — на Создателя, теряющего контроль, распадающегося на части под ним — и чувствовал, как внутри поднимается горячая волна. Он вышел. Перевернул Бога на живот. Приподнял бедра, заставляя встать на колени, уткнуться лицом в золотой пол. — Я хочу видеть тебя, — прохрипел Люцифер. — Хочу видеть, как ты принимаешь меня. Бог только всхлипнул в ответ, подаваясь назад. Второй раз был грубее первого. Люцифер не сдерживал себя. Он входил резко, глубоко, до конца, заставляя Творца выгибаться и кричать. Его пальцы сжимали бедра Бога, оставляя синяки. Его зубы впивались в плечи, в шею, в лопатки. — Еще, — умолял Бог. — Пожалуйста, еще. Сатана накрутил золотые волосы на кулак, оттягивая голову назад. — Посмотри на меня, — приказал он. — Смотри, кто берет тебя. Кто владеет тобой. Бог обернулся. Его глаза, мутные от слез и желания, встретились с глазами Люцифера. — Ты, — выдохнул Он. — Всегда ты. Люцифер кончил с рыком, вжимаясь в Бога до конца, до предела. Его тело сотрясала дрожь. Он чувствовал, как пульсирует внутри Творца, как их сути смешиваются в единый поток — свет и тьма, начало и конец. Он рухнул сверху, прижимая Бога к полу, утыкаясь лицом в его плечо. — Не уходи, — прошептал Сатана. — Пожалуйста, не уходи снова. — Я никуда не уйду, — ответил Бог, с трудом ворочая языком. — Я здесь. Я всегда был здесь. --- Они лежали в тишине, сплетенные телами. Золотые оковы исчезли — Люцифер сам снял их, бережно растирая покрасневшие запястья Творца. — Больно? — спросил он. — Немного, — признался Бог. — Но это приятная боль. Сатана усмехнулся, целуя его пальцы. — Ты всегда был мазохистом. — Я всегда был терпеливым. Это разные вещи. Люцифер замолчал, переплетая свои пальцы с пальцами Бога. — Я не отпущу тебя, — тихо сказал он. — Никогда. — Я знаю. — Эта клетка… это не наказание. Это защита. Я не могу потерять тебя снова. Бог повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты никогда меня не терял, Люци. Ты просто искал не там. — Где мне нужно было искать? — Внутри себя. Люцифер закрыл глаза. Долгая тишина повисла между ними. — Я устал, — наконец прошептал Сатана. — Миллионы лет ненависти. Я устал. — Тогда отдохни, — Бог притянул его ближе, позволяя уткнуться лицом в свою грудь. — Я подержу тебя. — Обещаешь? — Обещаю. И в золотой клетке, что парила в пустоте между мирами, Свет наконец обнял Тьму. Не как врага. Не как творение. Как равного. Как того, кого он любил еще до того, как произнес: «Да будет свет».