Игра в молчанку

      Жар тел исходил отовсюду. Куда ни глянь, везде были горячие девушки, которые касались кончиками пальцев края своих коротких юбок. Мужчины, чьи взгляды были направлены на изгибы шей и ключиц, тонули в этом напряжении. Пахло сексом и безудержным желанием. Воздух искрился от каждого прикосновения, а музыка, грохочущая и проходящая насквозь, лишь заряжала сердца и внутренние импульсы каждого из присутствующих.       Шейн неловко переминался с ноги на ногу, прикрыв глаза. В это время изящные руки Роуз блуждали по прессу Холландера, время от времени небрежно сминая кожу и оставляя на ней красные вкрапления. Запрокинув голову, она извивалась в такт музыке, а блеск её платья сливался со светом прожекторов, который играл в догонялки с толпой. Рокот музыки касался краснеющих ушей хоккеиста, и в это же время Майлз, примостившийся сзади, опалял их своим шепотом. Вокруг было настолько шумно, что Шейн не мог разобрать, что же шепчет Майлз. Но настойчивый жар губ, которыми он едва-едва касался мокрой от пота кожи ниже мочки уха, уведомлял о непристойности этих слов.       Возможно, причиной спутанного сознания стали пять шотов подряд, которые влил в себя Шейн, не задумываясь. Роуз сказала, что это то, что поможет отпустить все тревоги. Но на вкус это было нечто противоестественное. Несмотря на дрянной вкус, тревога действительно ушла, мысли стали течь плавнее, как и тело, которое впредь ощущалось как легкая прибрежная волна. А Роуз и Майлз, которые обнимали его в танце, были профессиональными серферами.       После последних двух месяцев, наполненных игнорированием со стороны чёртового русского хоккеиста, всё, чего хотелось, – раствориться в моменте. Шейн жаждал провести хотя бы один вечер, не думая о том, как страстно он хотел оказаться в голых объятиях своего соперника. Чувствовать его внутри себя — как он двигается и с жадностью кусает шею. Это было впредь запретной территорией. И Шейн не смел на неё ступать. Конечно, это правило предательски нарушалось каждый раз, когда Холландер заходил в чат с Розановым и с тоской замечал непрочитанное сообщение, которое рисковало оказаться последним в истории их общения.       К чёрту Розанова. К чёрту эту интрижку, которая длилась… Сколько? Восемь грёбанных лет? К чёрту всё. Шейн устал, он не хочет больше влезать в эту клоаку. На горизонте маячат двадцать пять лет, а это как минимум означает формирование лобной доли, где преимущественно место занимает уважение к себе и к тому, кто он такой.       И несмотря на всё это, ощущая губы Майлза на своей шее, в голове Шейна блуждал образ лёгких светлых кудрей, красных зацелованных губ и крепких ладоней на его талии. Ему точно стоило выйти на свежий воздух, вдохнуть в себя прохладу вечера, немного прийти в себя. Но как же манил ритм, отбивающийся в динамиках.              Роуз незаметно улизнула из танца и исчезла в толпе. Воспользовавшись свободой, Майлз стал крепче сжимать грудь Шейна сзади, вдавливая его в своё тело. Холландер не противился, лишь легко откинулся на плечо позади, позволяя исследовать себя. Вполне возможно, что, проснувшись, он найдёт на себе пару синяков. Но сейчас не быть одному в эту ночь — ощущалось незабываемо. Такой лёгкости он не ощущал очень давно. А Роуз, которая вернулась так же незаметно, как и ушла, гладко напомнила ему о том, какого это быть здесь, в окружении людей, которым не всё равно на тебя.              Девушка легонько коснулась подбородка Шейна кончиками своих пальцев, а Майлз провёл рукой прямо к горлу, растирая кожу мокрыми ладонями. Шейн лениво приоткрыл глаза и увидел в глазах напротив игривый блеск, задорную улыбку, а в руках рюмку с прозрачной жидкостью. Поддаваясь импульсу, он разомкнул губы, позволяя раскалённому зелью обнять язык и стечь по горлу вниз.              — Вот так, конфетка, — донеслось до Шейна сзади, а затем могучая рука сползла вниз на тазобедренные косточки, задавая ритм в танце трёх тел.              Прежде чем Шейну захотелось освежиться, прошло пять разгромных песен и было выпито четыре рюмки с русской водкой. Мысли не шли и даже не плыли, они летали, где-то на поверхности, едва задевая край сознания. Всё слилось в одно цельное пятно, а Шейну очень хотелось разглядеть хотя бы очертания того, что происходит вокруг. Невнятно извинившись, Холландер извивался и лавировал меж незнакомцев, пока впереди него не оказалась почти чёткая табличка «мужской туалет». Шейн ловко юркнул внутрь и пробрался к прохладной раковине серого цвета. Из зеркала на него смотрел помятый и безумно пьяный парень с невероятно огромными чёрными от удовольствия глазами. Почти мурча, он ухмыльнулся тому, как ласковые пальцы Майлза отпечатались на его коже. А затем он окунул своё лицо в прохладу проточной воды, открывая путь к новому виду удовольствий. После того, как капли по-свойски стекали по очертаниям лица, Шейн проморгался и глубоко вздохнул. Он обратил внимание на приоткрытую кабинку позади него. Стоило дать себе немного отдохнуть после того, как он перешагнул через себя, давая волю натянутой тетиве.              В кабинке было тесно, но даже при этом Шейн смог вытянуть ноги вперёд и откинуть голову назад. Это был приличный клуб. Несмотря на развратную обстановку, здесь заботились о комфорте посетителей. Регулярно убирались, проводили все необходимые сантехнические обработки. А на полочке сбоку даже стоял диффузор с лёгким цветочным ароматом. В кармане джинсов настойчиво завибрировал телефон. Шейн, промычав невнятное, откинул руку и с трудом достал из плена смартфон.       — Джей-Джей, — подумал Холландер. — Слишком много сообщений.              Он прищурился и попытался рассмотреть поток лингвистического мастерства. Английский у Джей-Джея был до смешного странный. Совмещая в себе французский диалект, он порой ставил себя в самое что ни на есть непотребное положение. Но несмотря на это, в умениях уговорить на ту или иную тусу он был самым англоговорящим человеком на свете. Скорее всего, в первую очередь в его словаре появилась фраза «Братан, пойдём тусить» и только потом «Где здесь ближайшая аптека» и тому подобные основы английского языка. Но именно сейчас никакие речевые обороты не смогли выдернуть Шейна из забвения водки и ещё какой-то намешенной бурды в шотах.              Пробегаясь глазами, Шейн ещё раз убедился в том, что Джей-Джей не предлагает ничего того, что Холландер не мог получить здесь и сейчас. Он закрыл диалог и пролистал чаты вниз, пока не дошёл до того, который не соизволил подать признаки жизни в течение проклятых двух месяцев.              Джейн [11:28 pm]: «Я думаю, что нам стоит обсудить правила касаний друг друга на льду».              Холландер не мог объяснить, что вело им в тот момент, когда он решил, что это сообщение в силах всполохнуть желание Ильи к нему. Как показало прошедшее время, суждение оказалось ошибочное. С горечью прочитывая в этих строках свою наивность, он прикрыл глаза и выдохнул, снова возвращая себя в оковы этого русского хоккеиста. Чёртового русского хоккеиста, если быть точнее.       Неужели его попытки флиртовать или тем более секститься были настолько жалки, что не заслуживали даже насмешки в его адрес? Или, быть может, Розанов нашёл для себя новый объект для невинного траха. Тупая мысль о том, что Илья мог бы снова закрутить лёгкие взаимоотношения с сыном тренера из России, прошлась словно нож в сердце. Недостаточно заточенное лезвие раз за разом пробивало грудную клетку, пока не впилось в мышцу, которую Холландер изо всех сил пытался защитить. От влияния извне, от этих светлых глаз напротив и кривой ухмылки.              — Да пошо всё к щёрту! — пьяно выругался он себе под нос. — К щёрту! Бусь оно проклято!              Мысль, словно спорткар на «Формуле-1», пронеслась быстро и дошла до пальцев, которые набивали номер телефона Ильи Розанова. Шейн заучил его наизусть ещё лет пять назад. Он уверял себя, что это лёгкая комбинация, которая просто запомнилась спонтанно.              Гудки шли долго. Один за другим они нашёптывали ему грязь: «не нужен», «жалкий», «смешной». Но Холландер стоял до конца в своей уверенности поставить на место соперника. Одним телефонным разговором доказать, что он стоит чьего-то внимания. И если не Розанов, то точно другой горячий парень, типа Майлза, способен обратить на него свой поцелуй и жар тела. А затем небрежное «алло» раздавило динамик, но не самоуверенность Шейна в решающий момент.              — Розанов, какая щесть.              — Холландер, какого чёрта? — акцент русского перемешался с сонным тембром, опыляя внутри тела Шейна желание быть важным. — Ты видел сколько времени?              Шейн сомкнул губы, прищурился и отодвинул телефон от уха.              — Двецать восенадцать, а что? — невинно констатировал тот.              На том конце провода что-то буркнули на смеси русского, английского и, наверняка, матерного.              — Что тебе нужно в это время?              Бинго. Илья задал нужный ритм разговору, а значит пришло время Шейну доказать, чего он стоит. Точнее, кого он стоит. И в каких позах, естественно.              — Прост хотел тебе сказать, — начал опьяняюще он, — я думаю, чо нам стоит законщить всё, что бы не просходило межу нами. Ты мне надоел. Да и ваще, я сейчас в клубе с Майлзом. Он очень горящ, и мы сейчас собираеся поехать ко мне домой, иначе я рискую быть выебанным в туалетной кабике. — Шейн рассмеялся самому себе. — И как бы я не любил разрат, думаю, что полностью он сможет меня раскрыть только на мяхой кровати, — он отчеканил, а затем, словно добивая, добавил: — если ты, конещно, понимаешь о чём я.              — Что ты несё…              — Мы танцевали вместе, и его стояк та-а-ак сильно впивался в мои бёдра, — Шейн немного простонал в трубку, играючи проводя свободной ладонью по своему бедру. — Я думаю, что завтра буит сияк.              — Холландер! — Илья пытался протестовать, но Шейн не давал такой возможности, перебивая его иной раз.              — Да и ваще, просо хотел поставить тощку и прояснить ситуацию. Пка!              Холландер даже не дослушал, что там пытались сказать. Он был так сильно доволен своей шалостью, что быстро сбросил вызов. Мурлыкая себе под нос, он хотел было написать Роуз о том, что устал и поедет домой, но телефон предательски выключился, будучи разряженным прямо на середине сообщения.              Пожав плечами, Шейн вложил телефон обратно в карман и поспешил покинуть туалет. Он быстро влился обратно в толпу танцующих и веселящихся людей и с огромным трудом отыскал Роуз и Майлза, которые уже вовсю раскачивали танцпол своей бешеной энергией. Казалось, что ничто не подвластно этим двоим. Они настолько были в моменте, что едва заметили Холландера, когда тот вернулся, чтобы сообщить им о своём уходе. Поцеловавшись на прощание, Шейн направился к выходу, желая наконец принять прохладный душ и завалиться спать, с удовольствием откладывая в памяти вечер, когда он смог поставить Илью Розанова на место. Легендарно.              Но с тем, как сокращалось расстояние до дома, уменьшалось опьянение в сознании Шейна. Вместо расслабляющей водки, которая растворялась в крови, приходило осознание того, что несколько десятков минут назад сотворил Холландер. Он щурился, поджимал губы, доставал телефон, чтобы просмотреть историю вызовов и убедиться в том, что это действительно было, а затем видя, что тот разряжен, убирал обратно в карман. Он не понимал чувства, которые разжигались внутри него. Он был действительно доволен своей проделкой или внутри себя надеялся, что это был бред пьяного и сплошная галлюцинация, навеянная намешанной алкогольной смелостью? Воспринял ли Илья всерьёз Шейна или вновь решил, что он не стоит и секунды потраченного на него времени? Куда девать мысли? Что нужно думать?              Вновь он возвращался в свой родной комок мыслей и сомнений, который таскал из стороны в сторону, словно беспомощный котёнок. А когда такси прибыло к дверям его пентхауса, решил оставить решение нависшей проблемы на утро. Тогда он сможет более трезво подойти к анализу ситуации и своих чувств, относительно произошедшего.              Еле волоча ноги, он поднялся в свою обитель. Дом принял своего хозяина с покорной тишиной и привычным одиночеством. Уходя и возвращаясь обратно, всё всегда оставалось на своих местах. И даже при условии, что Холландер почти не появлялся в своих апартаментах из-за активного образа жизни, иногда вместе с горячим ужином он приносил с собой отчаянное желание увидеть кого-то, кто с радостью встречает того дома. Такой порядок жизни был привычным и правильным, несмотря на уговоры Хейдена скорее обзавестись младенцем. Желания никогда не пересекались с действительным. К этому Шейн привык. Таким правилам он следовал.              Противостояние с трезвым сознанием оказалось недолгим. Наперекор этому стояли количество не выветрившихся промилле и желание скорее оказаться в кровати чистым и, наверняка, уставшим. Поэтому, как только дверь за ним захлопнулась, он лениво проходил вглубь, попутно сбрасывая с себя сначала куртку, затем кроссовки, футболку, джинсы, трусы. Оставшись нагим, он побрёл в душ, с наслаждением принимая влагу на поверхности своей кожи.              Его обряд ухода за собой никогда не подчинялся никакой корректировке. И как оказалось, несмотря на его состояние, для Шейна всегда оставалось важным лечь в кровать чистым. Он позволял каждой капле проникнуть туда, где ей было суждено оказаться, нарочито оставаясь в душе дольше. Было приятным ощущение того, как случайные струйки воды стекают по окрестностям его мышц, даря расслабление.              Он мог остаться на вечность в этой небольшой ванной комнате, которую окутала дремота момента. Но на долю секунды Шейн повёл ухом, услышав странный шум со стороны входной двери. Сделав воду тише, он напрягся, не раскрывая глаз, и повернул голову на настойчивый стук двери.              Окончательно убедился в правдивости услышанного он только спустя секунд тридцать. Сомнения в реальности гостя не отпускали Шейна и тогда, когда он выключил воду и вышел из душа, накидывая на бедра полотенце. Лишь выйдя в коридор и застав врасплох настойчивый «ДУМ ДУМ ДУМ» по двери, он понял, что дело пахнет жареным. Не протрезвев до конца, но придя в себя после освежающего душа, Шейн почти ровной походкой подошёл к двери и взглянул в небольшой глазок напротив. Удивление отразилось мурашками по телу, когда он осознал, что за дверью стоит Розанов. Не просто Розанов, а разъярённый Розанов. Илья, лицо которого буквально стало синонимом ярости, был намерен не оставить живого места от двери и разбудить невинных арендаторов из апартаментов напротив, которые сдавал Холландер. Не рискуя быть замеченным в обществе русского хоккеиста, Шейн отошёл чуть в сторону и щёлкнул замком двери. Он не успел дотронуться до ручки двери, как, сметая на своём пути, Илья ворвался в пентхаус, почти снося с ног Холландера. Он быстро захлопнул дверь, оборачиваясь на Шейна с неприкрытой раздраженностью.              — Твою мать, ты мог разбу… — начал свое возмущение Шейн, но его в тот же миг перебили.              — Где он?!              Холландер поправил полотенце на своих бёдрах, протирая глаза.              — Где кто?              Илья прошёл вглубь небыстрыми шагами, уделяя внимание каждому разбросанному элементу одежды. Он посмеялся себе под нос, расставляя руки по бокам и расправляя плечи, будто делая разминку.              — То есть ты даже не запоминаешь имена тех, с кем трахаешься? Моё тоже забыл?              Эмоциональная составляющая Ильи Розанова не была доподлинно известна даже самому Илье. Скелеты в шкафах разлагались без шанса быть раскрытыми. Они рисковали превратиться в пепел забытья, но тут каким-то неведомым образом Шейн смог приоткрыть дверцу этого шкафа и вдохнуть пыль. Был ли он доволен увиденным? Пока было непонятно. Да и в целом вся ситуация оставляла двоякое впечатление. Сначала следовало угомонить русского, который смахивал на члена мафии, а уже потом разбираться, кто и какое имя должен был запомнить.              — Илья, это абсурд, дай минуту, я не понимаю тебя.              Механизм был запущен. Ходя из стороны в сторону, не глядя на Шейна, Илья недовольно говорил и говорил. Смесь русского и английского слились в одну какофонию, из-за чего Холландер с трудом улавливал нить разговора. Он присел на край дивана, продолжая следить за тем, как Розанов злится на себя, на него, на ситуацию. Посетила ли Шейна в этот момент мысль, что тот телефонный разговор стал неожиданным катализатором их встречи? Он оставался под впечатлением и не решался вставить слова, нелепо прикрываясь банным полотенцем.              — Какие молодцы, не успели даже дотерпеть до спальни, блять. Сразу на пороге засосались, — акцент Ильи сильнее всего проявлялся на фразах, которые он выговаривал с особой раздражительностью. — Пиздец, даже не соизволил ответить на звонок. Я не могу поверить своим глазам.              Когда смысл встречи дошёл до затуманенного сознания Шейн, тот сначала изумлённо раскрыл глаза, а затем обречённо простонал в ладони.              — Илья, успокойся, пожалуйста, дай объяснить.              — Объяснить что? — Розанов повернулся к Шейну, и его губы искривились в гримасе брезгливости.              Илья выглядел так, будто каждое слово, сказанное Холландером в его сторону, было очередным плевком, а он только и успевал, что уворачиваться от этой мерзости.              — Объяснить то, как он тебя трахал? Касался?              Илья замолчал, а Шейн искал слова, неловко хватая воздух ртом.              — Он лучше меня? У него больше, да? Большой член Майлза покорил сердце Шейна Холландера.              — Прекрати, это противно.              — Противно? Ты поэтому решил закончить всё, что было между нами? Потому что Майлз лучше? — Илья поднял брови, вопросительно взглянув на Холландера. — Кто такой, к чёрту, Майлз, блять? Какая мерзость! — Розанов вскинул руки и отвернулся, отходя от Шейна.              Он растирал подбородок, словно удерживал себя и свой рот от сказанных глупостей в будущем. Шейн устало встал и направился к Илье, легко дотрагиваясь до плеча в извинительном жесте. Илья нервно качнул мышцей, словно смахивая намёк на касание.              До Шейна только сейчас дошло, что именно он сделал. Желая расквитаться с тем, кто мучил его несколько месяцев, он не отдавал никакого отчёта ни себе, ни своим действиям. Спустя два месяца даже одностороннего молчания, он свалился, словно снег на голову. Самолично, без какого-либо адекватного разговора решил разрушить их связь и пропал с радаров. Разряженный некстати телефон стал, должно быть, окончательной добавкой. Он представил себя на месте Ильи, и его моментально скрутило от ощущения того, насколько гадко он повёл себя с тем, кому даже не дал шанса объясниться. Делая выводы, он думал только о своих чувствах. И это повлекло за собой ряд пьяных бездумных действий. Его охватила паника. Впервые за вечер он реально осознал, что такое потерять Илью. Потерять годы.              И вдруг на его теле, словно клеймо, проявились касания Майлза. Как будто измена, они остерегались быть замеченными.              Илья не поворачивался. Он лишь тяжело дышал и качал головой из стороны в сторону, когда Шейн рискнул заговорить.              — Между нами ничего не было.              — Бред, — выплюнул Илья. — Ты разбрасываешь так вещи, только когда бежишь трахаться. Не еби мне мозги, будь добр.              — Я тебе не вру. Я приехал вдрызг пьяный. Когда я зашёл домой, меня хватило только на это, пока я не оказался в душе.              — Хватит врать, Холландер. Прояви уважение хотя бы к себе. Я слышал музыку, значит ты точно был в клубе. Да и ты едва выговаривал слова по телефону в этом пьяном монологе.              Когда Шейн вновь дотронулся до плеча Ильи, он не сбросил касание. Воспринимая этот жест как согласие на разговор, Шейн продолжил объяснение.              — Да, я был в клубе. И да, я был пьяный. До сих пор, если честно. Но я приехал домой один, клянусь.              Розанов помотал головой из стороны в сторону, не воспринимая слова Шейна всерьёз.              — Бред.              — Не бред. Да, Майлз приставал ко мне, да, мы с ним танцевали. И да, возможно, я ему позволил больше, чем если бы был трезв. Но это не отменяет того факта, что домой я уехал один. Я бы не позволил ему себя касаться так, как касаешься ты.              — Какой это бред.              — Повернись, пожалуйста.              В комнате на миг стало опустошающе тихо. Шейн предпринял попытку одним движением руки развернуть к себе Илью, но это получилось не сразу. Когда Розанов сдался, он развернулся с закрытыми глазами, не желая встречаться с взглядом напротив.              — Я абсолютно честен с тобой, поверь мне, пожалуйста, — Шейн коснулся щёк Ильи, а затем, приблизившись, оставил лёгкий поцелуй в страхе быть отвергнутым.              Губы напротив не поддавались, оставаясь безучастными. Илья тяжело дышал всякий раз, когда Шейн касался его тёплыми и мягкими губами.              А потом будто что-то щёлкнуло внутри, он схватил одной рукой оба запястья Холландера, поднимая их наверх, а другой рукой схватил за горло, прижимая к стене. Жадно впившись в губы, он хотел испить Шейна до конца. До каждой капли. Оставляя после себя жжение.              Не успев опомниться, Шейн лишь приоткрыл рот, позволяя влажному языку проникнуть внутрь. Рука на горле несильно стягивала гожу, оставляя отпечаток «мой».              — Где он тебя трогал? — прорычал Илья. — Скажи, где, и я сотру любое напоминание о нём.              Опьяняющее чувство с новой силой накрыло Шейна. Но теперь виной была не текила, не водка, не любой другой высокоградусный напиток. Лишь высокоградусный русский, который, возможно, поверил словам. И вполне возможно разрешит искупить свою вину.              Тоска по Илье накрыла с головой, ноги подкашивались, а запястья негромко завыли от хватки.              — Шея, сзади, — успел пролепетать Шейн, когда Илья оторвался от него.              С новой силой обрушиваясь на губы, кусая их, разминая и зализывая, Илья с животным собственничеством желал впечатать напоминание о себе. Выкусать имя на губах, чтобы больше никто не смел взглянуть на них, кроме него. Каждый укус был как типографская печать, как рык изнутри, как желание всегда быть в памяти этих пухлых губ. Не до конца придя в себя, Шейн размяк под натиском. Он не отвечал на поцелуй, позволяя Илье взять всю инициативу в свои руки. Поцелуй, как вибрация, проходила по всему телу вдоль и поперёк, заставляя каждую клетку тела вспыхивать раз за разом. Каждый укус ощущался как награда, а не наказание. И он был благодарен за это.              Одним махом Илья развернул Шейна лицом к стене, по-прежнему сжимая руки наверху. Будучи вдавленным в плоскость, он не смел пошевелиться и издать звук, боясь, что, когда он откроет глаза, всё это окажется нелепой фантазией. И если эта была фантазия, которая существовала только в пределах одурманенного разума Шейна, он желал никогда не быть зрячим вновь. Краем уха он услышал лязг металла, а затем почувствовал, как его руки разводят и соединяют за спиной. На кисти рук хлестким движением упал упругий и плотный материал дорогого ремня с брюк Розанова. Натуральная кожа обвилась вокруг запястьев, обнимая в тугой хватке. Лёгкое жжение впившейся зернистости ремня прошлось вдоль рук, от чего Шейн еле слышно застонал, пряча звук в холодной поверхности стены.              — Я хочу, чтобы ты почувствовал это, Холландер, — бросил Илья. — Отсутствие возможности повлиять на ситуацию должно быть обидно.              Илья наклонился над ухом, загребая короткие волосы в свою пятерню. Он схватил их у корня и с силой оттянул голову на себя, а второй рукой сжал горло, разминая пальцами чувствительную кожу. Всего час назад там хозяйничала чужая рука, а теперь, будто заявляя о себе, Илья старался смыть это.              — Он был лучше? — сказал Илья на ухо и закусил мочку уха, оттягивая к себе.              Розанов качнул бёдрами вперёд, стараясь сделать так, чтобы Холландер точно понял, что его ждёт дальше. От этой манипуляции бархатное полотенце немного поёжилось и слетело вниз, оставляя Шейна полностью нагим. Ветер, что зашёл в гостиную из приоткрытого окна, обвился вокруг тел и оставил поцелуй мурашками на телах обоих.              — Не-е-ет, не был, — прохныкал Шейн.              Смесь пламени боли и волны наслаждения подкрадывалась сзади, от чего ноги Холландера чуть прогибались в коленях. Он не рисковал упасть, ведь стена впереди и тело злого русского были колоссальной опорой в этот непростой момент.              Илья, довольный тем, что услышал отрицательный ответ и боль в стоне своего соперника, улыбнулся в шею. Он освободил волосы из своей сильной хватки и впечатал голову Шейна в стену. Ему открылся безупречный вид: румянец тела был едва заметен под огнями ночного города, которые просачивались сквозь окна пентхауса, но этого вполне хватило для осознания – Холландеру нравится происходящее, и он не намерен останавливать собственную казнь.              Илья опустился на колени, располагая своё лицо напротив бёдер Шейна, а затем, словно зверь, впился зубами в мягкую кожу напротив. Холландер вскрикнул и немного отпрянул, из-за чего зубы Илья резво скользнули по поверхности.              — Не двигайся, любовь моя. Я должен стереть следы твоей глупости.              Где-то по комнате растворился пискливый угук, который едва выдавил из себя Шейн. Он понимал. Он всё понимал.              Последовал новый укус в другое бедро. С силой стискивая зубы, Илье показалось, что он ощутил то, как легкий металлический привкус разлился по языку. Он небрежно оттолкнулся, осматривая укус. Место, где только что была засвидетельствована часть наказания, лукаво поблескивало и покрывалось багровым оттенком наслаждения.              — Ещё, — взмолился Шейн.              Холландар вольно качнулся назад, подставляя больше территорий.              — Ещё?              — Я всё ещё ощущаю его, прошу, сотри это.              Разогревая злость, Илья глубоко вдохнул в лёгкие разряженный воздух. Он вцепился пальцами, запуская ногти прямо в кожу, а затем потянул на себя тело, заставляя Шейна немного прогнуться в спине. Хвостик ремня, свисающий с кистей рук, игриво болтался между ягодицами. Илья высунул язык и, оставляя мокрую дорожку, провёл им наверх, шлифуя действие чувственным и глубоким касанием своих зубов. Он мог так делать бесконечно: впиваться в кожу, исследовать её вкус в разных участках. Слышать гортанные всхлипывания сверху было усладой для ушей и благоговением для члена, который уже изрядно налился и оттягивал свободную ткань джинсов.              Сохраняя закономерность своих действий, Илья резко отпрянул и встал на ноги. Грубо он развернул к себе румяного Шейна, который глядел на Илью из-под еле приоткрытых век и небольшими рывками хватал воздух.              — На колени, — прорычал Илья.              Без тени сомнения Шейн обрушился, со стуком падая на косточки. Илья расстегнул пуговицу и ширинку, пока Шейн смотрел на него снизу верх, заранее распахивая губы. Джинсы шумно упали вниз, когда Илья впечатал Шейна к своим боксёрам, позволяя их смочить выступившей слюной. Повинуясь, Холландер выпустил свой язык, проходя по всей длине выпирающего члена. Головка пениса немного выступала за края нижнего белья, блестя на свету от выступившего предсемени.       — Да, вот так Холландер. Покажи мне, как тебе жаль.              Словно боясь ослушаться приказа капитана сверху, Шейн чуть приподнялся, закусывая край боксёров и оттягивая их вниз. Освободившийся из натиска белья член отпружинил вниз, возвращаясь в стоячее положение.              — Хорошая шлюшка, смочи его полностью.              Шейн прикрыл глаза и наклонился к основанию члена. Медленно он тянул за собой влагу мышцы, смачивая длину члена. Илья шумно выдохнул, не смея отвести взгляд. Ему хотелось запомнить каждый миг. Он смотрел сверху вниз на то, как самозабвенно Шейн утоляет свою жажду доставить удовольствие своими упругими губами и юрким языком. Он уделял внимание каждой выступающей вене, касаясь той мягкой и податливой мышцей. Каждый сантиметр члена был щедро вознаграждён за внимание. И когда Илья понял, что хочет проникнуть глубже, он одной рукой ухватился за стену, а второй зарылся во всё ещё влажные после душа волосы.              — Расслабь горло, — приказал он.              Илья едва качнулся бёдрами, входя в податливый рот. Мягкая влага приняла головку члена, который охотно проезжался по тёплому языку. Розанов растягивал амплитуду, то входя, то выходя, позволяя себе зарыться и тонуть в этих ощущениях, после чего сжал волосы на затылке, стремительно проникая ещё глубже. Встречая сопротивление горла, он оставил лёгкую пощечину на правой щеке Холландера.              — Я сказал расслабить.              Промычав что-то невнятное, Шейн оставил лёгкую вибрацию на кончике члена. Его ресницы едва подрагивали в панике. Излишки слюны стекали по подбородку, капая на напряжённые колени и изрядно вставший член. Спустя минуту Холландер всё же позволил пройти члену внутрь, встречая новый стон Ильи.              — О боже, да… — не смея себя удержать, он вновь схватился за стену рукой.              Другая рука осталась на загривке, задавая направление. Сначала медленно Илья начал входить и выходить во всю длину, ощущая на своих коротких лобковых волосах мягкое щекотливое дыхание. Трахать рот Холландера было чертовски приятно. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. И Илья точно знал, что ни одна девушка на свете не сможет доставить такое волшебное удовольствие. На самом деле Розанов уворачивался от мысли, что и ни один мужчина не сможет совершить такой прыжок в мастерстве отсасывания. Никто не будет так идеален, как Шейн Холландер, который стоял на коленях и позволял себя трахать в рот, сам сгорая в это время от желания ощутить разрядку.              — Да, вот так.              В голове щелчком вспыхнули слова, которые вылил Шейн в трубку сегодня ночью, от чего Илья остервенело увеличил темп, едва ли доводя себя до предела. Слыша звонкое «глёк глёк глёк», Илья начал выплёвывать слова на русском, стараясь освободиться от дурмана мыслей.              — Сука, никакой Майлз не смеет к тебе касаться, Холландер. Только я. Ты мой, — он протяжно простонал, ощущая, как тугая услада затесалась на горизонте. — Мой!              Он грубо позволил себе остаться на несколько секунд в теплоте глубокого горла Холландера, а потом со звонким мокрым звуком вышел, поднимая с колен плохо соображающего парня. Илья заметил подступившие слёзы в уголках глаз напротив и, словно восхищаясь, продолжил свой русский мотив:              — Ну почему ты, — он коротко оседлал своими губами губы напротив, по-хозяйски запуская язык, — сука, такой идеальный.              Ощущение пустоты, когда Илья отпрянул, настигло Шейна. Он чуть поддал голову вперёд, хватая шанс вновь ощутить припухлость, но он был упущен. На протяжении всего того времени, что Холландер провёл на коленях, ему так сильно хотелось почувствовать Илью внутри себя. Не через секс, оральные ласки или поцелуи. Хотелось запустить бархат русского акцента себе под кожу, всегда быть рядом. И лишь в эти короткие моменты, когда Илья был нагим и уязвимым, он мог на полшага приблизиться к своему желанию.              — Иди к дивану, — приказал Илья, указав пальцем на кожаную обивку позади них.              Шейн покорно повиновался, даже не уточнив зачем. Границы ответов и вопросов были стёрты. Остались только голые факты. Парень едва двигал затёкшими ногами. Всё это время Илья стоял, наблюдая, как атлетичная фигура со стиснутыми в ремне кистями рук направляется к дивану. Он наклонил голову набок, оценивая увиденное, и коротко облизнул губы. На кончике языка показался едва чувствуемый солоноватый привкус собственного члена.              В голову пришла безобразная идея. И она безумно радовала нутро Розанова.              Приблизившись к дивану, Шейн вопросительно повернул голову к Илье, который оставался на месте. Он заметил, как в глазах пылали искры. Взгляд блуждал по голому телу, после чего приковался к налившемуся члену Шейна, который был удостоен вниманием разве что слюной и этим голодным взглядом. На замену искрам пришло пепелище. Холландер понял — живого места не останется.              Он резко отвернулся, когда Илья подался вперёд.              — Я надеюсь, что ремень достаточно тонкий, чтобы… — он улыбнулся.              Вставая вплотную к голой спине, он провёл кончиками пальцев по позвоночнику и спускался ниже. Контраст их внешнего вида — почти одетого Ильи и голого Шейна — добавлял остроту. Когда пальцы дошли до ремня, кисти рук Шейна нервно закололи от застоявшейся крови. Илья потянул руки на себя, кладя их на основание члена. Он жадно хватал воздух и опустился на плечо впереди, остро кусая кожу. Шейн протяжно застонал.              Розанов медленно, дразня, начал освобождать руки Шейна из оков. Когда ремень пропал, Илья резко толкнул парня напротив в спину, приказывая встать раком. Если сопротивление и существовало, оно было немым и развратным. Шейн упал на подлокотник дивана, стараясь опереться о кожу дивана. Но предательски затёкшие мышцы совершенно не держали его, от чего оставаться в приказанной позе становилось сложнее всего.              Мысль о том, куда пропал ремень, вмиг исчезла, когда пронзительная боль укусила Шейна прямо в ягодицу со звонким звуком. Он вскрикнул, словно впервые подавая голос с момента их разговора. Если таковым можно было назвать русское бурчание и канадские мольбы. Горло после грубости члена жгло, а на глазах подступила новая порция слёз.              — Я думаю, что нужно выбить не только касания Майлза, но и любые мысли о нём. Что ты думаешь на этот счёт?              Вопрос скорее носил риторический характер, но Шейн всё равно ответил на него, согласно промычав.              Ремень с глухим хлёстом ударил по ягодице, оставляя ярко-тёплые полосы на ней. Каждый удар резал, жёг и заставлял вздрагивать. На щеках Шейна расцвели мокрые полосы от слёз. В каждом движении чувствовались отчаяние, желание и в то же время нежность. Илья держал руку крепко, но с осторожностью наносил каждый удар. Он следил за реакцией Холландера. В его взгляде сквозило тихое обещание, что он больше никогда не допустит Шейна до такой степени отчаяния. Никогда не допустит, чтобы он врал Илье, принося тем самым боль. Он будет рядом.              Тело Холландера дрожало от боли и возбуждения, а сердце стучало в унисон с наносимыми ударами по ягодицам, соединяя этот ритм в мелодию доверия и наказания. Он смог вцепиться в кожаный диван со скрипом слишком поздно, ведь на замену острому ремню пришла влага языка, которая будто бы извинялась за произошедшее.              Илья бережно раздвинул ягодицы и коснулся языком колечка мышц. От неожиданной нежности Шейн рухнул на диван, больше не в силах сдерживать свои стоны. Бережно раскрывая и щедро смачивая, Илья пробовал утонуть в этих стонах. Как странно бы это ни ощущалось в союзе происходящих в след друг за другом событий, внутри Шейна разгорался тугой, грязный, горячий узел, готовый треснуть в любой момент. Он старался заглушить свои стоны в кулаке, но этого было мало. Всё казалось таким незначительным в сравнении с тем, как язык проникал внутрь, мягко раздвигая стенки.              Шейн настолько заблудился в этих чувствах, что захныкал, когда Илья отстранился от него. Но всё померкло в моменте, когда Розанов сказал:              — Приподними голову, сладкий.              Сохраняя остатки рассудка, он повиновался, не осознавая, что уже знакомые очертания тонкой натуральной кожи обняли его шею.              — Если будет больно, заведи руку за спину, чтобы я понял, — прошептал Илья. – Обопрись на руки.              Он протянул ремень сквозь застёжку и на секунду сложил оковы на спину.              Перед глазами всё плыло и теряло очертания. Ноги подгибались, а член Шейна болезненно истекал значительно накопившейся смазкой. В ожидании дальнейших действий тело начало сводить, и Холландер жалобно простонал в поисках опоры.              — Потерпи, сладкий, — на чистом английском говорил Розанов.              Шейн услышал шелест упаковки от презервативов и вновь подал голос.              — Нет, — начал умолять он, — я хочу… хочу тебя чувствовать всего.              Это был первый раз, когда Шейн рискнул утвердить свои условия наказания. Но несмотря на этот явный протест, Ильи не спешил наказать того на непослушание. Напротив, он с почти победоносным рычанием откинул упаковку в сторону и уткнулся головкой во влажную дырочку Шейна. Розанов схватил край ремня и потянул его на себя, когда грубо ворвался внутрь. Дыхание стало резким и прерывистым. Мимолётного вдоха не хватило для протяжного сладкого стона. Шейн инстинктивно почти схватился одной рукой за обвившееся кольцо, но не желая расторгать условия договора, вернул руку на место. Каждый вдох требовал усилия. А в моменте, когда Илья выходил и входил обратно, нехватка воздуха ощущалась особенно остро. В моменте очередного грубого толчка Илья задел головкой простату, и Шейн почти пискнул. С твёрдым нажимом ремень сильнее обвил шею. Сквозь закрытые глаза и сжатый стон Холландер ощущал, как голову огибает другая степень опьянения, отличная от того, что была в самом начале этого вечера.              Каждый толчок сопровождался дерзкой болью отпечатков ремня на ягодицах. Илья подпитывал эти чувства, безбожно вытрахивая и оставляя шлепок за шлепкой на и без того измученных ягодицах. Каждое движение Розанова откликалось в мычании Холландера. Сердца обоих стучали в унисон, а кожа покрывалась мурашками. Боль и возбуждение слились в единое целое, награждая новой гранью чувств.              Илья не давал шанса привыкнуть к себе. Каждый контакт с кожей был наполнен яростным напряжением и предвкушением. Тепло тела, дрожь дыхания и учащённое сердцебиение вычерчивали странную похвалу предсемени на кончике члена Холландера. В редкие секунды головка касалась края кожи дивана, прокатываясь в наслаждении. Шейн был готов на что угодно, чтобы достичь самого края бездны.              — Ты этого хотел, Холландер? — прорычал Илья. — Хотел чувствовать мой член, когда он тебя касался?              Мычание.              — Больше никогда, — толчок, — никогда, — ещё один, — не смей так делать.              Илья ослабил хватку ремня, когда волна удовлетворения подкрадывалась. Он обеими руками схватил бедра и продолжал трахать его, идеально подбирая угол таким образом, чтобы каждый раз попадать точно в простату.              Судя по тому, как стоны освобождённого голоса Шейна сбились на крик, он долго не протянет. Комната наполнялась мокрыми шлепками, русскими ругательствами и громкими криками дурмана. И с каждой секундой становилось всё более шумно и непристойно. Холландер старался ценить каждый момент, когда член случайно касался дивана. Но сейчас он чувствовал, что способен кончить лишь от того, как с точёной идеальной точностью Илья ласкает его простату, будто это самое ценное и сокровенное.              — Я хочу, чтобы ты наполнил меня, — выкрикнул он.              И это стало последним, что отделяло Илью от края безумия. Не в силах сдерживаться, он увеличил и без того быстрый темп, стараясь быть глубже, грубее и желаннее.              Шейн был совсем близок к оргазму. От силы проникновения члена Ильи он сорвал голос и продолжал невнятно хныкать и умолять.              — Пожалуйста, я хочу, позволь прикоснуться.              Илья был против. Ему отчаянно хотелось, чтобы Холландер кончил от его члена, тем самым освобождая самый яркий оргазм в своей жизни. Он схватил руки Шейна и потянул их на себя, не давая тому упасть. Подбирая нужную опору, ему хватило всего несколько толчков, чтобы выбить из Шейна:              — Илья, прошу, Илья, я сейчас… я так близко, быстрее. Умоляю, не останавливайся.              Розанов мог поклясться, что впервые его имя звучало так красиво. И спустя пару грубых движений вперед Шейн вскрикнул, обрамляя диван горячими струйками обильной спермы. Он продолжал кричать, пока оргазм прокатывался по нему заложенными ушами и искрами в глазах. Его тело сотрясало волнами, пока Илья продолжал свой танец бедрами.              Илья хрипло стонал, оставляя синяки с каждым стуком, шлепком и сжатием в своих пальцев кожи. Он перешёл на русский мат в тот момент, когда собственный оргазм накрыл его с головой, врываясь в тело Холландера, наполняя того до краёв.              — О боже, Шейн…              Розанов, наваливаясь весом своего тела на спину напротив, тяжело дышал, приходя в себя. Шейн замер, когда член Ильи дёрнулся внутри в послеоргазменных импульсах.              Им необходимо было время для того, чтобы сознание обоих стало чётче. Они впервые произнесли имена друг друга, напевая их и простанывая каждую букву. И это ощущалось слишком правильно для того, чтобы действительно быть правдой. Но оба решили разобраться с этой проблемой позже, когда придёт время. А сейчас хотелось просто вдыхать аромат друг друга и осознавать то, как запахи обоих перемешались, создавая новую доселе неизведанную комбинацию.              Наступила тишина. Густая и тёплая. Тело Шейна ещё помнило ритм, но напряжение медленно растворялось, словно волна, которая наконец достигла берега. В мышцах Ильи разливалась приятная слабость, а дыхание становилось глубоким и ровным. Спустя мгновения он решил выйти из Шейна, заметив, как тонкая белая струйка вытекает из него.              — Мой, — подумал Илья.              Во время принятия совместного душа они молчали. Мысли лениво скользили, стараясь не задерживаться ни на чём конкретном. В их движениях не было спешки, тревог. Появилось отчётливое ощущение доверия, которое всего час назад находилось на грани разрушения.              — Мой, — подумал Шейн.              Казалось, лишь приблизившись к самому краю, близость ощущалась сильнее всего.              Каждый из них сделает выводы позже: после душа или бестолкового разговора. Возможно, как всегда, как это было раньше, появится удобная возможность ускользнуть от честных бесед. Но сейчас было приятно ощущать то, как тёплые струи душа стекали по телу, смывая надуманную грязь.