Надежда на нас

Телефон погас, и темнота комнаты Нацуки снова стала вязкой и тяжелой. Сообщение Юри всё ещё висело перед глазами – тёплое, странное, чужое здесь, в этой квартире, пропахшей чужим потом и дешёвым алкоголем. Она сунула телефон под подушку и попыталась уснуть, считая трещины на потолке. Семнадцать. Восемнадцать. Отец заворочался на диване в гостиной. Обычно после пьянки он спал мёртвым сном до утра, но сегодня что-то было не так. Нацуки замерла, прислушиваясь. Скрежет – он встал. Шаркающие шаги в коридоре. Свет под дверью – включил лампочку в прихожей. – Нацуки! – рявкнул он. Голос был не пьяный в хлам, а тот, самый страшный – злой, протрезвевший ровно настолько, чтобы помнить всё и искать повод для скандала. Она не ответила. Зажмурилась, сделала дыхание ровнее. Может, пройдёт мимо. Дверь распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив вмятину в старых обоях. – Я с тобой разговариваю! Он стоял на пороге, огромный, в растянутой майке, с красными глазами и перекошенным ртом. В руке он сжимал что-то – Нацуки не сразу разглядела, что это девятый том «Ванильных Девочек». Тот самый, который она читала сегодня на лестнице. Который оставила на кухонном столе, надеясь, что он не заметит. – Я же сказал, – чтобы ты выкинула эту лесбиянскую херню! – Он тряс книгой, как тряпичной куклой. – Сколько раз можно повторять? Ты совсем охуела, тратить мои деньги на это говно? Нацуки села на кровати, вжавшись спиной в стену. – Я копила на обедах. Ты всё равно даёшь мне на еду, я просто... – Заткнись! – Он моментально заткнул её, шагнув внутрь. – Ты мне будешь рассказывать, на что ты там копишь? Думаешь, я не вижу, что ты тощая, как щепка? Жрёшь свою лапшу, а бабки на порнуху переводишь? – Это не порнуха, – выдохнула Нацуки. Голос дрожал, но она сжала зубы. –..Это манга. Для девочек. – Для девочек? – Он расхохотался — каркающим, страшным смехом. – Для таких малолетних шлюх, как ты? Которые только и ждут, чтобы кто-нибудь... Он не договорил. Рванул книгу двумя руками. Корешок жалобно хрустнул, страницы посыпались на пол – пастельные развороты, на которых школьницы признавались друг другу в любви под цветущей сакурой, теперь валялись под ногами вперемешку с пылью. – Чтоб я больше этого не видел. Поняла?! Нацуки молчала, глядя на разорванные страницы. В груди было пусто. Только где-то глубоко, в самом низу живота, закипала ледяная злость. – Я спросил: ты поняла? – Он подошёл ближе. От него пахло перегаром, несвежим телом и чем-то кислым. – Отвечай, когда отец спрашивает. – Поняла. Слово вышло мёртвым, безжизненным. Это его почему-то взбесило ещё больше. – Посмотри на меня, когда разговариваешь! Он схватил её за подбородок, пальцы грубые, с жёлтыми ногтями, пахнущие табаком. Сжал так, что захрустели зубы. Нацуки вцепилась в его запястье, пытаясь отодрать руку, но куда ей? Он был раза в три тяжелее. – Пусти, – прошипела она. – Больно. – Больно? – Он наклонился, и его лицо оказалось совсем близко. Красные прожилки в глазах, щетина, обветренные губы. – Ты не знаешь, что такое больно, маленькая дрянь. Взгляд скользнул ниже. По её шее, по вороту старой футболки, по голым ногам, торчащим из-под одеяла. Нацуки похолодела. Что-то в его глазах изменилось. Злость не ушла, но к ней примешалось что-то другое – липкое, сальное, от чего внутри всё сжалось в тошнотворный ком. – Смотри-ка, – выдохнул он, не отпуская её подбородок. – А ты ведь уже не мелкая совсем. – Пап, – голос сел. – Не надо. Он не слышал. Или не хотел слышать. Вторая рука легла ей на колено –тяжёлая, горячая даже сквозь одеяло. – Цыпочка, – пробормотал он, и это слово в его устах прозвучало как пощёчина. – Моя собственная дочь, а я и не замечал... – Отпусти! Нацуки дёрнулась, ударила его кулаком в грудь, но это было всё равно что бить в стену. Он даже не покачнулся. Зато его пальцы на колене сжались сильнее, поползли выше, сминая ткань. – Тише, тише, – засопел он, и его дыхание стало чаще. – Не дёргайся. Отец же ничего плохого не сделает. Он отпустил её подбородок, но только чтобы схватить за плечо и толкнуть обратно на кровать. Нацуки ударилась затылком о стену, в глазах вспыхнули искры. А он уже наваливался сверху – тяжёлый, вонючий, страшный. – Не надо, – зашептала она, пытаясь выставить руки. – Пожалуйста, не надо, папа, папочка, не надо... – Замолчи. Он зажал ей рот ладонью. Кожа на его руке была солёной от пота. Нацуки замычала, забилась, но он только сильнее надавил, другой рукой задирая её футболку. – Такая нежная, – выдохнул он ей в ухо, и его язык коснулся мочки – мокрый, отвратительный. – Я давно не был с бабой. Соскучился. А ты же моя кровь, значит, должна понимать... Она чуть не закричала от омерзения, когда его рука поползла по голому животу выше, к груди. Пальцы грубые, с мозолями, царапали кожу. Он сопел, тяжело дышал, тёрся о неё пахом, и Нацуки чувствовала его возбуждение – твёрдое, уродливое, упирающееся ей в бедро. – Хорошая моя, – бормотал он. – Сладкая. Я быстро, ты даже не поймёшь ничего... Он приподнялся, чтобы стащить с неё штаны, и в этот момент его хватка на лице ослабла – ровно на секунду. Нацуки вцепилась зубами в его ладонь. Вгрызлась со всей силы, на которую была способна. Вкус крови – солёный, медный – заполнил рот. Отец взвыл и отдёрнул руку, занося её для удара. Но она уже не была под ним – рванула в сторону, скатилась с кровати, врезалась плечом в тумбочку. Лампа полетела на пол, лампочка лопнула со звоном. – Сука! — заорал он, хватаясь за кровоточащую ладонь. – Стоять! Но Нацуки уже вылетела в коридор. Босая, в одной футболке и домашних шортах. Она не думала – просто ноги несли к входной двери. Щеколда, второй замок, третий – пальцы не слушались, соскальзывали с металла. – Куда?! Он был уже в коридоре. Тяжёлые шаги, тень на стене. Дверь поддалась. Ночь ударила в лицо холодом и светом уличных фонарей. Нацуки вывалилась на крыло дома, захлопнула дверь и повисла на ручке, вжимая её что было сил. Изнутри дёрнули. – Открой! – Голос глухой, яростный. Ещё рывок. – Открой, тварь, я сказал! Она висела на ручке, прижимаясь к двери спиной, чувствуя, как вибрация от ударов отдаётся в позвоночнике. Соседи? Их здесь не было. Слева жила пожилая женщина, справа – вечно пьяная парочка.  – Я тебя всё равно достану! – орал он из-за двери. – Слышишь? Никуда ты не денешься! Нацуки молчала. Зубы стучали то ли от холода, то ли от шока. Она смотрела на свою руку, сжимающую ручку, и не узнавала её – бледную, в синяках от его пальцев на запястье. Внутри стало тихо. Он не ушёл – просто затаился, как зверь. Ждал, что она вернётся. Она не вернётся. Осторожно, стараясь не шуметь, Нацуки отлепилась от двери. Босая нога ступила на холодный кафельный пол площадки. В кармане шорт – пусто. Телефон остался под подушкой. Ключи – в комнате. Только ночь и пустое крыло. Она пошла вниз. Медленно, держась за перилла. Прямо у забора остановилась, прижалась лбом к холодному металлу. За ним – пустая улица, фонари, деревья. Где-то там, в другой жизни, сегодня днём было солнце и тени на лестнице. И Юри, которая сказала: «Я знаю». Нацуки закрыла глаза. Слёз не было. Только дрожь во всём теле и одно-единственное, чёткое, как лезвие, понимание: обратно нельзя. Никогда. *** В 00:47 телефон Юри завибрировал во второй раз. Она взяла его, ожидая увидеть ещё одно сообщение о «Ванильных Девочках», о том, как Нацуки не может уснуть и считает трещины. На экране было: «Я на улице. Без телефона. Чужой телефон. Можно прийти?» И адрес. Не её дома – около продуктового магазина. Юри замерла на секунду. Потом встала, накинула куртку поверх пижамы, сунула ноги в кеды. Мать в соседней комнате даже не пошевелилась. Выходя, Юри сунула в карман пластырь. На всякий случай. И маленький перочинный нож, который всегда лежал в ящике стола – спасибо привычке от любви к ножам. Тени на улицах были длинными и холодными. Где-то далеко лаяла собака. Юри шла быстро, почти бежала, и в голове билась только одна мысль: «Я знаю. Я здесь. Я иду».