Faking Bad…ly in Love

— Извините, Вы не могли бы… — Ацуши тихо вздыхает, переминаясь с ноги на ногу, окликая сидящего в коридоре незнакомца. — Помочь мне с одной необычной проблемой?.. Молодой мужчина в недоумении сводит брови и исследует раскрасневшееся лицо Ацуши с поразительным вниманием. От столь пристального взгляда он принимается качать головой и теребить ремень сумки, стараясь уменьшить возникшую неловкость. Чёрт, чёрт, чёрт! Ну какой же он до ужаса глупый! Коридор оздоровительного центра заполняется шагами, разговорами и легким смехом: Ацуши слышит, как незнакомец давит тихую ухмылку, прежде чем закрыть книгу, которую только что перелистывал. Он выглядит очень строгим и внимательным, а взгляд его уж слишком сконцентрирован, из-за чего Ацуши ещё сильнее жмется, мямля очередное: — Простите… Если я Вас отвлекаю. — Весьма скучное произведение, — тот безразлично пожимает плечами, закидывая ногу на ногу, и убирает книгу в небольшую кожаную сумку. — Так чем же я могу помочь? Ацуши нервно сглатывает. Эти глубокие, безумно-темные глаза завораживают красотой, которая расстилается на всем его бледном лице: острые скулы, длинный нос, гладкая кожа, очерченная родинками, тонкие губы, которые, кажется, продолжают подниматься в странной ухмылке, выжидая, когда Ацуши наконец придет в себя. О, он определенно знает, что он невероятно красив. Подчёркнутый и изящный, с крашенными белыми кончиками волос, проколотой бровью и симметричными украшениями на губах; одетый в нечто, что Ацуши видел только на просторах интернета и модных журналов, продающихся на прилавках главных улиц Синдзюку. — А-а… Д-для начала мне лучше представиться, — Ацуши неловко потирает затылок, выдавливая нервную улыбку, и чуть кланяется, прежде чем продолжить: — Накаджима Ацуши! — Акутагава Рюноске, — мужчина приветственно кивает. — Приятно познакомиться. — Вы знаете, тут такое дело… Между пальцев, уже покрасневших от успевшего съесть заживо волнения, Ацуши скромно сминает непонятый бумажный лист. Акутагава с интересом хмурит редкие брови: его взгляд, прежде довольно изучающий незнакомого парня, теперь цепляется за шуршащий документ, превратившийся в клочок бесполезного мусора. — Да?.. — тихо протягивает Рюноске, интонацией вынуждая Ацуши продолжать. Да как, чёрт возьми, о таком вообще говорить?! И с чего ему начинать?! Мысли путаются в один целый клубок плотных твёрдых нитей, закручиваясь в крепкие узлы. — Я сегодня… Записался на приём с тревожностью, — Ацуши резко обрывается, прикладывая ладонь к губам, и быстро качает головой. — Ой! Тревожно…! Ой! То есть… Поток небрежно брошенных слов останавливается, позволяя Ацуши сделать глубокий, чуть дрожащий вздох. Мир перед глазами как будто расплывается: и пусть к ощущению забвения, которое следует после, пронизывая иголочками каждую маленькую клеточку, он уже успел привыкнуть, желание хотя бы раз довести начатое до конца, кажется, берёт над ним верх, пусть и на парочку недолгих секунд. Он растерянно потирает виски, кончиками пальцев разглаживая пульсацию, а комочек внутри горла приходится тихо сглотнуть — хоть бы от накрывшего волнения не подступила горечь, сопровождающая тошноту, которую сдержать посреди узкого коридора, сплошь забитого незнакомыми людьми, не сможет. Ах, только бы его не стошнило на дорогие ботинки Акутагавы. Они ведь, наверное, непременно дорогие, да? — Простите… — на выдохе произносит он, — не могли бы Вы дать мне немного времени?.. Рюноске удивлённо хлопает глазами, но ничего не отвечает: изумление позволяет ему лишь сделать краткий кивок, после которого плечи Ацуши ощутимо становятся легче. Отлично. У него есть немного времени, чтобы собраться, прежде чем всё, что он выстраивал месяцами, посыпется по рыхлым кирпичикам из-за одной глупой ошибки, о которой даже заговорить пока слишком стыдно — да настолько, что язык заплетается, а колени подгибаются, отказываясь держать его прямо. Только вот даже спустя пару минут проблема никуда не уходит: ни после первого удара сердца, глухо раздающегося где-то в ушах, ни после того, как среди громкой какофонии голову заполняет пронзительный, неприятный статик. Акутагава, должно быть, думает, что скоро Ацуши протянет потные ладони, чтобы попросить у него денег взаймы, или, может, что ему срочно необходимо найти уборную, чтобы унять возникший в пальцах рук тремор чем-то запрещенным и расфасованным по маленьким пакетикам. Такую реакцию окружающих на свое состояние он видел не один десяток раз. Сейчас, как это обычно было заведено, Акутагава поднимется, грубо оттолкнет его, подобно остальным прохожим, который он встречал раньше, и Ацуши просто… — Может, Вы хотите выпить воды? — голос Рюноске разрывает поток бессвязных мыслей, и тогда белые ресницы Ацуши схлопываются воедино, а после раскрываются, делая картинку в глазах более четкой. — У меня есть немного с собой. Я ещё не открывал бутылку. В горле у Ацуши действительно оказывается сухо — голос хрипит, а глубоко внутри всё опаляет жаром, отчего неприятно тянет под нёбом. Он неуверенно кивает, и, чувствуя, что ноги вот-вот обрушатся под весом собственного тела, криво усаживается на стул где-то рядом. Акутагава недолго рыскает в сумке, а после достаёт оттуда узкую прозрачную бутылку, которую медленно протягивает. Ацуши трепетно прикасается к чужим ладоням — холодные! — и одергивает руки, как только горлышко оказывается сжато достаточно крепко. — Я помогу, — спокойно говорит Рюноске.        Ацуши не успевает покачать головой или ответить, прежде чем чужое касание бережно обвивает его пальцы, помогая открутить крышку. Контакт слишком краток и невесом, но от прикосновения кожи к коже по спине Ацуши бегут мурашки, смесь стыда и нелепой благодарности, которую он выдавливает сквозь чуть надутые губы.        — Спасибо, — он тихо хрипит и делает несколько мелких, жадных глотков, наконец утоляя из ниоткуда взявшуюся жажду. Вода холодная, почти ледяная, успокаивает часть внутреннего волнения, обжигающего щеки, хотя руки все еще мелко дрожат, что, конечно, не остаётся незамеченным.        Акутагава откидывается на спинку стула, наблюдая за Ацуши тем же пронзительным, непрерывным взглядом, который, кажется, не изменился ни на долю с того момента, как впервые за него зацепился. А он только безнадежно сминает в ладони ту самую злополучную бумажку, ведь это всё, на что сейчас в полной мере хватает сил.        — Вы сказали, что записались сегодня на приём, — напоминает Рюноске. Его бархатистый голос кажется размеренным и спокойным, похожим на надёжный ориентир. Ацуши прикрывает глаза, на нём сосредотачиваясь, чтобы чуть убавить напряжение в висках. — Что-то случилось? Ацуши кивает, не в силах вымолвить слово. Он сжимает бутылку, и та поскрипывает под его ногтями, что медленно впиваются поглубже, деформируя податливый пластик.        Как выговорить это? Как излить это презренное количество глупости и отчаяния на первого попавшегося, но такого собранного человека? Щёки горят, и теперь уже невозможно различить: то ли его заживо пожирает смущение, то ли градус волнения настолько захватывает тело, что от такой большой нагрузки поднимается температура. Остаётся лишь глупо кусать губы, отворачиваясь от глубоких, ожидающих глаз, которые своей непонятной строгостью парадоксально замедляют сердцебиение.        — Дело в том, что… — Ацуши начинает, и голос снова вздрагивает, а костяшки пальцев, что сжимают бутылку, белеют от приложенной силы. — Я записался на терапию для… для снижения тревожности. У м-меня, как Вы могли заметить, с социализацией огромные проблемы…        Он замолкает, собираясь с духом.        Самое страшное еще впереди. Ацуши коротко выдыхает через нос, опуская голову, а затем осторожно раскрывает помятый кусочек бумаги, который нелепым обрывком содержит в себе корявые буковки и цифры. Краснея ещё сильнее, он молча протягивает листок, и, не выдерживая напряжения, продолжает: — И я, кажется… Не туда нажал, когда регистрировался. Он задерживает дыхание, наблюдая краем глаза, как Рюноске принимает бумажку и разворачивает её, аккуратно разглаживая пальцами. Ацуши не уверен, что после всей его неловкой возни там всё ещё можно что-то прочитать, однако не может оторвать глаз от того, как внимательно он вчитывается в слова, медленно приподнимая брови. О, нет. О, нет. О, нет, нет, нет, нет, нет! Ацуши определённо точно стошнит. Кажется, ещё немного, ещё только одна малюсенькая секунда, и… Он судорожно сглатывает, прижимая ладонь к груди, и заставляет себя дышать. Раз. Два. Три. Мир неприятно плывёт, края картинки смазываются, будто кто-то неаккуратно проводит влажной кистью по стеклу. Глаза невольно жмурятся сами, хоть и отступать больше некуда — кажется только, что от наступившей темноты он вдруг затеряется и пропадёт куда-то сквозь землю, словно его никогда и не было. А может, так оно будет к лучшему. Если бы только его глупые ноги слушались, если бы только его дрожь прекратила колоться иглами, если бы только он мог почувствовать, как его нервно искусанные пальцы шевелятся, он бы поднялся и убежал далеко-далеко, никогда не оглядываясь. Но убежать он никуда не может, а значит, что мир вокруг наконец-то взорвётся, разнесется на грубые ошмётки, стирая его с поверхности, белый шум закончится и тогда… . . . . . . Ох. Сердце почему-то всё ещё отстукивает ритм. … Как странно. — Интересно, — легкая, почти невесомая улыбка проскальзывает по губам Акутагавы, когда его взгляд наконец пробегается по строчкам. А Ацуши вновь слышит голоса вместо привычного статика, вновь открывает глаза, в которых картинка почему-то четкая, красочная и резкая. — «Совместная терапия для пар: налаживание коммуникации и преодоление кризисов», — он читает вслух, и его низкий голос словно специально придаёт официальному названию слегка насмешливую торжественность. — Надо же. Парная консультация. Ацуши судорожно кивает, и от этого движения седые волосы спадают на лицо, спасительно скрывая пылающие щёки.

. . . тук-тук.

. . . тук… тук… тук.

. . . тук тук тук тук тук!

«Ну, давай! Где же этот чертов взрыв?!» — хочется крикнуть, что есть мочи, да только слова застревают в горле, бесполезным месивом забивая рот. Немота — это всё, что ему остаётся, потому что н и ч е г о больше не следует. Ни взрыва, ни ослепляющей вспышки, ни оглушительного грохота, который должен был стереть его в пыль, не происходит.        Мир, к величайшему разочарованию Ацуши, остаётся на месте, а глаза Рюноске, к величайшему удивлению, почему-то не выражают ни тени холода, насмешки или отвращения.        — И где же Ваша пара? — спрашивает Акутагава, продолжая мягко улыбаться и пряча изгиб губ за тонкой ладонью. Кажется, он с каждой секундой начинает понимать, к чему всё идёт. Ацуши дёргается, словно от удара током, и резко отводит взгляд в пол, прежде чем снова собраться с духом, которого уже перестает хватать даже на то чтобы сделать крохотный тихий вздох. — Я… — он открывает рот, но слова цепляются друг за друга, образуя лишь сдавленный звук. От неловкости приходится прочистить горло и тихо продолжить: — Нет, Вы немного не поняли… Я ошибся и записался не к тому терапевту. У меня на самом деле… Н-нет… Никакой пары… И отчего-то признание своего одиночества звучит в разы постыднее, чем какая-то глупая ошибка при регистрации — такое ведь с Ацуши случается уже не впервые, хотя он, безусловно, был уверен, что проверил всё вдоль и поперёк бесчисленное количество раз. Он привык к тому, что состоит сплошь из тревоги и бесконечных ошибок, как сшитый небрежными лоскутками недочеловек. Его уже давно не трогали неловкие ситуации с расчетами цен в магазине, которые выливались в готовность заплакать от давления, когда последние йены рассыпались на пол прямо у кассы в час пик где-нибудь в местном комбини. В прошлом остались и перепутанные выходы на станциях, когда рассеянность утягивала его не в ту сторону, заставляя теряться среди потока чужих плеч и спин, захлебываясь в нехватке воздуха от страха. Потом в бесконечном течении мыслей растворились и сообщения, отправленные не тем людям, звонки, на которые он так и не решался ответить, потому что сердце начинало колотиться слишком громко, перебивая мешанину остальных звуков вокруг. Он привык к ощущению, что он всегда где-то мимо, всегда движется на полшага не туда. Но почему-то сейчас, под внимательным взглядом Акутагавы, это проклятое «мимо» ощущается особенно остро. — Вы только не смейтесь, — горько произносит Ацуши, поднимая глаза-стекляшки, которые от натянутого напряжения уже опухли, словно в преддверии неконтролируемых слёз. — Я знаю, что это выглядит глупо и Вы, наверное, не понимаете, в чём проблема… Но Вы даже не представляете, насколько для меня это было важно. И ведь действительно — было. Вряд ли Рюноске поймёт, что язвочки на его пальцах — следствие многочисленных попыток Ацуши набрать правильный номер и не сбросить его после парочки гудков. Он не думает, что стоит говорить о том, насколько сильно он царапал запястья, как глубоко впивался зубами в губы в попытке наказать себя за очередную слабость, которая брала над ним верх, заставляя сбрасывать трубку всякий раз, когда он слышал чей-то будничный голос на другом конце провода. Вряд ли Рюноске поймёт, что Ацуши пришёл сюда, превозмогая над паникой, что рвётся из груди с каждой секундой, стоит ему сделать вдох, потому что тишина в ушах начинает заполняться слишком острыми звуками, от которых становится невыносимо смотреть прямо. Вряд ли Рюноске поймёт, что даже сейчас, сидя с ним рядом, Ацуши борется с грязным желанием опустошить желудок, потому что его собственный голос кажется ему мерзкой трясиной, ползущей вверх и вверх, и вверх, вырываясь изо рта судорожным, тихим писком. — Я едва ли набрался сил, чтобы прийти сюда, — наконец признаётся он вслух, и костяшки пальцев снова белеют, потому что руки на этот раз хватаются за плотную ткань штанов. — Я… Копил деньги на этот приём неделями. Я т-так много себе отказывал. Хотя, наверное, я бы всё равно не смог решиться сделать что-то, что так давно хотел. Понимаете? Я глупый и безнадёжный, поэтому мне нет смысла переживать об этом сейчас, когда всё уже случилось, верно? Всё у-уже испортилось. Всё закончилось, я всё испортил. И ничего, никогда не сможет этого исправить, п-потому что я не смогу вернуть время вспять, не смогу родиться по-другому, не смогу исправить что-то, что в моей голове твердит мне о том, что всё, что я делаю, — неправильно. Я… Я слишком много говорю, я… Простите меня, я не должен… О, Боже… Лучше бы мне уйти, правда? Но если я уйду, я никогда больше сюда не вернусь. Я н-не вернусь… Я не вернусь, я не… Голос Ацуши натягивается всё выше и выше, обрываясь истеричными нотками где-то между судорожных вздохов, которые, кажется, делают лишь хуже — воздуха всё равно предательски не хватает, а грудь сжимает так, будто кто-то сдавливает её изнутри, из-за чего каждый следующий вдох дается с усилием, царапая горло. Слова рассыпаются на обрывки, теряя смысл, и превращаются в жалкий шум, от которого самому становится необратимо тошно. — Я… я не… — звук застревает внутри, ломается и находит себя лишь в тихом, сломленном извинении, пока пальцы от приложенной ранее силы не начинают вновь неметь. — Мне так стыдно… Мне очень жаль. А картинка в глазах уже давно потеряла четкость, превращаясь в смазанную и влажную пелену, которая нагло застилает взор. Ацуши не чувствует, как слезы скапливаются в самых уголках, не чувствует даже того, как они обжигают и без того разгоряченные щеки. Его разрывает лишь желание бесстыдно разрыдаться, надеясь, что так он навсегда потеряет голос и больше не сможет позволить себе такую глупую вольность — заговорить с кем-то незнакомым и у него же на глазах рассыпаться. — Хэй, ну ты чего расплакался, — мягкий, но уже знакомый голос сквозь всю эту тьму прорывается, и Ацуши на секунду смыкает влажные ресницы, будто боясь, что если он вновь откроет глаза, иллюзия спокойствия тут же растворится, бросая его в полном одиночестве. — Посмотри на меня. Всё в порядке, ты сейчас сидишь со мной, тебе ничего не угрожает. Ты ничего не испортил, я на тебя не злюсь, тебе нечего стыдиться. Ацуши не видит, но чувствует, как Акутагава чуть приближается: он медленно наклоняется вперёд, упирая локти в колени, и осторожно, не дотрагиваясь, подзывает к себе. — Можно? — спрашивает, когда Ацуши наконец открывает глаза. Туманная радужка следует за рукой, которая застревает в воздухе вблизи его лица, и тошноту снова приходится невольно проглотить. Он кивает. Лишь тогда Рюноске осторожно прикасается к его щеке, смахивая влагу, и тихо хмыкает, собирая пальцами остатки слёз. Ах, получается, они уже перешли на «ты». — Ты знаешь, — выдыхает Акутагава, чуть поджав губы в лёгком недовольстве, когда Ацуши влажным носом утирается об рукав его кофты, — в мире есть много вещей, за которые действительно стоит переживать. И эта глупость — явно не одна из них. А Ацуши хочется нервно смеяться от количества раз, которые он слышал нечто подобное из чужих уст. Только Рюноске, кажется, догадывается об этом, и потому опережает его, продолжая: — Я имею в виду, что рыдать можно, когда ты на сто процентов уверен, что ситуацию уже ничем не исправишь. А ты в этом убедился? Ацуши удивленно хлопает ресницами. Вообще-то, в его мире всё всегда безнадежно по определению. Он на секунду задумывается, делая резкий судорожный вдох, отводя от икоты, которая вот-вот должна была появиться, и осторожно качает головой. Акутагава, словно ни на долю не удивившись ответу, хмыкает. — Так посмотри получше. Решение твоей проблемы прямо перед тобой. Ацуши непонимающе хмурится, на секунду позабыв о том, что только что был на грани очередного нервного срыва, и во всё том же недоумении осматривает опустевший коридор. Не заметив никого, кто мог бы подойти под это описание, он поджимает губы, опуская заинтересованный взгляд на помятую бутылочку с водой, и вопросительно склоняет голову. — Нет, успокоительные я там не смешивал. Теперь Ацуши ещё сильнее хмурится. И вовсе не то он имел в виду! — Что же ты тогда предла… Ох. Ацуши обрывается на полуслове, заметив, как Акутагава приподнимает уголки тонких губ в невиданном прежде изумлении: будто какая-то его часть сейчас наблюдает за тем, как второй безмолвно вырыл себе яму, из которой без протянутой руки не выбраться. Его хитрый прищур становится всё отчетливее, из-за чего дар речи у Ацуши снова пропадает, оставаясь непосильным грузом где-то в горле, а щеки пылают от совокупности собственной глупости, стыда и… Чёрт, какой же Акутагава красивый. — М? Что такое? — Рюноске щурится сильнее, повернувшись, подобно сове, и в почти дразнящей манере растягивает вопрос. — Разве ты не за этим ко мне подошёл? Попросить помощи? И да. Да, именно за этим Ацуши и подошёл к нему с самого начала, превозмогая дикую тревогу, вытирая потные ладони, игнорируя неприятный звон в ушах, от которого всё ближе и ближе подступала тошнота. Но в тот самый момент, когда оставалось просто признаться с поличным, слова рассыпались, а в горле снова пересохло. Ацуши сглатывает — громко, неприлично громко, как ему кажется, будто этот звук сейчас разнесётся эхом по всему коридору и выдаст его с потрохами. А Рюноске и так всё понимает — Ацуши видит по тому, как его зрачки поблескивают неподдельным интересом и самодовольной улыбке, которая в момент разрушает любые стены. И чтобы новые построить, времени чертовски не хватает. — Я… — язык снова предательски тяжелеет. Он морщит нос, отводя взгляд в сторону, но уйти от любопытных глаз-стервятников всё равно не выходит. — Я просто… не думал, что Вы… Ты вот так… сразу… — Сразу что? — испытывающе спрашивает Акутагава. — Предложу тебе стать твоим парнем ради парной терапии? — Боже… — Ацуши ныряет лицом в ладони, смущенно покачивая головой. — Это действительно ужасная идея. Отвратительная, глупая идея, я не знаю, чем я думал… Я лучше пойду… Акутагава Рюноске, кажется, не знает слова «нет». Так Ацуши думает, когда он резко поднимается во весь рост, оглядывая его горящее лицо с толикой непонятной улыбки, и хватает за запястье, прежде чем развернуть скомканную в ладони бумажку, которую прежде внимательно разглядывал. — Время приёма уже вот-вот начнётся, да? — тихо спрашивает, поглядывая на наручные часы. Стрелки указывают время немногим позже двух, из-за чего Ацуши заметно напрягается, но не решается вырвать онемевшую руку из крепкой хватки. Ему воли не хватает, и становится будто бы проще отчаянно прикрыть глаза, принимая неизбежную участь. — Кабинет триста девятнадцать. Пойдем. Уже поздно говорить о том, что Ацуши вновь безумно тошнит? Ох, хоть бы не на ботинки. Хоть бы не…       

***

       — Поверить не могу, что ты даже здесь, в такой ответственный момент, плетешься, как растяпа!        Дверь в кабинет захлопывается с таким резким грохотом, что Ацуши почти спотыкается о выстеленный под ногами ковер. От шума, поднятого голосом Рюноске, хочется невольно вжать голову в плечи — он не успел даже изучить новое помещение и терапевта, что с изумлением поднял брови, прежде чем встретился с легким толчком в спину, благодаря которому всё-таки сдвинулся с места.        Ах, быстро, однако, Акутагава вошел в роль.        Какая там была легенда?        Они — две потерянные души, которые встретились с трудностями любви из-за бытовых обстоятельств и различий в жизненных ценностях?        Кажется, как-то так.        Глаза Ацуши в панике разбегаются, хватаются то за молодого мужчину, что безответственно покачивается в кресле, растягивая улыбку, то за Акутагаву, который, несмотря на всю свою прежнюю доброжелательность в коридоре, теперь смотрит на него с таким правдоподобным раздражением, что у него вмиг потеют ладони.        Он мнется с ноги на ногу. В голове заседает дилемма: как было бы правильно поступить и что для начала сказать. Поздороваться со специалистом и представиться? Извиниться перед… своим «парнем» за… черт знает вообще что! Но будто по щелчку взращенная вина сама вырывается из груди, заставляя его неуверенно промямлить:        — Извини… Я не хотел…        — Извини, извини, — раздраженно повторяет Рюноске, напористо вздохнув и закатив глаза уже десятый раз за последние семь минут. — Это кому надо? Мне или тебе? Из-за тебя чуть не опоздали! Как маленький ребенок, честное слово! Может, тебе ещё шнурки на кроссовках завязывать?        Ацуши невольно хлопает глазами, стараясь убедить себя в том, что они отыгрывают роли. Напоминает своей внутренней тревоге о том, что Акутагава просто делает то, о чем он с самого начала его просил — и пусть его плывущий взгляд действительно цепляется за, черт возьми, развязанные веревочки на обуви, он превозмогает над волнением, медленно качая головой.        — Сам завяжу! — вырывается внезапно, на что Рюноске одаривает его тенью маленькой улыбки. — П-просим прощения… Я Накаджима Ацуши, с-сегодня у меня… у нас… назначено.        Мужчина в строгом одеянии заинтересованно мычит, опуская голову в стопку каких-то бумаг, а затем хлопает в ладоши, найдя в списке, вероятно, необходимую фамилию.        — А, да-да! Вижу! Замечательно, Накаджима-сан, спасибо, что пришли, — он переводит взгляд на Рюноске, жестом приглашая присаживаться. — А Вы?..        — Акутагава, — сухо бросает, откинувшись в мягкое кресло.        Ацуши ещё какое-то время неудобно мнется рядом, прежде чем сесть под строгим взглядом Рюноске, от которого снова понемногу начинают трястись колени, и принимается нервно теребить ремешок повешенной через плечо сумки.        Ощущение кожи под кончиками пальцев слегка успокаивает — не хочется даже вгрызаться зубами в губы. Пока что голос дрожит не так сильно, а значит, привыкнуть можно. Ему нужно только немного времени.        — Меня зовут Дазай Осаму, — мужчина представляется, одаривая их теплой улыбкой. — Следующий час я буду консультировать вас на случай парного кризиса. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы перед тем, как мы начнем погружаться в процесс?        Ацуши судорожно качает головой — жест кажется слишком поспешным, будто он боится, что промедление хотя бы на секунду повлечет за собой неизбежный крах всей выстроенной легенды. А интерес узнать, поймет ли терапевт, что они и парой-то совершенно не являются, постепенно закрадывается под кожу, и оттого под ней неприятно тянет. Тогда Ацуши совершенно не будет знать, чувствовать ли стыд или что-то более вязкое и изощренное. Всё-таки, из всех отвратительных сценариев в его голове появилось около сорока семи различных исходов. — Н-нет, — бормочет он, опуская взгляд. — Вопросов нет. — У меня тоже, — тут же подхватывает Рюноске, лениво закидывая ногу на ногу. В его голосе сквозит такая показная усталость, что Ацуши даже не замечает, как в недовольстве поднимаются губы. — Давайте уже начнём. Дазай удовлетворенно кивает, сцепляя пальцы в замок. — Прекрасно. Тогда начнём с простого, — он слегка наклоняется вперед, изучающе оглядывая их лица. — Как давно вы вместе? Ацуши чувствует, как внутри что-то неприятно ёкает. Слишком просто. Слишком прямолинейно. Так предсказуемо для парной терапии, а сказать и вовсе нечего — так уж хочется на блюдце выложить, что он этого парня от своей глупости пять минут назад в коридоре встретил и сюда затащил! И какой срок отношений вообще подходит для обсуждения любовного кризиса? Три месяца? Полгода? Пять лет? Он на секунду теряется, лихорадочно прокручивая в голове варианты, но Рюноске снова оказывается быстрее. — Мы вместе уже год, — чеканит он, скучающе откидывая голову. — Если, конечно, мы считаем то время, когда он находился в отношениях с другим человеком параллельно со мной. Ацуши резко распахивает глаза, и его челюсть, не в силах выдержать столь наглое заявление, раскрывается следом. Изо рта выходит только оскорбленный и хриплый выдох, который тут же теряется в пространстве кабинета, вызывая заинтересованность специалиста. — Накаджима-сан, то, что говорит Акутагава-сан — это правда? — К-конечно нет! — закипает Ацуши, срываясь на внезапный крик в попытке оправдаться. Боже, его что, только что уличил в измене человек, который знает его первый день в жизни?! — Я не знаю, откуда он берёт эти бредни! Я н-никогда ни с кем не встречался… до него… — смущенно бурчит, пряча рот в воротник свитера, и тихо добавляет: — и во время… Него… — Нелепые оправдания, — хмыкает Рюноске, взмахивая ладонью, отчего уши Ацуши начинают гореть: то ли от постепенно подкрадывающегося смущения, то ли от крайней степени возмущения. — Я сам видел те сообщения в твоём телефоне. — Ты залез в мой телефон?! — А что мне ещё оставалось делать? Ты оставляешь его без присмотра, — Акутагава невозмутимо пожимает плечами. — Он буквально просил, чтобы в него залезли. Экран разблокирован, уведомления мигают. Про-во-ка-ци-я. — И что же такого ты там нашёл?! Уж очень интересно послушать! — Переписку с любовницей. Красивая была девушка, вынужден признать. Грудь бы ей побольше, и тогда я бы совершенно не переживал за твоё будущее. Ацуши издаёт звук, больше похожий на сдавленный писк, и резко подаётся вперёд. — «Красивая была девушка?!» — его голос срывается, ожидаемо перескакивая на октаву выше. — Это был чат со службой доставки! — Не оправдывайся, — невозмутимо продолжает Рюноске, глядя куда-то в потолок. — Ты писал ей чаще, чем мне. Спрашивал, как у неё дела. Интересовался, успеет ли она «приехать тёплой». — Я спрашивал про свой мисо-суп! — Я тебе что, дурак с улицы? — Акутагава выгибает бровь, и Ацуши едва сдерживается от того, чтобы искренне выкрикнуть: «да». — Она, может, тебе и поверит, что я для тебя тоже курьер из раменной. А для меня такие клички — тревожный звоночек. — Ты невозможный, — он покачивает головой, утопая лицом в еще влажных мозолистых ладонях. Сердце начинает отбивать более четкий ритм, постепенно ускоряясь с каждой секундой, из-за чего в кабинете становится до невыносимого жарко. — Разве это нормально?! Он ревнует меня к каждому столбу! Дазай внимательно чиркает ручкой в крохотном блокноте, делая какие-то быстрые заметки, и с интересом тянет следующий вопрос: — Давайте уточним. Акутагава-сан, как часто вид Вашего партнёра с кем-то другим доставляет вам дискомфорт? Рюноске даже не задумывается перед ответом — это видно по тому, как быстро он выпрямляется и поднимает на Дазая абсолютно серьёзный, почти оскорбленный взгляд, деловито скрещивая пальцы. — Постоянно. Достаточно просто выйти с ним в магазин, и я тут же теряю голову от злости. Ацуши в неверии вскидывает голову: — Ты сейчас серьёзно?! — Абсолютно, — Акутагава коротко кивает, а затем снова возвращает глаза на терапевта. — Он постоянно улыбается прохожим, любезничает с кассирами в магазинах. На меня огрызается, как ненормальный. — Это обыкновенная вежливость! — Ацуши вспыхивает, сжимая ладони на коленях. — Я в-всегда со всеми… Здороваюсь… По мере возможности… Сказать хочется, что он успел пожалеть о том, что поздорвался с Акутагавой сегодня, но язык приходится прикусить, чтобы дать поднявшемуся раздражению немного успокоиться, да затеряться где-то в глубине промерзшей до мурашек кожи. Спокойствие — ключ к тому, чтобы обуздать внутреннего зверя. Спокойствие — то, что ему сейчас так необходимо, чтобы вернуть над своей жизнью контроль. Только вот Ацуши начинает думать, что Акутагава Рюноске этому спокойствию как-то неожиданно сильно препятствует. — Он даже соседке своей «доброе утро» говорит так, будто готов уйти к ней в любой момент. Ласково улыбается, с ноги на ногу переминается, голосок-то дрожит. В голове наверняка уже завёл с ней кота, а от меня сбежал, куда подальше. — Вообще-то, у неё уже есть кот! — возмущается Ацуши. — И об этом ты, конечно же, знаешь. Я не удивлён, что вы так близки. О, как же сильно Ацуши хочется кричать. Акутагава перед глазами в момент рассыпается и из оплота безопасности превращается в опаляющий кожу дикий пожар, который каждым словом лишь сильнее выводит из себя. Сначала это ощущается странно и непривычно. Тревога, обычно липкая и вязкая, захватывающая в свои владения каждую косточку его тела, вдруг отступает, освобождая место чему-то резкому, сухому, почти электрическому. Сердце больше не мечется в панике, а бьётся чётко и громко, будто стучит кулаком по ребрам, требуя к себе внимания. Дыхание тяжелеет, и Ацуши кажется, что вместо кома в горле, бесконечно растягивающего тошноту, от возмущения наконец-то появляются слова. Вот, значит, как? Что ж, в эту игру могут играть двое. — Знаете, что? Давайте лучше поговорим о том, какой он невозможный сноб! Дазай слегка вскидывает брови, щелкая ручкой, и с довольной улыбкой кивает, чем вызывает у Акутагавы непринятие, выражаемое громким фырканьем: — Чего? — он недовольно тянет, резко оборачиваясь на Ацуши, что оборонительно скрещивает руки на груди, обиженно задирая нос. — Это откуда ты таких слов понабрался?! — Оттуда, откуда надо! — ответно сипит, бросая разгневанный взгляд на Дазая. — А Вы записывайте, записывайте, это очень важная для обсуждения тема! — Замечательно, — отвечает терапевт, кивая головой. — Вижу, между вами двумя много невысказанных эмоций, которые провоцируют всплески неконтролируемой агрессии. Раз уж Вы заговорили об этом, Накаджима-сан, поделитесь с нами вещами, которые задевают Вас, как партнёра. Ацуши глубоко вздыхает, когда внутри головы щёлкает непонятный затвор, а губы неприятно сводит от попытки сдержать самодовольную улыбку, что лишь расцветает сильнее под гнетом чёрных глаз. О, он действительно не должен улыбаться, только вот поделать с этим ничего не может — в груди что-то трепещет, подобно давно утерянному чувству, и щекочет под ребрами, вынуждая от нападок отбиваться. — Рюноске невозможен в быту, — чеканит, вытягивая бледную трясущуюся ладонь, и в непривычной уверенности начинает загибать пальцы. — Абсолютно невозможен. С ним нельзя есть, нельзя делить комнату, закупаться продуктами без головной боли. Знаете, я понимаю, что у многих мужчин возникает тяга к контролю из детства, когда в семье не дают достаточно любви, но чтоб- — Это я-то невозможен в быту?! — Акутагава оскорбленно вздыхает, в изумлении открывая рот. — После твоей уборки в доме я не могу найти даже своё нижнее бельё! — Нечего его разбрасывать, — отмахивается Ацуши, продолжая гневную тираду: — Это я ещё не сказал о том, что готовкой ему никак не угодишь! Как маленький ребенок ковыряется по полчаса в одной тарелке, видите ли, не так ему нарезано! — Если тебе нравится есть ошмётки рыбы с костями, которые размером с твою ладонь и правую стопу, то хоть подавись, — Рюноске закатывает глаза, скорчив неприятную рожицу. — Когда это ты в последний раз готовил хоть что-то, что безопасно было бы давать хотя бы бездомному псу, не говоря уже о живом человеке? — О, тебе бы и еда для собак вполне подошла, — Ацуши нервно тянет улыбку, от раздражения прикрывая глаза в очередной попытке смирения. — Напомни по пути домой зайти в ветеринарную клинику, присмотрим тебе что-нибудь приличное! — Прошу вас, сохраняйте спокойствие, — ленивая улыбка Дазая медленно расплывается по лицу, но в его карих глазах слабой искрой отсвечивает откровенно хищный интерес. — Я понимаю, что подобные темы могут вызывать сильный эмоциональный отклик, однако постарайтесь не переходить на личности. Ацуши постепенно остывает, хотя губы продолжают недовольно сжиматься от ощущения, что Акутагава сидит в кресле по левую сторону от него и, кажется, тоже напыщенно хмурится. Сейчас у него сил и воли не хватает для того, чтобы взглянуть ему в лицо, поэтому остаётся лишь довольствоваться слабым ароматом приятного парфюма, который напоминает о чужом присутствии. — Не могли бы вы описать свои чувства к партнеру в паре слов? — через время спрашивает мужчина, делая очередную пометку в блокноте. — Что-то, что первым делом придет на ум. Акутагава выдерживает паузу и только спустя пару мгновений позволяет себе повернуть голову, медленным, выдержанным взглядом испытывая Ацуши с ног до головы. Тот от столь внимательного жеста заметно мнётся в кресле, чувствуя, как к лицу снова поступает жар, но не может удержать глаз, уводя их куда-то в сторону пыльного окна в самом углу кабинета. — Предвкушение и голод, — наконец произносит Акутагава. Ацуши хлопает ресницами, внезапно ощущая наплыв непонятного смущения. Кончики ушей, по ощущениям, краснеют, подобно его щекам, и выжигают на коже приятные волны тепла: он неуверенно косится в сторону парня, который вздрагивает уголком губ на толику секунды, и этого оказывается достаточно, чтобы сердце Ацуши пропустило странный, неожиданный удар. — Очень интересный выбор, — комментирует Дазай. — А Вы, Накаджима-сан? — М-м… — он неуверенно вздыхает, прикусывая щёку изнутри, и давит слабую улыбку: — Паника и… Трепет? — Вот как, — мужчина кивает, шурша ручкой по поверхности бумаги, и с головой ныряет в свои записи. — Необычное сочетание. Вы чувствуете опасность? — Н-нет! Нет, всё не так, — Ацуши вскидывает руки, а затем смущенно ныряет в ворот свитера, что-то неразборчиво бурча под нос. Он слышит, как Рюноске довольно усмехается, и отчего-то в голове сразу возникает его хищный оскал, сопровождаемый глубокой бездной его глаз, готовых воистину заживо проглотить. Что ж, в таком случае, его голод вполне себе понятен. — Я просто… — начинает он, неловко перебирая пальцы под тканью одежды и между торчащих ниточек. — Очень часто тревожусь, а рядом с ним… Будто бы приятная тревога. Щекочущая… Безопасная, понимаете? Слова перетекают на языке, оседают в воздухе и внезапно спавшем напряжении, подобно густому туману: сердце Ацуши снова сбивается с ритма, а жар к щекам возвращается с удвоенной силой. Он поспешно закрывает глаза, смыкая чуть влажные ресницы, но ощущение никуда не девается, оседая где-то под рёбрами вперемешку с назойливым напоминанием о том, что они просто отыгрывают роли. И пусть Ацуши никогда не считал себя хорошим актером, что-то глубоко в груди его кусает, когда Акутагава отворачивается, пряча часть лица в бледной ладони. — Ласковый трепет молодой любви бывает удивительным, — соглашается Дазай, расслабленно откидываясь на спинку кресла. И отчего-то его слова ещё сильнее распаляют внезапно появившийся на щеках стыд, стоит лишь на секунду вспомнить, что они с Рюноске даже парой не являются. У Ацуши вообще, если подумать, никаких отношений никогда и не было. Только теперь в глаза Акутагавы смотреть становится сложнее, чем это было при их изначальной встрече, и воспетая в груди тревога начинает просыпаться вновь, когда кажется, что Ацуши ступает на кривую дорожку, с которой повернуться будет уже невозможно. Из размышлений его вытаскивает громкий щелчок ручки, который, в такт очередному биению сердца, раздается по тишине кабинета, возвращая Ацуши в реальность. — Замечательно, — довольно тянет Дазай, поднимая взгляд. — Заметьте, Накаджима-сан: Ваша тревога отступает на второй план, когда Вы злитесь. Это значит, что Ваши эмоции пробиваются наружу из желания быть услышанным. Ацуши медленно хлопает глазами. — А Вы, Акутагава-сан, — карий блеск скользит по бледному лицу напротив, оценивающе задерживаясь на Рюноске, — чувствуете себя комфортно, когда обладаете контролем над ситуацией. Поэтому выбираете тактику нападения прежде, чем Ваш партнер зацепится за Ваши недостатки. Это может быть поводом обсудить предпосылки к низкой самооценке и неуверенности в себе. Рот Акутагавы раскрывается в немом оскорблении, однако тот не успевает издать и звука, прежде чем Дазай радостно хлопает в ладоши: — Кажется, нам пора перейти к более интимной стороне вопроса. Вы находитесь в довольно длительных отношениях, и постоянный стресс и недосказанность нередко влияют на качество сексуальной жизни. Ацуши вспыхивает, мгновенно округляя зрачки, и в непонятной панике оборачивается на Рюноске, который, приложив тонкие пальцы ко лбу, в усталой манере разглаживает появившиеся на коже морщинки. А мысли плавятся, превращаются в мягкий ком из глупых фантазий, где чужие пальцы могли бы коснуться его хоть на секунду дольше, чем он уже сумел ощутить. Ацуши нервно сглатывает, представляя, насколько ладони Рюноске холодные — и если ему так необходимо выдерживать роль, в которой эта близость была бы возможной, он заставит своё тело вообразить приятный трепет хоть на секунду, лишь бы не рассыпаться от своей неопытности. Руки Акутагавы кажутся нежными и грубыми одновременно — бледные, мозолистые, скользящие по талии и прижимающие к себе. Наверняка, он любит смотреть в глаза, когда говорит или делает что-то непристойное. Часто обнажает клыки, когда разговаривает, а значит, скорее всего, был бы не против оставить пару следов от зубов где-то на коже, наблюдая за тем, как влажная кожа расцветает красными бутонами. Рюноске кажется настойчивым — это прослеживается сквозь его теплое дыхание на уровне лица, сквозь надменный и внимательный взгляд, сквозь уверенную хватку рук, что до сих пор жжется на запястье. Он был бы грубым и требовательным? Внимательным и медленным? Быстрым и дразнящим? Ацуши резко качает головой, проваливаясь лицом в протянутые ладони, и разгоняет непристойные картины, возникающие перед глазами, пока те не успевают проглотить его целиком. О чём он вообще, чёрт возьми, задумался?! — А это обязательно? — спрашивает Акутагава. — Ну, что Вы, — Дазай наспех отмахивается ладонью. — Только в том случае, если Вы хотите наладить вашу сексуальную жизнь. Ацуши облегченно выдыхает и на секунду чувствует, как напряжение спадает с плеч, освобождая запертую под кожей дрожь. Сейчас Рюноске просто откажется, и об этой стесняющей ситуации можно будет забыть сразу же, как только они покинут кабинет. — Вот как, — он задумчиво поворачивает голову, приложив руку к подбородку. Сейчас Рюноске откажется, и тогда… — Хорошо. Думаю, это можно обсудить в рамках терапии. Фух, как же стало легко. Ацуши так и знал, что- Что?! Расширенные зрачки цепляются за бледное лицо, которое в самодовольной манере прикусывает губу, лишь бы удержать очередную ухмылку. И тогда Ацуши хочется закричать, словно в детском саду, указывая пальцем, что Акутагава эту тиранию специально подстроил, чтобы поиздеваться, да только щёки так сильно вспыхивают от мысли о том, что последует дальше, что сил на недовольство попросту не остается. Эта глупая идея ведь с самого начала ему принадлежала, не так ли? Кажется, теперь он в полной мере может ощутить всю тяжесть своих навязчивых мыслей. — А Вы как на это смотрите, Накаджима-сан? — интересуется терапевт, складывая руки перед собой и упираясь локтями в стол для поддержки. — Есть ощущение, что Вас эта тема тоже немного беспокоит. Взгляд Ацуши задерживается на Рюноске — тот лишь приподнимает бровь, дразняще толкая язык за щеку, из-за чего с губ срывается нервная ухмылка, которую скрыть уже совсем не получается. — Слушай, тебе это кажется смешным?! — не выдерживает он. — Мне? Ни капли, — спокойно отвечает Акутагава, пожимая плечами. — Почти год без секса — это не смешно, а довольно плачевно в нашем положении. — Почти год без се— Ты совсем обнаглел?! — Ого, — заинтересованно протягивает Дазай, склоняя голову набок. Его проклятый, противный шуршащий блокнот, — о, как же Ацуши хочется, чтобы он прямо сейчас превратился в горстку пепла, — остается плотно сжатым между пальцев. — Вполне возможно, что главная проблема ваших отношений вытекает из сексуальной фрустрации. — Д-да помолчите Вы хоть на секундочку! — не выдерживает Ацуши. — Вы всё не так поняли! Дазай, кажется, совершенно не обижается на внезапный выброс эмоций: его голос растягивается со спокойным мычанием, а голова вновь опускается в сторону записей, где ловкая рука в очередной раз фиксирует новые строчки. Лишь Рюноске, по всей видимости оскорбленный поверхностью обсуждения, пару раз кашляет в кулак, обращая на себя внимание, и начинает говорить: — Верно, всё было не так. Присутствовали поцелуи и редкий петтинг. Но вы сами понимаете, что в нашем случае этого совершенно недостаточно. Ацуши сдается, сплавляясь по креслу, подобно вареной репе: от очередной возникшей в голове картины тошнит уже не от тревоги, а от переизбытка незнакомых чувств, которые не получается от себя отогнать. В горле спирает от невообразимого стыда, и кажется, будто сейчас от него же он и расплачется — уж так сильно задевает и сковывает собственная неопытность. — Д-да нет же… Н-н… Ну… — в груди тянется густая лавина, которая постепенно заполняет все тело, ползет к самым кончикам пальцев, побуждая в них легкую дрожь. Ацуши прячет лицо ладонью, норовя что-то сказать, но попытки исправить положение лишь вытекают в глупую мешанину из неразборчивых звуков и писков, которые появляются, когда он пытается открыть рот. — Понимаете, сенсей, — заговаривает Акутагава, обращаясь к Дазаю. — С ним невозможно раскрепоститься. Он неженка. Недотрога. — Это неправда, — обиженно бурчит Ацуши, так и не решаясь поднять глаз. — Я просто… — Неопытны? — предлагает Дазай, на что тот бурчит лишь громче, поджимая губы и медленно кивая в попытке разъединить пальцы. — В этом нет ничего постыдного. Опыт в сексе приходит со временем и доверием между партнерами. — Я согласен брать инициативу, — тут же подхватывает Рюноске. — Но разве в унылом сексе возможно выплеснуть все накопившиеся эмоции? Иногда он так сильно изводится от тревоги, что хочется схватить его за волосы и грубо оттр- — Он имеет в виду—! — Ацуши резко вскакивает, вылетая из своего кресла и растягиваясь всем телом, чтобы прикрыть чужой рот своей рукой. Акутагава замолкает, языком прикасаясь к горячим линиям на коже, и слегка покусывает ладонь, чем вызывает на и без того покрасневшем лице еще большее смущение. — Что я порой слишком ухожу в себя, и поэтому у нас… Происходит небольшой застой. — Он подает мне смешанные сигналы, — не унимается Рюноске, проталкивая слова сквозь дрожащие разжатые пальцы. — Сам иногда на колени садится, дотронуться умоляет, чуть ли не скулит, чтобы я сделал хоть что-нибудь. А потом- — П-Перестань уже! Боже, откуда… Откуда у тебя такая грязная фантазия, это просто невыносимо! — Это я ещё с грязной фантазией? Тебя вообще связывание возбужд- — Откуда ты это узнал?! — А что, неужели попал? — довольно тянет Акутагава, одаривая лисьей ухмылкой. — Как приятно знать, что у нас так хорошо сходятся вкусы. — Да заткнись ты уже! — Надо же, мы действительно прекрасная пара. Может, мне тебя научить, как правильно нужно д- — Нет! Мне нужно, чтобы ты сейчас же закрыл свой рот! — А мне кажется, что ты лукавишь. Смотришь на мои губы так пристально, — задумчиво хмыкает Рюноске, прежде чем дразняще прошептать: — Что, тигрёнок, поцеловаться хочешь? И в тот момент Ацуши теряет последний винтик, который его бесполезное тело вместе с фасадом контроля скрепляет воедино, потому что, стоит его сердцу вновь рискованно удариться о грудь, на выдохе вылетает измученное, от гнева дрожащее: — И что, если хочу?! Тишина падает на их головы так резко, что перед глазами от ее густоты расплывается картинка, а уши заполняются уже привычным шумом, лишь бы от забвения убежать куда подальше. Ацуши сам не до конца понимает, что только что сказал. Слова вырываются раньше мысли, раньше привычного цензора, раньше паники, которая обычно успевает схватить его за горло и утащить обратно в безопасную немоту. Рюноске медленно моргает, но момент приятной истомы длится лишь крохотную секунду, прежде чем угол его губ вздрагивает, довольно поднимаясь выше. — Ого, — тихо тянет он, явно наслаждаясь моментом. — Кажется, у нас с тобой явный прогресс в отношениях, а? — Я… Я не это имел в виду! Я просто… ты меня довел! Чужое тело вытягивается навстречу — Акутагава поворачивает свою голову в его сторону, медленно склоняясь ближе, укорачивая и без того ничтожное расстояние между их креслами, и только улыбается шире, когда выдаётся нужный момент, чтобы спросить: — Довел до чего? До желания целоваться? И Ацуши готов закричать, готов поклясться, как никогда и никому — если прежде его сердце ещё могло позволить себе выдерживать мощные ритмы, то теперь оно окончательно выпрыгнуло из груди, пробивая рёбра и срываясь со всех доступных орбиталей. А его личная война остаётся проигранной, когда зачарованные большие глаза хлопают белыми ресницами, утопают в непроглядном чёрном пятне, растекающемся на радужке напротив, и вынуждают его прошептать тихое, отчаянное: — Да. Лишь Дазай, безмолвно наблюдавший за сложившейся ситуацией, тихо посмеивался, делая последнюю отметку, после чего с тихим хлопком поспешил захлопнуть записную книжку. …Кажется, сегодня сессия терапии им больше не понадобится.

***

В этот день вселенная остановилась. Ацуши решает думать так — ведь сил в груди не остается ни на что, кроме тихих, ослабленных вздохов, которые давятся в до сих пор не отступившем смущении. Его белые ресницы ласково шуршат вдоль одежды: поджатые колени, которые он обнимает, неловко теребя ткань пальцами, прячут красное и обожженное стыдом лицо, и оттого становится чуточку легче. Где-то в глубине коридора вновь отстукивает ритмичный цокот каблуков: тук-тук, тук-тук, а изнеженное сердце им уподобляется, постепенно замедляя бешеный ход. И невзирая на кусающий щеки жар, Ацуши старается вслушаться в то, что обычно так пугает: в приглушенные голоса вдалеке, детский смех, отражающийся от стен, писк лифта и тихий скрип кресла где-то в зале ожидания по правую сторону. Отчего-то кажется, что тревога от горла отступает — будто самое страшное уже случилось, уже прожгло в нём нестираемые следы где-то на костях, оставляя за собой только приятно-щекочущий трепет внизу живота. И распасться хочется на кусочки от одной только вольной мысли, от одного глупого желания, которое с губ сорвалось так внезапно и беспечно, что Ацуши потерял контроль над всем, что хоть самую малость держал в крепкой хватке под ногтями. По-це-луй. Каким безнадежным созданием надо быть, чтобы у небес на его нескончаемую глупость даже жалости не осталось? А затем лёгкие шаги Акутагавы снова приближаются, оповещая о его присутствии шуршанием одежды: Ацуши улавливает знакомый аромат мяты и жасмина, медленно напрягая плечи, и прячет лицо ещё глубже в складках штанов, чувствуя, как жар приливает к ушам. Сил и воли поднять голову у него сейчас не хватает — голос тоже теряется где-то в грубом комочке из бессвязных звуков, не способных образовать слова, потому остается только продолжать теребить в самом краешке свои пальцы, цепляя ноготками свитер. Рюноске слабо улыбается, подходя вплотную, и медленно опускается на корточки: локти его упираются в согнутые колени, а на протянутых ладонях заманчиво располагаются шоколадка и пачка яблочного сока из автомата. — Это тебе, — тихо оповещает Акутагава, медленно выдыхая и убирая выбившуюся прядь из копны седых волос. — Съешь что-нибудь сладкое, сразу полегчает. — Тебе-то откуда знать, полегчает мне или нет? — обиженно бурчит Ацуши, качая головой и лишь глубже зарываясь в мягкую ткань под собой. Голос от этого становится приглушенным и едва разборчивым, чем вызывает у Рюноске спокойную усмешку. — Это всё случилось из-за тебя! Акутагава довольно мычит. Бархат, застрявший где-то под кадыком, кажется, даже не пытается отрицать — вина его видна невооруженным глазом, за что сейчас приходится расплачиваться нежалеющей улыбкой и плиткой молочного шоколада с пузырями. Рюноске лишь надеется, что тон чужого голоса его не обманывает, когда Ацуши наконец отрывает раскрасневшееся опухшее лицо от колен, дрожаще поджимая губы от обиды. — Сначала съешь, — Акутагава кивает на сладость, открывая шуршащую обертку, и отламывает небольшой кусочек. — А потом можешь злиться, сколько влезет, пока не лопнешь. «И ничего я не лопну» — звучит следом, когда Ацуши со все таким же обиженным лицом пережевывает заветный шоколад, медленно надувая щеки. Слышится это так же приглушенно и неразборчиво, как и прежде, но Акутагаве лишь на секунду кажется, что тот постепенно набирается былой уверенности. — Конечно, — соглашается он. — Тебе ведь ещё не удалось со мной поцеловаться. — Да прекрати уже издеваться! — не выдерживает Ацуши, пряча пунцовую кожу за дрожащими ладонями. От ощущения жара, колющего щеки, кажется, будто он действительно взорвется, стоит сердцу еще хоть раз ударить грудную клетку. — Я-я уже и-извинился! Мне очень стыдно, что тебе ещё надо?! Рюноске медленно касается его запястий, осторожно отрывая, по ощущениям, намертво приклеенные к лицу ладони, и вновь довольно улыбается: — А что, если скажу, что твою заветную мечту не так уж и сложно исполнить? Ацуши замирает, чувствуя, как мир вокруг снова сужается до двух проклятых точек: его собственное дыхание и чужие пальцы на запястьях. Холодные. Упрямые. Такие невыносимо осторожные, будто Рюноске боится, что он рассыплется на осколки, если сожмет хоть на миллиметр сильнее, но в то же время не желает отпускать ни на секунду. Он нервно закусывает губу, отводя взгляд: — Н-не говори такие смущающие вещи. Мы больше не в кабинете терапевта и нам незачем притворяться парой. Акутагава тихо усмехается, прикрывая глаза на долю секунды. — Меня впервые бросают так быстро, — шутливо произносит он, медленно переплетая свои пальцы с чужими, дрожащими. — А что, если я скажу, что хочу… Ацуши задерживает дыхание, когда Рюноске вдруг приближается, выдыхая в губы с поразительной легкостью: — Сводить своего бывшего парня на настоящее свидание? И тогда Ацуши проклинает всех богов, все вселенные, в которых такое безрассудство могло бы считаться честным: ведь в груди спирает от нехватки воздуха, и так сильно хочется крикнуть о согласии, так хочется поддаться вперед, наконец ощущая тепло его искусанных, тонких губ. Так сильно хочется, чтобы этот надуманный мир в секунду разрушился, оборачиваясь осколками, и ему больше никогда не было страшно. Но ничего не происходит, ведь Рюноске продолжает держать его за руку. Продолжает улыбаться, и с удовольствием заглядывая в глаза Ацуши, переливающийся искренним светом, обещает бархатным шепотом: — Если станешь моим, буду целовать тебя столько раз, сколько захочешь. И этого хватает, чтобы Ацуши снова смог дышать полной грудью, сдаваясь в плен черной бездны в чужих глазах, выпуская измученное, отчаянное: — Пожалуйста… Своди меня на свидание, Рюноске. «И целуй на нём сотни, тысячи раз». А Акутагава медленно отстраняется, носом мягко проводя вдоль бледной дрожащей руки, и лишь её касается губами, так запечатывая мягкое обещание. — Хорошо, — тихо отвечает он. Ацуши впервые за долгое время улыбается, кроме этого светлого трепета не чувствуя на сердце ни-че-го.

Акутагава Рюноске — один.

Тревога Накаджимы Ацуши — ноль.