Шум, который нельзя заглушить

Рига ночью всегда звучала иначе. Даже тишина здесь была с ритмом — глухим, подземным, будто город дышал басом. Семён Хитомори стоял за пультом на Underground X Garden, опустив плечи и спрятав взгляд под прядями русых волос. В интернете он был другим: дерзким, язвительным, почти высокомерным. Там он мог позволить себе всё. Здесь — только музыку. Низкий голос синта тянулся по залу, как сигаретный дым. Семён чувствовал, как сотни глаз смотрят на него, но ни одного он не ловил. Он знал: половина зала — фанатки. Девочки, которым нравится его образ — худой, патлатый, в белой футболке и широких штанах, он так близко, но так далеко от них. В комментариях под его фотографиями то и дело вспыхивали одинаковые шутки про «будущую счастливицу», которой однажды достанется его сердце. Фанатки с уверенностью строили для него идеальную историю с безымянной «той самой», даже не замечая, как упорно вписывают его в сценарий, который сами же и придумали. Его голубые глаза скользнули к боковой стене — туда, где стоял Никита. Никита Швепс всегда выглядел так, будто ему плевать, где он и зачем. Растянутая куртка, старая майка, джинсы, видевшие лучшие времена. Одет как бомж — и гордится этим. Чёрные волосы каре обрамляли резкое лицо с тяжёлой челюстью, почти аристократической, если бы не постоянное выражение глуповатой насмешки. Карие глаза смотрели прямо, без фильтров. Пирсинг «снейк байтс» поблёскивал, когда он криво усмехался. — Блять, воздух после клуба как спасение. — Ага. Внутри будто шторм был, ты их жёстко раскачал. — Сам не заметил, как час пролетел. — Этот сетик — полный разъеб, правда хуево запомнил, не мог оторваться от тебя, красавчик. — Пиздец, отвали, петушара. Они смеялись. Всегда смеялись. Их шутки давно балансировали на грани — слишком личные, слишком точные. «Да ладно, если бы ты не был парнем, я бы…» — «Заткнись, Швепс, ты перегибаешь палку». Слишком часто. Слишком нервно. Они были лучшими друзьями. Так всем было удобнее это называть, даже им самим. Они не углублялись в смысл тех или иных взаимодействий, что преследовали их дружбу. Эти ночи, когда они только вдвоём лежали в обнимку на раскладном диване Семёна, засыпая; Те гордые вгляды Никиты, когда у Семёна выходило слишком хорошо справиться с управлением диджей-пульта; Их бесконечные звонки друг другу, утром, вечером или после полуночи, неважно, они не могли прожить и суток без того, чтобы поделиться своими новостями или переживаниями, они действительно нуждались друг в друге, хоть и никогда не поднимали эту тему вслух. Никита курил, прислонившись к холодной стене клуба. — В Depo через два дня играем. Придёшь? — Конечно, — Семён пожал плечами. — Я же твой главный фанат. — Ага. Единственный, кто слушает тексты, — фыркнул Никита. — Остальным только бы мош устроить. Между ними повисла пауза. Не неловкая — тяжёлая. Та, что копится месяцами. — Знаешь, — вдруг сказал Никита, не глядя, — иногда кажется, что мы слишком много шутим про всякое дерьмо. — Например? — Например… про нас. Семён замер. Сердце ударило сильнее, чем бас в зале. Он привык прятаться — за иронией, за образом, за музыкой. Но Никита был опасен именно тем, что говорил прямо. — Это просто же просто шутки, — выдохнул Семён. — Тем более, я шучу намного меньше тебя. — Ага, — Никита усмехнулся, но без привычной грубости. — Только почему-то всегда с долей правды. Семён хотел отвести взгляд, но не смог. Его пухлые губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать — или признаться. Никита был выше, шире, громче. Но сейчас именно он выглядел неуверенно. — Если ты скажешь, что я идиот, — пробормотал Никита, — я пойму. — Ты конченый, — автоматически ответил Семён. И добавил тише: — Но не поэтому. Они стояли слишком близко. Так близко, что все годы дружбы вдруг сложились в одну точку. В одну правду, от которой невозможно было отшутиться. — Семён… — Никита произнёс его имя без издёвки впервые за долгое время. Музыка из клуба глухо била через стены, город дышал ночью, а Семён понял: этот шум он больше не сможет заглушить. Ни треком. Ни шуткой. Ни ложью. И, возможно, он больше не хотел. Позже они оказались у Никиты. Точнее, в его съёмной квартире, которая выглядела так, будто в ней никто никогда не планировал жить дольше месяца. Матрас на полу, усилитель у стены, пустые бутылки, провода, одежда — всё вперемешку. Окно приоткрыто, с улицы тянуло холодом и редким шумом машин. Семён сидел на подоконнике, поджав ноги. В худи, слишком большом даже для него. Он казался ещё более худым, чем обычно. Никита ковырялся с басом, делая вид, что очень занят, но постоянно косился в его сторону. — Ты какой-то нервный сегодня, — бросил Никита, не глядя. — Это ты меня сюда притащил, — ответил Семён. — Не ной. Они замолчали. Тишина здесь была другой — не как в клубе, не как за пультом. Она была слишком личной. Семён чувствовал, как напряжение собирается в груди, как будто он снова на сцене, только теперь спрятаться было негде. Никита наконец отложил бас. Подошёл ближе. Слишком близко. — Слушай, — сказал он резко, почти грубо, как всегда, но голос сорвался. — Я заебался делать вид, что это всё просто прикол. Семён поднял на него взгляд. Голубые глаза блестели — не от слёз, а от адреналина. — Тогда не делай, — тихо сказал он. Никита усмехнулся, но без привычной издёвки. Он протянул руку — будто хотел коснуться, но остановился в сантиметре от лица друга. — Если ты сейчас скажешь «нет» — я отъебусь. Серьёзно. Семён не сказал ничего. Он сам наклонился вперёд. Сначала это было неловко. Губы коснулись слишком осторожно, почти вопросительно. Никита замер, будто не верил, что это реально происходит. Потом выдохнул — прямо Семёну в губы — и поцеловал его уже по-настоящему. Грубо. Нервно. Чуть неуклюже. Семён вздрогнул, но не отстранился. Его губы раскрылись сами, будто он ждал этого слишком долго. Он вцепился пальцами в предплечье Никиты, словно боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Никита пах сигаретами и холодным воздухом. Его пирсинг слегка задел кожу Семёна, и от этого по спине прошёл ток. Никита целовал так, будто в нём копилось это годами — злость, желание, страх. Всё сразу. — Блять… — выдохнул он между поцелуями. — Мы же друзья. — Уже нет, — так же тихо ответил Семён, почти улыбаясь. Никита прижал его ближе, ладонь легла на талию — уверенно, будто именно этого места она всегда искала. Семён наконец перестал дрожать. Впервые за долгое время он не прятался, не играл роль, не думал, как выглядит со стороны. Шутки действительно оказались правдой. Просто никто раньше не осмеливался сказать её вслух.