Плюс на минус

When I walk all alone in the darkness

I can feel us, I can feel us still

      Когда Каталония Жоана еще была сине-белой, все испанские СМИ, выдающиеся тренеры и аналитики называли Эрика Гарсию универсальным игроком. До перехода в «Барселону» Жоан не понимал значения этих слов. Он вообще, кажется, не жил до «Барселоны»: не мечтал о чемпионате мира, не совершал таких блестящих спасений.       Сделка прошла так легко и быстро, что если бы Жоан и захотел пожалеть о своем решении, у него бы не вышло. В «Эспаньоле» допустили слишком много ошибок при составлении контракта, а он был настроен слишком категорично. Этот переход был его затеей, его решением. И Божьим благословением, как выяснилось позже.       Во время знакомства с командой Эрик одним из первых подал ему руку. Он сразу показался Жоану сотканным из противоречий: ниже его на добрый десяток сантиметров, темноволосый, с мягким овалом лица и четким контуром губ. Будь он девушкой, ему не понадобилась бы косметика. Но смотрел Эрик испытующе и руку сжимал крепко. С тех пор Жоан стал ловить себя на том, что мысленно повторяет слово «универсальный» с разными, порой противоположными оттенками. – Добро пожаловать и visca Barça, – сказал Эрик с отнюдь не испанской сдержанностью. – Visca Catalunya, – отозвался Жоан не столько потому, что уже верил в лозунг, сколько потому что это, видимо, был пропускной билет в клуб его мечты.       Ольмо обратил внимание на их одинаковые фамилии: мол, маму Жоана попросили не списывать точь-в-точь. Шутка про женатую парочку возникла сама собой – и раздевалка дружно громыхнула смехом. В команде, за которую играли Ферран и Педри, такие двусмысленности давно прижились. Эрик спокойно напомнил, что Эктор – тоже Гарсия по матери, а уж в «Мадриде» Гарсий больше, чем проигранных Класико. Однако губы его дрогнули, а в лучистых карих глазах мелькнула улыбка.       Они не были «женатой парочкой» в классическом смысле – не так, как Ферран и Педри, как Войцех и Роберт, как Фермин и Гави когда-то. Конечно, подурачиться на тренировке они могли. А как иначе было пережить вереницу травм в сентябре, если не задевать Эрика локтем невзначай, не трепать его по голове, не щекотать через вратарскую перчатку, не дразнить вместе их общего ребенка Пау или малыша Касадо?       Рядом с Эриком матчи на выезде – неотъемлемая часть футбольной жизни – перестали казаться такими ужасными. Жоан не любил самолеты, но в самолетах был Эрик, который отщелкивал вверх подлокотник между ними и легко толкал его подбородком в плечо, словно делал это всю жизнь. Внутри у Жоана от такого замирало даже то, во что он перестал верить после «Эспаньола» и разрыва с Анной. – Делись музыкой, – просил Эрик и, не дожидаясь ответа, выуживал у него наушник. Жоан не возражал, предвкушая улыбку и довольное: – Я знаю эту песню!        Эрик и правда знал все песни – на испанском, каталанском, английском. Он скандировал с Касадо кричалки ультрас после разгромной победы, подпевал трэпу Ламина, однако Жоан поспорил бы, что он знает наизусть классику английского рока. Таков уж был Эрик – умный, чуткий, и… Ну да, универсальный.       Его универсальность на поле вводила Жоана в пограничное состояние – транс или сон, от которого не хотелось просыпаться. Контроль мяча, позиционное чувство, плавный вход в свободную зону – Эрик Гарсия был создан для этого, закален Англией и заточен годом в «Жироне». Ему было некомфортно в центре поля: даже для самого гибкого игрока существуют чужие позиции, где все рушится без понимающего партнера. Жоан однажды попытался поговорить с ним об этом. – Осталось только загнать тебя на ворота вместо меня, – сказал он. – Тебе же неудобно. Ты должен играть в защите, у каждого свое место. – Мое место там, где я нужен команде, – Эрик смотрел на него снизу вверх, но так долго и внимательно, что по коже шли мурашки. – Если не адаптироваться к требованиям тренера, в чем смысл? Мне просто нужно привыкнуть – и я это сделаю.       Где бы они ни были, Эрик везде брал с собой себя. Он мог разобрать баскетбольный матч поминутно, с аналитической точностью, но стоило мячу оказаться в корзине – и глаза его уже сверкали таким азартом, который не снился ни Ольмо, ни Жерару. С матча уезжали вдвоем: Эрик садился за руль, улыбался, вжимал педаль газа в пол. Забывались травмы и кризис – оставалась только дорога, отданная им двоим.       Между ними выработалась почти идеальная система, которая рано или поздно должна была дать сбой. Но он не ожидал, что это случится в Брюгге и дойдет до крови. Жоан смотрел прямую трансляцию матча, и ему хотелось оказаться там, с командой. Растолкать врачей и помощников тренера, столпившихся вокруг Эрика. Порвать бельгийца за грязную верховую борьбу. К черту уничтожить судью. Он понимал, что сломанный нос – не худшая травма, но это был Эрик, и свет в разумной части сознания отключался.       Жоан с самого утра помчался в спортивный городок, наплевав на больничный. Команда прибыла еще ночью; теперь все наперебой хвалили Ламина, сетовали на кадровые потери, ругали оборону «Брюгге». Раздевалка напоминала улей, и Жоану пришлось ретироваться в тихое место, где можно было спокойно дождаться новостей об Эрике. Новости нашли его сами: он умывался холодной водой в уборной, когда вдруг ощутил в зеркале знакомый пристальный взгляд. – Привет, – Эрик осторожно прикрыл дверь и подошел ближе. – Доктор в Брюгге сказал, что это все-таки перелом, но играть я смогу. Мне уже гораздо лучше. Вчера я вообще думал, что у меня вместо носа какая-то пульсирующая болванка.       Супергерои, которыми Жоан увлекался в детстве, носили маски, но они не гнусавили и не втягивали в себя скопившуюся в пазухах носа мокроту. У них не было таких воспаленных глаз, и он не воспринимал их кровь как свою – потому что никто из них не был универсальным двадцать четвертым номером «Барселоны». Жоан прервал его на полуслове: положил ладонь на затылок, притянул к груди. Не сжимал – держал осторожно, словно Эрик был хрустальным, хотя Эрик был из стали, намного сильнее его. И так трепетно, почти страшно оказалось гладить его волосы, вести кончиками пальцев по лицу, огибая припухший нос и синюшные круги под глазами.       С того дня Жоан решил, что если бы они поцеловались, губы Эрика были бы сухими и прохладными. Впрочем, времени и сил на проверку этой теории ни у одного из них не оставалось: пока один Гарсия летал по полю в защитной маске, второй входил в игровой ритм после травмы. Они пережили затяжной ноябрь и, кажется, могли подойти к зимнему чемпионству даже без нервной трясучки и подгибающихся коленей.       Именно под этим предлогом их собрали в баре Ферран и Педри. Идея наверняка принадлежала Педри: Жоан так и видел, как товарищ зовет Феррана «посидеть без шума вдвоем», а спустя минуту о вечеринке уже знают Эрик, Ольмо, Фермин и Кунде. Эрик, к легкому разочарованию Жоана, явился не в рубашке и даже без очков, хотя черная водолазка тоже пробуждала мысли, далекие от дружеских. Он бы предпочел раздеть его где-нибудь в туалете, прижать к любой устойчивой поверхности, целовать от подбородка до ключиц, вести ладонью по спине, довести до стона, до молчаливой просьбы: «Еще».       А закончилось тем, что Эрика неожиданно расплавило от стакана виски с водой. Жоан был уверен в его непоколебимой выдержке, но даже Фермин оказался крепче. Эрик не повышал голос, не заводил «Un dia de partit», не рассказывал дурацких анекдотов – просто что-то в нем неуловимо переменилось. В глазах плеснулось нездешнее выражение, на губах мелькнула улыбка. Мягкое, доброе лицо – и улыбка уверенного мужчины, знающего свою силу. Сердце Жоана зачастило от этого контраста, и он ревниво оглянулся на Феррана и остальных. Не дав Эрику окончательно расслабиться, Жоан подхватил его под локоть и выпроводил на улицу, торопливо попрощавшись с компанией. – Зачем так рано уходить? Тренировка только вечером, – возмутился Эрик. – Ты выпил и тебе нужно в постель, – продолжение «со мной» не произносилось, как буква «h» в начале слова. – Это была детская порция, чувак. Не думал, что тебя так скосит. – Перестань, – Эрик хотел протестующе застонать, но звук получился мучительно сладким и тягучим. – Ты ничего не контролируешь… Дай мне… дай сесть за руль. Я хочу вести. – А я не хочу попасть в аварию или заплатить штраф, – парировал Жоан, открывая перед ним дверь машины. – Зная тебя, ты начнешь воевать с полицейскими, и вечер закончится в участке. Флик и Рафа приедут только утром. Нам это нужно? Нам это не нужно.       Протяжно вздохнув, Эрик откинулся на сидение и прикрыл глаза. Всю дорогу он упрямо отворачивался, так что Жоан видел лишь кромку его уха да изредка – линию скулы в свете фонарей. Следовало включить радио, чтобы разрядить обстановку, но музыка перекрыла бы ровное дыхание на соседнем сидении. Машина плавно притормозила у дома Эрика, а выходить он все не спешил. – Отстегнись, – то ли приказал, то ли подсказал Жоан.       Эрик разлепил веки и посмотрел на него так же, как в баре – странно, непонятно, в полумраке салона было не разобрать, чего он хочет. Наконец он послушался и заторможенно нажал на кнопку, но та тоже упрямилась. Он пару раз дернул ремень безопасности – усилия не увенчались успехом. Жоан с улыбкой понаблюдал за его возней и потянулся помочь. Механизм сразу поддался под его пальцами, но он не отстранился – так и сидел, опершись рукой о коробку передач и нависнув над Эриком. – У тебя дурацкая машина, – прошептал Эрик. – Даже ремень заклинило. – Меня тоже, – Жоан накрыл рукой его колено, на мгновение сжал пальцы и двинулся выше. Он чувствовал, как бедро Эрика требовательно напряглось под тканью, как от его тела пахнуло жаром – хотя казалось бы, куда уж жарче. – Меня тоже заклинило.       Это нужно было свести в шутку, но они свели к поцелую. Если бы Жоана попросили описать поцелуй с Эриком Гарсией, он бы затруднился. Это было по-настоящему универсальное сочетание – мягкость и отзывчивость, но без капли покорности. Кстати, губы у Эрика были вовсе не холодные и не обветренные – наоборот, горячие и влажные. От них пахло виски, и с губами Жоана они сходились изгиб к изгибу, как части головоломки.       Жоан смутно помнил, что Эрик держал его за локоть – будто это помогло бы ему не упасть. Но он уже упал, и случилось это задолго до всего: до общей гримерки в студии «Adidas», до баскетбола, до соседних сидений в самолете. Даже до того матча с «Овьедо», когда Эрик, несмотря на досадную ошибку, поцеловал его в макушку и уже во втором тайме исправил ситуацию. Он сам не смог бы сказать когда, но это произошло – и что-то тяжелое, незримое, легло ему на грудь, заставляя дышать глубже и чаще. – Зайдешь? – спросил Эрик между поцелуями.       У Жоана был десяток причин ответить «нет». Нет – потому что ты нетрезв, потому что это неправильно, потому что мы должны думать о команде, потому что ты единственный мой настоящий друг… Вот только Эрик все еще держал его за руку, безотрывно смотрел из-под ресниц, трогательно изгибающихся вверх – и этот единственный плюс перечеркивал все возможные минусы.       Так Жоан стал заходить к нему, а потом и оставаться до утра. Предлог каждый раз находился сам: ранняя тренировка, утомительный рождественский тур по больницам. Они вместе смотрели баскетбол, вместе бесились с морщинистыми слюнявыми псами Эрика, засыпали на диване под белый шум телевизора – делали вместе все, кроме одного. Последняя грань между ними никак не стиралась, но и покоя не давала. Жоан давно перерос подростковые клише вроде волнения и прочих глупостей; к тому же, это был Эрик – его Эрик, чье тело было устроено так же, как его собственное.       И все-таки он решил, что пока им хватит другого. Прижиматься сильно и гибко, вести ладонями по солнечной на ощупь и запах коже, легонько царапать, целовать друг друга – мокро, грубо, умопомрачительно долго. Как Эрик изучал его днем на тренировке – особенности движений, реакцию, – так Жоан изучал его по ночам. Довольные вздохи и тихие стоны превращались в тактическую схему, по которой он учился читать одну на двоих игру. К остальному нужно было привыкнуть: иначе и быть не могло, когда человек, которого он знал лучше всех в команде, с которым проводил все свое время, становился не только другом.       Жоан думал так до тех пор, пока в один прекрасный день не обнаружил себя подмятым под него. Эрик – с растрепанными волосами, горящими глазами и ярким румянцем на щеках – выглядел так, словно матч с «Эспаньолом» закончился не вчера, а пять минут назад. Ночь выдалась слишком жаркой для начала января; запах пота и желания оглушал. Жоан потянул Эрика за шею, заставил уткнуться лбом в свой лоб. Эрик отстранился, выдохнул – теплое дыхание осело у Жоана на губах. – Ты, – он на секунду прикрыл глаза и, сглотнув, повторил: – Ты… Прости меня. – За что? – в недоумении поднял взгляд Жоан. Видимо, Эрик просто передумал спать с ним, но за это не обязательно было просить прощения. В конце концов, он имел право испугаться или расхотеть, как бы досадно это ни было. – Помнишь, когда ты подвозил меня после бара… (Жоан кивнул, хотя по правде, смутно помнил тот вечер: с тех пор случались другие, помнить которые хотелось сильнее.) Я сказал, что ты ничего не контролируешь, и еще что-то… Но я так не думаю, – Эрик смазано поцеловал его в линию челюсти, обжег внимательным, ждущим взглядом. – Ты контролируешь очень многое. У тебя самые лучшие сейвы. И я видел, как ты улыбался вчера на матче. Ты смелее их. Ты круче, сколько бы они не бросались в тебя бутылками.       Они бросались плюшевыми крысами, хотел поправить его Жоан. Потому что я и есть крыса, хотел добавить он. Я променял свою команду на успех, и в «Эспаньоле» меня проклянут до пятого колена – но мне плевать, пока я в «Барселоне», а ты со мной и так на меня смотришь. Конечно, он не сказал этого – не умел быть нежным в такие моменты. Педри однажды пошутил, что все вратари – властные контрол-фрики, и Жоан только сейчас понял, что он имел в виду. – Обязательно договорим об этом, – с шумом выдохнул он. – Позже.       А потом подхватил Эрика за бедро, резко перекатил по кровати и прижал сверху. Это оказалось удивительно легко: он-то ждал смущения, неудобных поз, изнурительной – хотя бы внутренне – борьбы за позицию. Но Эрик, храни его футбольный Бог, был слишком универсален даже в постели. Он сразу подхватил – и правила игры, и самого Жоана. Предложил: – Ты можешь… контролировать и меня тоже. По крайней мере, сегодня, – и кивнул в сторону прикроватной тумбочки, одобряюще ухмыльнувшись.       Рука Жоана предательски дрогнула. Эрик наблюдал за ним, приподнявшись на локтях, и Жоан видел его целиком: чуть откинутую голову, завораживающе красивую шею, тяжело вздымающуюся грудь, выступающие ребра, поджатый живот. Внезапно пришла твердая уверенность – в чувствах, в действиях, жаркая волна прокатилась с головы до ног. Ладони легли на чужие бедра, притягивая ближе, – и дальше все пошло своим ходом.       Это было замечательно. Если бы Жоан не остерегался сантиментов, то сказал бы, что впервые переживает медовый месяц – посреди зимы, вопреки тяжелому календарю. Проницательный взгляд Эрика смягчился, и счастье в нем светилось золотистым отблеском. Не только его глаза – все вокруг сияло и сверкало. Даже мороз в Чехии будто не добирался до кожи: перед встречей со «Славией» только он и Эрик, не сговариваясь, пренебрегли термобельем.       Каждый раз, выходя на поле и обнимая своих ребят, Жоан думал, что вот сегодня что-нибудь разрушит эту идиллию. Но ничего не происходило – словно невыразимая, потустороння удача несла их в своих ладонях. И впервые уронила в полуфинале Кубка – том проклятом матче, который едва не лишил «Барселону» надежды на трофей, и черт бы с ним, но Эрик… Его бедный, загнанный Эрик. Жоан не знал, как его успокоить, как облегчить его груз, потому просто позволял – повалить себя на пол, сжать в объятиях, выговориться.       Он соглашался со всеми ругательствами, вторил им без возражений. «Да, отменить гол Пау – преступление против футбола. Да, судейство было мерзким. Да, Симеоне – сукин сын, стоило припечатать его покрепче. Да, мы отыграемся в ответном матче, ведь четыре-ноль – еще не приговор. Да, я держу тебя, держу»… Не помогало ничего. Внутри Эрика зрело что-то темное, неудовлетворенное – и это нашло выход после «Жироны». Плохой матч, замена, усталость, очередная несправедливость запустили цепную реакцию.       Все, что случилось дома, Жоан помнил как в тумане. Чужое быстрое дыхание. Горячий рот, размыкающий его губы. Крепкая рука на боку и мокром от пота бедре. Он был почти уверен, что Эрик пытался схватить его и за волосы – но непривычно короткие, жесткие пряди проскальзывали между пальцев, не давая как следует уцепиться. Было немного больно и до чертиков странно: впервые он не был главным. Впервые кто-то руководил им, направлял, подталкивал. – Ты что… ты предлагаешь, чтобы я… – Жоан не успел договорить: его развернули лицом к стене, жестко надавив на спину ладонью. Он ничего не решал, и в этом было своеобразное удовольствие – отдать все в руки Эрика, позволить ему сделать шаг там, где сам не мог. – Если ты хочешь, – прошептал Эрик почти нежно, но от него веяло такой силой и уверенностью, что Жоана повело, как пьяного. Если бы ему сказали, если бы предупредили, что универсальность может принимать такие формы… То что? Что бы он сделал? Не связывался бы? Нет – скорее все случилось бы еще раньше. – Как будет угодно моему el capitano, – усмехнулся Жоан. – Не вижу здесь Араухо, – прерывистое дыхание Эрика обожгло ему шею, и Жоан почувствовал: какая-то его часть все еще там, на матче, в моменте досадной замены. – Прекрати заниматься ерундой, – Жоан обернулся вполоборота, чтобы мягко прикусить Эрика за нижнюю губу, и ощутимо прижался бедром к его вздыбленной ширинке. Не мог ругать его за такие мысли, но мог бороться с ними. – Я давно готов. Делай, как считаешь нужным.       Он собирался сделать все, чтобы эта часть в Эрике исчезла навсегда. Освоить новую, гибкую систему проявления чувств. Подчиняться, если это поможет хотя бы ненадолго унять боль. Брать все в свои руки, когда потребуется. Он готов был подстраиваться под него всю жизнь – чтобы множество минусов в этой системе перевешивалось одним плюсом.