Турнир

      С момента, как новость облетела всё королевство, а гонцы поскакали в соседние, чтобы распространить её по всему свету, Гэвин понял — это его единственный шанс. Шанс вознестись выше своего удела, шанс показать, что он не просто сын кузнеца, рождённый для горна и наковальни, что он боец, воин, готовый сражаться и показать свою силу, идти до конца к своей цели. Он ведь столько тренировался, оттачивал технику и был уверен, что превзойдёт любого из лучших королевских рыцарей что в ближнем бою, что в дальнем, только возможности не выпадало. Они не принимают вызовы от какой-то беспородной челяди, смеются подобным Гэвину в лицо и уходят с задранными до небес носами.       Но с тех пор, как несколько дней назад король объявил о турнире, Гэвин думал только о нём, готовился, изучал испытания, чтобы доказать — он лучший и именно он выйдет победителем. Именно он станет тем, кто впишет свое имя в лета и позовёт замуж королевского ребёнка.       И пока весь свет причитал о том, что как Его Величество решился дать право бороться за руку принцессы всем, кто считает себя сильнейшим, а не узкому кругу благородных господ, Гэвин днём потел в кузнице, дышал нагретым металлом, пока ковал новые мечи и защитные латы для королевских рыцарей, а ночью шёл в лес и до изнеможения и мозолей на ладонях тренировался там.       Сколько бы ни нашлось желающих побороться за руку принцессы и за должность при королевском дворе — Гэвин намеревался растоптать всех.       По мере приближения ко дню турнира город расцветал. На стенах домов и таверн вывешивали флажки с гербом королевства, дети с деревянными мечами и вёдрами на голове изображали из себя рыцарей. На главной площади города открылась ярмарка, на которую съехались торговцы с разных концов мира, предлагали гостям столицы и её жителям всё, что могло прийти на ум. От яблок в карамели и заморских сладостей до редких сортов шоколада, которым пропахла вся площадь. От шелков с востока до удивительных ламп и ваз с запада. От расшитых золотой нитью платьев до сандалей из редчайшей кожи.       И будь это обычный турнир, где рыцари разных королевств хвалились своими умениями, Гэвин стоял бы в своей палатке и тоже торговал — сувенирными ножами из серебра, двуручными мечами из закалённой стали, коваными щитами с символом королевства. На таких ярмарках можно было заработать монет на пару сезонов вперёд. Но Гэвин не жалел, что пропустит торговлю, ведь возможность побороться за руку и сердце королевского ребёнка была важнее.       Он грезил об этом ночами уже очень давно. Сколько себя помнил, хотел припасть поцелуем к тонким пальцам и бледной нежной коже ладоней. Хотел касаться мягких алых губ и шептать, как прекрасны глаза, тонуть в них, как в полуденном небосводе. Теперь то, что раньше было недостижимой мечтой, могло осуществиться.       С каждым днём в городе становилось всё больше людей. Рыцари со всех сторон света съезжались в сопровождении свиты. Благородные господа разгуливали по изгибам улиц с видом, будто они тут цари. Для безродных вроде Гэвина правящая семья выделила комнаты в разных тавернах города. Не всегда в хороших, иногда по соседству с буйной, пахнущей мочой пьянью или сумасшедшими, которые возомнили себя пророками.       Гэвин радовался, что не нуждается в отдельной комнате. У него была своя кузница с небольшой деревянной пристройкой, в которой он жил с самого детства и постигал семейное мастерство. Он слыл лучшим кузнецом в округе, и в подобный наплыв гостей приходилось отбиваться от желающих срочно заказать себе меч или копьё.       — Я заплачу выше твоей обычной цены, кузнец. Назови, сколько ты хочешь. Десять золотых, двадцать, целый кошель?       Гэвин как раз заканчивал затачивать топор — последний заказ, который должен был отдать в ближайшее время. Все остальные он принимал только на после турнирное время.       — Сейчас ничего не изготовляю, — в третий раз сказал Гэвин и посмотрел на лезвие топора, выискивая недостатки.       — Да как ты смеешь, челядь?! Ты хоть представляешь, кому отказываешь?! — Длинные тонкие усы навязчивого гостя подпрыгнули в возмущении.       — Очередному герцогу, барону, знатному господину и владельцу земель с севера до запада, насколько хватает глаз? — с насмешкой спросил Гэвин. За последние дни он повидал столько важных петухов, сколько было рыб в королевском пруду. — Кем бы вы ни были, господин, мой ответ не изменится. — Поставив колено на дубовый чурбан, Гэвин замахнулся и рубанул. Полено раскололось надвое с той же лёгкостью, с которой ломается свежий лёд на реке.       Великолепно. Даже исправлять ничего не надо.       Повернувшись к побелевшему от удара господину, Гэвин оскалился и повторил:       — Заказы не беру.       До турнира оставалось два дня.

***

      Вот и настал долгожданный час начала турнира. Испытание силы, которое должно было отсеять недостойных руки королевского ребёнка, будет длиться несколько дней — настолько много претендентов собралось со всего света. Гэвину повезло попасть в ряды первых. И пусть прекрасные глаза, ради взгляда которых он решился участвовать, вряд ли запомнят его, он всё равно был воодушевлён.       — Участники! — громогласно начал король. — Благородные сыновья и сильнейшие среди сильнейших! Пришло время показать мощь, что скрывает ваше тело. Лишь те достойные, кто сможет защитить мою плоть и кровь от всякого зла, от напастей жизни, кто грудью закроет моё дитя, станет его щитом и мечом, смогут пройти дальше. Проявите же себя, покажите, на что способны, чтобы заслужить право бороться дальше. И имя ваше отразится в веках!       Гэвин стоял перед ложей королевской семьи в пропахшей кислым потом толпе всех тех, кого ему предстояло победить, слышал голос короля, но не слушал. Всё внимание было захвачено тем, ради кого он здесь.       Трое детей короля сидели по разные стороны трона: дочь, принцесса Кэра и главная причина, почему в столице собралась маленькая армия для участия в турнире, сидела по левую руку и с мягкой улыбкой осматривала кандидатов. Двое сыновей, одинаковых, как отражения, Ричард и Коннор, сидели по правую. Вид у обоих был скучающий. Оно и понятно. Один слыл лучшим стрелком королевства, другой — виртуозно обращался с мечом. Оба наверняка предпочли бы сразиться и опробовать свои навыки против заезжих рыцарей, чем скучать в королевской ложе.       Пока король заканчивал вдохновляющую речь, Гэвин смотрел и смотрел, надеясь удостоиться хотя бы мимолётного взгляда. Взгляда человека, который давно забрал его сердце. Как бы он хотел заглянуть в светлые глаза, понять наконец, какие оттенки не заметны издалека, поцеловать длинные ресницы. Такое он мог позволить только в своих стыдных мечтах, ведь он — кузнец. Не положено таким находиться рядом со столь прекрасным и благородным созданием. Лишь сейчас он позволил себе быть смелее, всмотреться в лицо с кожей без малейшего изъяна, губами, которые манили к себе сильнее, чем колодец с водой в жаркий день. Он так залюбовался, что не сразу осознал, как привлёк внимание королевского дитя.       Сердце споткнулось, ударилось о грудь в попытке вырваться, заметалось, как пленённая птица, желая оказаться в руках, не знавших тяжёлой работы.       Гэвина заметили. Осматривали пока что с лёгким интересом и вряд ли запомнили бы. Но это пока… Впереди дни, в которые он будет идти по головам своих противников, чтобы сначала стать фаворитом турнира, а потом — фаворитом своей мечты.       Он отвёл взгляд, когда губы человека, которого хотел завоевать, дрогнули — не хотел гневить своим непочтением.       

***

      Гэвин сражался. Вцепившись в лёгкий меч собственного изготовления как в продолжение себя, он отбивал удар за ударом, уворачивался, стирал с лица пот и продолжал рваться вперёд. Потому что хотел победить. Потому что светлые глаза прожигали по центру спины, изучали с интересом куда большим, чем пару дней назад. Каждой мышцей, каждым движением Гэвин ощущал на себе этот взгляд и побеждал противника за противником только для того, чтобы продолжать чувствовать его.       Пусть смотрит. Пусть видит, как серьёзно Гэвин настроен. Пусть не сомневается — Гэвин станет победителем и, как обещал правитель, получит право стать частью королевской семьи. Он, кузнец без роду и статуса, встанет бок о бок со своей любовью, чтобы посвятить ей свою жизнь.       Протрубил горн, стая ворон взмыла вверх, Гэвин разогнулся и победоносно поднял свой меч. Толпа разразилась радостными криками и улюлюканьем. Все те, кому не хватило духу и сил испытать себя на турнире, поддерживали его и таких же простачков из народа. Но Гэвин не растворялся в непривычном внимании, как другие успешные кандидаты, не прыгал в койки к дамам, чтобы насладиться добрачной близостью, не кичился победами над дворцовыми рыцарями. Гэвин посвятил себя, каждое своё движение, каждый загнанный вздох одному человеку. Только к нему был обращён Гэвинов взор, только им он любовался исподтишка и стыдно мечтал о дне, когда коснётся светлой нежной кожи.       Его персональная путеводная звезда, которая вела через испытания турнира.       — Сильнейшие! Вы боролись, как дикие медведи, держались до последнего, несмотря на пот, грязь и усталость. Вы доказали, что имеете право быть здесь. Помните: только самый достойный из вас станет частью моей семьи. — Король с нежностью и любовью, присущей только родителям, посмотрел на свою единственную дочь. — А теперь отдыхайте. Скоро вас ждёт новое испытание.       За несколько дней турнира отсеялась треть кандидатов, но легче не стало. Выбыли слабейшие, а в каждом из оставшихся Гэвин видел угрозу для своей цели.       Он последовал совету короля и отправился на отдых. Через пару дней, когда солнце взойдёт над горизонтом, начнётся новое испытание — испытание выносливостью, — и для победы в нём нужно накопить много сил. Само задание ещё не объявляли, но по всем прошлым турнирам Гэвин понимал — будет бег на выбывание. Только насколько сложный? Сейчас, когда на кону стояло главное королевское сокровище, на несколько кругов вокруг озера можно не надеяться.       Два дня Гэвин маялся в ожидании. Два дня гулял по городу, который гудел подобно растревоженному улью. В тавернах приезжие праздновали успех в первом испытании, девушки, надевшие свои лучшие платья, краснели и смеялись от шуток и комплиментов. На главной площади было особенно оживлённо. Люди толпились вокруг сцены, на которой выступал королевский фокусник и ловко доставал голубей из мешков.       Гэвин не хотел продираться через толпу и встал в тени лавки цирюльника, чтобы понаблюдать за представлением. Улыбнулся, когда белый голубь одним движением руки сменил цвет на жёлтый.       — Он неплох, — глубокий, тягучий, как мёд, голос обласкал уши Гэвина.       — Да, — ответил он, не оборачиваясь.       — Только я столько раз на это взирал, что уже успело наскучить, — добавил этот же голос.       Гэвин кивнул, следя за появлением флага с гербом королевства прямо изо рта фокусника, но медленно его осенило осознанием. Он повернулся, чтобы взглянуть на внезапного собеседника, и почувствовал, как кровь отхлынула от лица.       — Ваше высочество, — Гэвин склонил голову. — Прошу простить моё невежество, я не понял, с кем говорю.       — Распрямись, кузнец, я здесь не ради твоих поклонов, — коротко посмеялся принц Ричард. Смех его был тихим и хриплым. — Ты хорошо сражался сегодня.       — Спасибо, Ваше высочество, — смущённо пробормотал Гэвин. Сердце колотилось в горле, не давая нормально говорить, ладони вспотели. Рядом с принцем он растерял всю свою спесь.       — Коннор похвалил твою технику, хотя сказал, что ты вкладываешь в удар больше силы, чем следует, и выматываешь себя быстрее.       — Надеюсь, Ваш брат даст мне пару уроков, когда я выйду победителем, — набравшись смелости, заявил Гэвин.       — Дерзко. Мне нравится. — Принц Ричард улыбался, но глаза его оставались холодными и цепкими. — Интересно посмотреть, как ты проявишь себя дальше, кузнец. — Он накинул капюшон и натянул тонкий шарф, чтобы скрыть лицо.       — Гэвин.       — Гэвин, — повторил Ричард. — Я запомню. Удачи тебе. Покажи, что заслуживаешь руку моей сестры. — Он проскользнул мимо Гэвина и скрылся в узкой улочке между домами. Только запах цветочного мыла говорил о том, что Гэвину не привиделась их встреча.

***

      — Претенденты, надеюсь, вы хорошо отдохнули, ибо настало время испытать выносливость вашего тела и вашего духа.       Гэвин ловил каждое слово короля, но внимание его было обращено не на облик Его Величества. Он смотрел мимо, издалека любовался тем, как длинные пальцы, прикосновение которых жаждал ощутить на себе, крутили напитанное солнцем яблоко. Вкусить бы это яблоко, вцепиться зубами, чтобы прозрачный сок потёк по пальцам, облизать кожу, чтобы стало так стыдно и сладко одновременно. Гэвин горел, варился в собственном вожделении и едва не прослушал самое важное — где будет пролегать их путь.       — Первые пять десятков тех, кто доберутся до Силверграда, получат возможность бороться за своё имя и славу. Остальные выбывают. В пути к победе вы можете использовать только собственные силы. Всякий, кто нарушит условие, будет изгнан с позором и клеймом на челе.       В этот раз испытание выносливостью действительно являлось таковым. Забег до соседнего города обещал быть выматывающим. Гэвин сомневался, что готов к нему.       Гэвин знал, что у него нет выбора.       По рёву горна они побежали. Самые резвые и глупые вырвались вперёд. Гэвин же понимал — если вымотает себя сейчас, никогда не добежит до конца. Поэтому он держался, пока соперники один за одним опережали его в начале пути. Когда солнце поднялось над головой, Гэвин оставил позади добрую часть тех, кто переоценил себя и слишком рано потратил все силы.       Лучи палили макушку, ослепляли, отражаясь от зеркальной глади озера, мимо которого пробегал Гэвин. Пот щипал глаза, плёнкой стягивал кожу, хлопковая рубаха облепила торс, натирала подмышки, а кровавая мозоль на пальце ноги напоминала о себе с каждым шагом. Сорвать бы промокшую ткань с тела, подставиться прохладному ветру или лучше ненадолго нырнуть в освежающие воды озера и смыть с себя пыль, налипшую в пути. Но Гэвин не мог терять время, ведь бежать предстояло до ночи, а самая яркая звезда довела бы его до Сильверграда.       Дыхание кончалось, горло царапало пылью, которая поднималась вверх с каждым шагом, на языке стоял вкус усталости и металла. Вода, которую взял с собой, закончилась несколько изгибов дороги назад. Гэвин пожалел, что не глотнул из того болота, что осталось за спиной. Солнце клонилось к горизонту и не обжигало кожу, как вначале. Ноги путались, каждый шаг шёл в долг, который Гэвин отдаст после того, как вернётся в родной дом и пролежит в кровати несколько движений солнца по небосводу.       Вдалеке показались стены Сильверграда и факелы, подсвечивающие конец забега. Сколько соперников пересекло заветную линию? Оставались ли шансы на победу или Гэвин уже проиграл? Добраться до деревянных врат было единственной возможностью получить ответы. И Гэвин двигался из последних сил, задыхался сухим воздухом, и только образ глаз, которыми мечтал любоваться каждый день, вёл его вперёд.       Как только Гэвин переступил заветную линию и вошёл в Сильверград, сразу наступила темнота.       

***

      Всех победителей доставили обратно в столицу с первыми криками петухов. Гэвин был среди них.

***

      День испытания оружием застал Гэвина разбитым. Ноги не восстановились после забега, мозоли кровили, озноб продирал до костей, и дрожь охватывала тело так, что Гэвин не мог предугадать новый наплыв. Он был слабым, бессильным перед лицом своего главного сегодняшнего врага — усталости. Но он не мог позволить себе сдаться сейчас, на половине пути, не позволил бы опозорить своё имя и честь. Если потребуется, он встанет перед лицом самого Бога, но пройдёт испытание. Сделает всё ради своей любви.       В полдень, когда солнце нещадно обжигало кожу, да так, что даже пот испарялся, стоило только выступить, они собрались в назначенном месте. Победители прошлого испытания стояли посреди поля, наполненного запахом свежей травы, металла и дерева. Вокруг собрались зеваки, свистели и кричали, когда кто-то из бойцов выходил победителем. К концу их останется половина. На каждого — один вид оружия, один бой и единственный шанс не посрамить свой род и свою гордость перед королевской семьёй.       Оружие, мастерство владения которым нужно было показать, поочередно отбирали принцы. Никто не знал, на что падёт выбор Их Королевских Высочеств, и чем ближе был час Гэвин выйти один на один со своим противником, тем сильнее его душил страх, что он не справится. Топором и мечами он владел умело, не сомневался, что сможет посоревноваться с самим принцем Коннором. Но если ему достанется булава или копьё, то одних силы и ловкости может не хватить. Гэвин знал, как ковать их, как правильно держать в руках, но никогда не тренировался с ними всерьёз.       Взвыл горн, глашатай объявил очередного победителя, и толпа взревела. Гэвин слизал каплю пота с щетины над губой, обтёр ладонью лоб и на слабых ногах шагнул вперёд.       Его черёд, его время побеждать.       Шаг, ещё шаг, и он наступил в невидимую глазу ямку и запнулся. Толпа неодобрительно загудела, и Гэвин в страхе посмотрел в сторону королевской ложи. Они видели его позор. Человек, ради которого Гэвин пошёл на турнир, тоже. Но в любимых глазах не было презрения или отвращения, в них светилось понимание.       — Да начнётся завершающее противостояние этого испытания. Гэвин, безродный кузнец, выступит против славного королевского рыцаря Вильяма. Ваше высочество принц Ричард, — глашатай повернулся к ложе, — прошу выбрать оружие.       Гэвин тоже повернулся, посмотрел в голубые глаза. Он видел в них интерес, игривые ноты. Пальцами Его Высочество гладил собственные губы, поглядывал то на Гэвина, то на заготовленное оружие, раздумывал над своим выбором. И это было самое долгое решение за всё испытание. Мысленно Гэвин взывал к принцу, к Богу, чтобы ему досталось оружие, которым он владеет. Он с надеждой и страхом смотрел на принца Ричарда, с ужасом ждал его решения.       — Лук, — прозвучало как приговор.       Впервые за испытание Его Высочество назвал оружие, которым в совершенстве владеет сам. Никому до этого не доставался лук.       Пальцы дрогнули, подушечки закололо, по спине скатилась крупная капля пота.       Гэвин знал, как стрелять, иногда он выходил охотиться в лесу, приносил домой фазанов, зайцев, а если очень везло, то мог подстрелить оленя. Он попадал по движущимся целям, попадёт и в мишень, которую успели поставить вдали от поляны.       Первым стрелял рыцарь. Он был уверен в себе, расправил плечи, откинул в сторону длинные светлые волосы и прицелился. Стрела со свистом попала чуть в стороне от центра. Люди вокруг восторженно закричали.       Единственный путь, который видел Гэвин, — попасть прямо в середину. Он глубоко втянул воздух, пахнущий травой, землёй и городской толпой, выдохнул и поднял лук к лицу. Погладил пальцем дерево, медленно поставил стрелу, натянул тетиву, скрип которой был слышен только самому Гэвину, и прицелился. Мишень выделялась на фоне тёмного леса ярко-алым пятном, статичным, не как птица, которая улетит от любого неудачного шороха, не как олень, который сбежит вглубь, стоит только наступить на ветку. Пальцы гудели, ветер шевелил волосы на макушке, дыхание замедлилось, стало тихо — настолько сильно Гэвин сконцентрировался на алом пятне.       С выдохом стрела рассекла воздух и воткнулась рядом со стрелой противника.       — Последний победитель испытания — кузнец Гэвин, — провозгласил глашатай.       Ноги подкосились, Гэвин рухнул коленями на влажную траву, не в силах поверить своему счастью. Он прошёл. Прошёл…       Он посмотрел на королевскую ложу и улыбнулся. Его путеводная звезда продолжала вести его к победе.

***

      Гэвин лежал на кровати, такой же твёрдой, как его решимость и непоколебимость, смотрел в перекрестия балок на деревянном потолке и размышлял над тем, каким будет новое испытание. Турниры всегда проверяли силу, ловкость, мастерство обращения с оружием, лошадьми или умения охотника. Но сейчас, когда на кону стояла плоть и кровь короля, его ребёнок, продолжение его рода, им предстояло испытать ум и честь каждого, кто дошёл так далеко. Что их всех ждёт?       В дверь тихо постучали. Гэвин нахмурился и поднялся с нагретого ложа. Он никого не ждал.       За дверью стоял один из участников, глава королевской охраны, гордый и смелый рыцарь Ивейн. Его суровый взор из-под густых тёмных бровей словно пытался сковать Гэвина.       — Впустишь, кузнец? Есть разговор.       Разговаривать разговоры с одним из тех, кто стоит на пути к победе, Гэвин не желал, но из уважения к королевскому стражу отошёл в сторону и пропустил в свои покои.       — Скромно живёшь, — пробасил рыцарь, когда вошёл.       — По потребностям, — ответил Гэвин. Ему не нужны были большие комнаты и украшения, хватало наличия мяса в тарелке, стула и дубовой кровати в углу. Большую часть дня он всё равно проводил в кузне, её же и улучшал.       — С таким настроем ты будешь не к месту при дворе. — Вот она, причина, почему Ивейн здесь. Решил отговорить. — Ты всего лишь кузнец. Умелый, мастер своего дела, но ты никогда по-настоящему не войдёшь в королевскую семью. Ты не знаешь манер, твои руки — в грубых мозолях, а кожа тёмная от жара печи, твои рубахи жёсткие, а штаны грязные и прожённые пламенем. Ты силён, кузнец, но этого мало, чтобы иметь право быть с принцессой. Как ты будешь ласкать её нежную белую кожу ладонями, которые привыкли ковать металл? Как ты будешь сидеть в шёлковых одеждах за столом и не знать, какой прибор взять? Как ты, неуч безродный, будешь стоять с гордо поднятой головой перед знатными гостями короля?       Гэвин знал, как, представлял это уже десятки раз. Он не мечтал о пирах и приёмах, не стремился сменить хлопковые одежды на шёлковые, а деревянную кровать на мягкие перины. Всё, чего он жаждал, это быть рядом с человеком, который забрал его сердце, касаться руками осторожно, словно хрусталя, чтобы не оцарапать своей задубевшей кожей, смотреть, как солнце играет в его глазах, а мягкие алые губы изгибаются в нежной улыбке. Ради этого Гэвин научится всему: манерам, политическим интригам, привыкнет к балам. Он знает, насколько неуместен там, среди господ, привыкших жить в золоте и шелках, знает, что его никогда не примут как равного, но ради своей любви он стерпит все унижения и брезгливые взгляды.       А Ивейн продолжал:       — Ты лишний, кузнец. Ты не должен был пройти дальше второго испытания, но каким-то чудом добрался до четвёртого. Дальше — лучше сдайся.       — Нет.       — Ты не дослушал, — произнёс он строго. — Я не предлагаю просто уйти, я предлагаю большее. Тебе не стать равным мужем принцессе, ты и так это знаешь, ты будешь лишь фаворитом без титула, но твоя жизнь может быть лучше. — Он снял с пояса мешок. — Вот. Возьми золото, кузнец, купи землю, найди себе в городе краснощёкую дивчину, женись на ней и заведи ораву детишек.       Мешок со златом был большим. Такого хватило бы, чтобы обзавестись не только землёй, но и хозяйством. Только Гэвину это было неинтересно.       — Отказываюсь, — сказал он без тени сомнений.       — Ты не понимаешь, чего себя лишаешь.       — Вам лучше уйти, благородный сэр, моё решение не изменится. Я сражаюсь за руку королевского дитя и я не отступлюсь.       Тёмные брови сдвинулись на переносице, между образовалась глубокая складка, но Ивейн не стал продолжать — понял, что бесполезно, что Гэвин не отступится, даже пообещай ему целый дворец.       — Приходи ко мне, если передумаешь. У тебя есть время до начала следующего испытания.       Дверь за его спиной бесшумно закрылась.       Пару дней Гэвин просто жил: ходил в город, чтобы повеселиться на представлениях, выпивал в таверне, пропахшей разлитым на пол алкоголем, бродил между ярмарочных палаток, разглядывал безделушки, поругался с заезжим кузнецом из-за качества его изделий и отбивался от липнувших к нему девушек. Он и до этого не страдал от недостатка женского внимания, но сейчас впереди шла ещё и турнирная слава. Гэвин отказывался от предложений о совместном вечере, бесплатной выпивки и прогулок. Гордость и честь не позволяли ему предать самого себя и свои чувства. Не за тем он проходит испытания, чтобы в итоге оказаться в чужой постели. Не за тем…       На третий день скитаний по украшенным улицам города Гэвин столкнулся с гонцом. Молодой пацан, почти ребёнок, красный от жары и уставший от беготни, счастливо улыбнулся.       — Наконец-то я нашёл вас, господин кузнец. — И протянул бумагу с символом королевской семьи, запечатанную воском.       Гэвин взял свёрток, повертел его в руках и раскрыл. Взгляд медленно заскользил по аккуратно выведенным буквам.       — Его Величество король приглашает на ужин, — пояснил гонец, и Гэвин улыбнулся.       — Спасибо, я умею читать. — Он сложил бумагу и убрал в карман. — Я последний из участников или тебе нужно найти ещё кого-то?       — Осталось несколько, господин кузнец.       — Тогда пойдём, куплю тебе попить. Отдохнёшь, поймаешь дыхание и побежишь дальше.       Пацан засиял лицом.       — Спасибо, господин кузнец!       Они не разговаривали, вошли в таверну, Гэвин заказал кружку эля, тарелку картофеля с мясом и вышел на воздух. Слишком шумно, а он за прошедшие дни соскучился по тишине.       — Ты не только силён, кузнец, но и добр. — Гэвин вздрогнул от неожиданности.       Он знал этот голос, запомнил в первую встречу.       — Ваше высочество не должен ходить по городу без сопровождения стражи, — сказал Гэвин, повернувшись.       Принц Ричард стоял у стены. На голове — тёмный капюшон, на шее шарф, которым он скрывал лицо — в такую жару, и с шарфом, — и только глаза сияли ярким голубым.       — Не тебе говорить мне, что я должен, — в голосе плясали смешинки, но глаза оставались холодными.       — Прошу прощения за свою дерзость, — просипел, склонив голову.       Рядом с принцем Гэвин откровенно робел. Он мог спорить со знатными господами и с зазнавшимися рыцарями, препирался с герцогами, а рядом с Ричардом язык присыхал к нёбу. Не только из-за разницы их статуса — сама аура принца отличалась от чьей-либо ещё. Он словно хищник, который сам держит себя в узде, но готов напасть в любой момент.       — Ты купил гонцу выпить и поесть. Почему? Мальчишка получает свой хлеб за работу, а не сидение в тавернах.       — Он устал, ваше высочество. Когда немного отдохнёт, то быстрее доставит письма. — Гэвин посмотрел в глаза и добавил: — И благодарю за приглашение.       Взгляд Ричарда смягчился.       — Это идея моего отца, не моя. Можешь передать свою благодарность ему.       — Обязательно, ваше высочество.       — Не забудь сменить одежды перед ужином. Во дворец не приходят в обносках.       Гэвин ощутил, как опалило уши.       — Может, его высочество даст мне совет, что лучше надеть? Я ведь простой кузнец и никогда не был вхож во дворец.       — При этом тебе хватает смелости спрашивать совета у меня. — В этот раз улыбались даже глаза. — Или это безрассудство?       — Не мне судить, ваше высочество. — Напряжение медленно отпускало, и Гэвин улыбнулся тоже.       — В лавке швеи на подъёме к дворцу я видел зелёную рубаху. Возьми её и попроси швею подобрать штаны.       — Позволите спросить, почему зелёную?       — Подойдёт к твоим глазам, Гэвин. — Он снова спрятал лицо в шарфе, собираясь уходить. — Или можешь взять синюю, Кэра любит этот цвет, — добавил он напоследок.       — Благодарю за совет, ваше высочество.       Этим же днём он купил новую рубаху.       Зелёную.       

***

      На ужин Гэвин пришёл одним из первых. Даже рыцари, которые и так почти постоянно находились при дворе, опаздывали. Зал, в который его провели, оказался огромным. Каменные своды уходили вверх так высоко, что свет множества факелов был не в силах достать до потолка. На центральной стене висел огромный портрет королевской семьи: молодой король, его прекрасная светловолосая жена, которая улыбалась мягко и нежно. Рядом держались за её руки Ричард и Коннор, а сам король держал новорождённую Кэру. От портрета будто исходило тепло — то тепло, которого никогда не знал Гэвин, выросший под опекой одного лишь отца. Красивая, счастливая семья.       — Всё-таки зелёная, — принц Ричард незаметно оказался рядом.       — Да, — тихо ответил Гэвин и покосился вбок.       Принц стоял ровно, гордо расправив плечи. Шёлковая рубаха струилась по телу, как вода, колыхалась, когда он делал размеренные вдохи. Насыщенный синий цвет и золотые узоры подчёркивали голубизну его глаз и тёмные изгибы ресниц, а кожа казалась ещё белее, чем обычно.       — Любуешься? — уголок его губ приподнялся, обозначая улыбку. — Портретом, — добавил он чуть погодя.       Гэвин кивнул и снова посмотрел на картину.       — Теперь понимаю, в кого у вас и вашей сестры такие глаза.       — Отец говорит, что они напоминают ему о матери, — отозвался Ричард. — Мне же о ней напоминает только этот портрет.       Гэвин не ожидал откровенностей из уст принца. Обычно тот казался закрытым и отстранённым, разве что происходящее на турнире временами увлекало его.       — Будь сегодня внимательнее, Гэвин. Ты можешь облачиться в шёлковые одежды, научиться этикету, будешь держать лицо перед всеми собравшимися, но никогда не станешь одним из них.       Взгляд Гэвина скользнул к столу, за которым начали рассаживаться рыцари, герцоги, гости из соседних королевств. У каждого из них — лёгкость в движениях и надменность во взгляде.       — Ваше высочество, я не хочу быть одним из них, я желаю встать рука об руку с ребёнком короля. Только этого жаждет моя душа.       По лицу прошёлся оценивающий взгляд, но принц Ричард ничего не сказал.       — Иди за стол, Гэвин. Тебя ждёт долгий вечер.       — Как прикажете, ваше высочество. — Он поклонился и направился к слуге, который занимался рассадкой гостей. В спину его провожал колючий взгляд голубых глаз.       Ричард оказался прав, вечер был непозволительно долгим, быстрее можно было дождаться, пока крестьянин наполнит бочку росой, чем окончания ужина. Взгляды, следящие за каждым движением руки, за малейшим вздохом, носы, которые морщились, когда Гэвин брал неправильную вилку и ел не так аккуратно, как привыкло большинство сидящих с ним за одним столом, покашливания, когда он прихлёбывал вино чересчур громко. Казалось, только королевская семья не обращала внимания на огрехи Гэвина и ещё парочки человек без статуса и фамилии, которые каким-то чудом прошли три испытания.       — Ваше величество, — заговорил какой-то приезжий герцог. — Позвольте взять слово? — Он дождался разрешающего кивка и промокнул салфеткой губы. — Хотел выразить благодарность вам и вашему гостеприимству. Турнир, который вы затеяли, это лучшее, что я видел в своей жизни. И удивляет не только сила ваших рыцарей, но и ваша милость. Вы позволили ремесленникам прикоснуться к величию, усадили за один стол тех, кто наследует титулы, и других, кто наследует наковальню.       Рука дрогнула, Гэвин промазал по куску мяса и скрежетнул вилкой по фарфору.       — Не извиняйтесь, — теперь говорящий смотрел прямо на Гэвина. — Я понимаю, что таким, как вы, дорогой кузнец, непривычно управляться вилкой.       За столом послышалось несколько приглушённых смешков и покашливаний.       Гэвин выпрямился. Пальцы крепче сомкнулись на приборе, но он медленно положил вилку на край тарелки, будто так и было задумано.       — Благодарю за понимание, милорд, — произнёс он спокойно. — Я всю жизнь держал в руках молот. Вилка и правда легче.       Ещё пара едва слышных смешков, взгляды, обращённые теперь только на Гэвина. Неприятное ощущение, чуждое. На него часто смотрели за работой в кузне, но никогда — вот так, словно медленно разрезали, чтобы заглянуть внутрь, посмотреть, сколько этих ядовито-вежливых комментариев выдержит кузнец.       — Ваша сила — это замечательно, но двор требует гибкости ума и изящества движений. Шёлк не терпит грубых рук и мозолей на коже. Хотя откуда кузнецу это знать. — Он пригубил вина из своего хрустального бокала, не замечая, как под столом Гэвин сжал кулак.       — Шёлк рвётся с лёгкостью паутины, зато сталь держит форму десятилетиями и не согнётся ни под дуновением слабого ветерка, — он посмотрел в глаза герцогу, — ни под напором урагана, — обвёл взглядом своих соперников.       За столом стало так тихо, что было слышно, как на кухне трудятся повара.       — Хорошо сказано, кузнец, — неожиданно взял слово сам король. — А вас, дорогой гость, благодарю за тост. Теперь приступим же к трапезе! — Он поднял свой бокал вверх, и остальные последовали королевскому примеру.       Гэвин одним глотком осушил свой бокал.       Внесли первые блюда: парочку свиней, поджаренных на вертеле, лобстеров и других морских гадов, корзины с фруктами с плодородных полей королевства и нарезки заморских сыров. Последними шли слуги с бутылками вина, чтобы долить гостям. Последний в цепочке, самый молодой и с виду немного растерянный служка, запнулся и выплеснул вино сразу на нескольких рыцарей, сидящих в один ряд.       — Смотри, куда идёшь, безрукий! — встал ближайший, на которого попало больше всего вина.       — Ты хоть представляешь, сколько золотых я отдал за этот кафтан?! — крикнул второй.       Рыцари загудели, накинулись на несчастного служку, который вжал голову в плечи и смотрел так, словно вот-вот расплачется. У Гэвина сердце сжималось при виде больших блестящих глаз, в которых появились первые признаки слёз.       — Разве так положено вести себя благородным господам? — спросил он. Держался, чтобы голос не дрогнул, не выдал его гнев — не на глазах у человека, ради которого борется.       — Не тебе учить их манерам, кузнец! — крикнул кто-то с другого конца стола.       — Да! — одобрительным гулом поддержали ещё несколько рыцарей.       И эти люди каждый день были при дворце. Эти люди сражались за руку принцессы. Недостойные, которые кичатся своим происхождением и заслуженными титулами, но не способны прощать мелкие ошибки.       — Достаточно, господа, — прервал король, и все затихли. — Слуги, наведите порядок и принесите сэру Роршаду и его друзьям салфетки. Не будем же портить этот чудесный вечер.       Гэвин повернулся, почтительно склонил голову, благодаря Его Величество за вмешательство. Он поднял бокал и спрятал улыбку в глотке вина, замечая, что принц Ричард внимательно смотрит на него. В голубых глазах читалось одобрение.       

***

      С первыми криками петухов всех участников собрали перед королевским дворцом. Сонные жители и гости города медленно подходили, чтобы понаблюдать за долгожданным испытанием — испытанием чести. Гэвин зевал во весь рот, проигрывая сонливости, — вчерашний ужин постепенно перешёл в ночь, и только незадолго до рассвета всех гостей отпустили домой.       — Несколько дней и ночей вы страдали ожиданием, задавались вопросами и пытались угадать, когда же начнётся новое испытание и каким оно будет. И вот с гордостью я хочу объявить его — испытание чести.       Горожане сонно взревели.       — С неменьшей гордостью я хочу поздравить тех, кто его прошёл. — Между собравшимися на площади прокатился непонимающий рокот. — Эти дни участники, сами того не зная, проходили испытание. Кого-то искушали богатством и землями, кому-то из вас предлагали яд, чтобы вы могли отравить противников на ужине, других испытывали терпением и прощением. И лишь четверо из вас прошли это испытание с честью. — Он развернул свиток и зачитал: — Ивейн, мой благородный рыцарь, Гэвин, наш лучший кузнец, Дэгуорт, лорд из королевства Арвейн, и Ульрих, начальник моей тюрьмы.       Гэвин поражённо смотрел перед собой и не видел. Каменная кладка площади мутнела и расплывалась, а в голове звучал голос короля, назвавший его имя. Истинное испытание, к которому не подготовишься: не схитришь, не подговоришь слуг дать оружие поострее, не пошлёшь гонцов, чтобы встретили на полпути забега, не договоришься с соперником, чтобы промазал по мишени. Через прошлые Гэвин прошёл честно осознанно. В текущем победил, потому что достоин, даже когда не готов. Он поднял взгляд на короля, пожинающего плоды своей хитрости, на принцессу Кэру, с нежной улыбкой обмахивающуюся веером, на принца Коннора, с гордостью осматривающего победителей, на принца Ричарда, крутящего в пальцах алое яблоко. Гэвин взирал, пока внутри раскрывался цветок, тянущийся к солнцу своей любви.       До конца турнира осталось недолго.

***

      Гэвин не знал, чего ждать от финального отбора. Ладони потели, пальцы подрагивали, во рту пересохло, пока шёл ко двору в день последнего испытания — испытания короля. Кандидатов четверо, но только один получит право просить руки. До этого права — последняя ступень, небольшой шаг по старому мосту, но стоит оступиться — тебя ждёт пропасть и небытие.       — Приветствую вас, достойнейшие из достойнейших, сильнейшие из сильнейших. Вы те, кто уже показал свою мощь и благородство, но сможете ли вы сохранить лицо, стоя в шаге от того, что так страстно желаете?       Король выступал с трибуны, и Гэвин ловил каждое слово, но глаза норовили предать. Потому что сбоку от правителя сидел человек, ради которого Гэвин поставил на кон свою честь, и смотрел на оставшихся с куда большим интересом. А его тонкие длинные пальцы перебирали виноград, отламывали крупные ягоды и подносили к губам. Гэвин сам бы хотел оказаться на месте этих ягод, лишь бы коснуться мягкой кожи, ощутить на себе эти губы хоть на малое мгновение. Даже если его потом поглотят, он умер бы самым счастливым человеком в мире.       — Вы уже доказали свою силу в боях один на один. Пришла пора посмотреть, как вы продержитесь, когда окружат враги. На поле боя, — раскрытой ладонью он обвёл засыпанную песком часть поля, — вы найдёте всё, что может понадобиться: мечи, копья, лук и стрелы, щиты и части брони. Используйте их, чтобы победить, ведь только двое избранных предстанут передо мной для решающего разговора.       По звуку горна началось сражение. Гэвин, не привыкший к боям, успел увернуться от булавы, летящей в голову, и обернулся в поисках меча — оружия, которым владел лучше всего. Искомый одноручник был воткнут в доски забора на противоположном конце поля. Пнув ближайшего нападавшего в живот, Гэвин побежал к оружию.       Он выдернул его за миг до того, как стрела вонзилась в забор, оцарапав Гэвину нос. Он развернулся на пятках и поднял меч, защищаясь от оказавшегося совсем рядом рыцаря. Тяжёлый меч противника опустился на его, металл зазвенел, сталь запела, а в руки отдало болью — Гэвин неудачно блокировал удар.       — Сзади! — крикнул он и успел отскочить от другого противника. Булава раскрошила доски забора в том месте, где только что была голова Гэвина.       Третий находился вдалеке и расстреливал из лука, но ни одна стрела не летела в рыцарей — все предназначались Гэвину. Тогда он понял — это больше не испытание, это его выживание. По сговору или без, но его противники объединились, чтобы помешать ему, простому кузнецу, идти дальше.       Рыкнув, Гэвин попытался прорваться до лучника, но Ивейн повалил его на землю и замахнулся двуручником. Одновременно сбоку приближался Ульрих, который размозжил бы Гэвину голову, не успей тот увернуться. Только бежать было некуда — тяжёлое тело прижимало его к земле, меч медленно приближался к горлу, сверху летели стрелы Дэгуорта. Руки слабели, не в силах противостоять давлению, и Гэвин сделал единственное, что могло его спасти — схватил горсть песка, кинул её в глаза Ивейну и закрыл собственные, чтобы не ослепнуть.       Короткого мига, этого кашля и заминки хватило, чтобы вырваться, отскочить в сторону, уклоняясь от булавы, и ударить по рукам противника, чтобы тот выронил оружие. Гэвин не хотел никого убивать, но ни собой, ни победой жертвовать не собирался. Он обрушил плоскую часть меча на ноги Ульриха, и тот со стоном рухнул на колени. Воспользовавшись тем, что два противника временно обездвижены, Гэвин рванул к стрелку, разрубил лук и замахнулся на Дэгуорта. Тот вздрогнул, безоружный перед лицом Гэвина и его меча, и сдался первым, когда почувствовал прикосновение лезвия к своей коже.       — Дэгуорт выбывает, — по сигналу короля провозгласил глашатай.       Противников оставалось двое и оба успели прийти в себя и вооружиться. Один — рыцарь с опытом сражений за плечами; другой — начальник тюрьмы, который прошлой зимой подавил бунт заключённых. И Гэвин, который дрался разве что с деревянными чучелами для отработки приёмов. Если эти двое нападут одновременно, то отправят его прямиком к Богу.       Неожиданно над полем разнёсся звук горна, и Гэвин повернул голову в сторону ложи. Король стоял там, побагровевший от гнева, а глаза его сверкали подобно пламени в кузне.       — Достаточно! — вскричал он, и голос грозным эхом облетел арену. — Я назвал вас достойнейшими, сильнейшими, лучшими среди тех, кто борется за руку моей дочери! Вы же… — Он обращался к рыцарям. — Вместо того, чтобы показать благородство и с честью одержать победу, вы объединились против человека, который своими руками ковал вам мечи и латы. Он, кузнец без фамилии и статуса, ведёт себя с большим достоинством, чем те, кто носит рыцарские титулы. Ивейн, Ульрих, — на этом турнир для вас завершён.       Вокруг стало так тихо, что было слышно жужжание пчелы за стенами забора. Толпа не дышала, поражённая решением короля, но не нашлось бы безумца во всём королевстве, который рискнул бы оспорить его решение.       — Кузнец Гэвин, — по телу прошла дрожь, когда король обратился лично к нему. — В каждом испытании ты проявил себя лучше тех, кто гордо носит звания. Ты сражался честно, не посрамил своё имя и не сдался даже в момент, когда на кон встала твоя жизнь. С гордостью я могу назвать тебя победителем, достойным того, чтобы просить руки моего ребёнка.       Гэвин не верил в то, что слышит. Испытание прервано, бой остановлен, но мысленно он всё ещё стоял против двух противников, которые были в нескольких шагах от того, чтобы лишить его всего.       — Ты совместил в себе силу, честность и отвагу, показал, что твой дух выкован из прочнейшей стали, как и твоё оружие. Теперь же пришла пора проявить мягкость. Моя дочь ждёт твоих слов. — Король отступил в сторону, приглашая Гэвина подойти ближе к получить то, за что сражался.       Меч выпал из рук. На слабых ногах Гэвин подошёл к ложе, с которой спускалась вся королевская семья. Он замер перед ними, потный, грязный от песка, растерянный, только с зарождающимся осознанием того, что одна фраза, один шаг отделяет его от постамента, на котором стоял правитель и его дети.       — Ваше величество, я… — голос терялся, сорвался, как испуганный олень с утёса. — Я кузнец, сир, но я пришёл на турнир не ради славы, не ради золота, а чтобы просить позволения любить того, кому принадлежит моя душа. Потому что я могу ковать металл, но не в силах перековать своё сердце. Ваше величество, я, — Гэвин опустился на одно колено и склонил голову, — я прошу руки вашего сына, принца Ричарда.       Люди ахнули. Среди горожан, гостей и прочих зевак прокатился рокот. Немыслимо, недопустимая дерзость — Гэвин знал это и всё равно рискнул, потому что не мог врать ни королю, ни принцессе, ни самому себе.       — Ты осознаёшь, о чём просишь, кузнец? — В голосе короля гремели раскаты грома.       — Полностью, ваше величество. Вы ведь сказали, что победитель имеет право просить руки королевского ребёнка. И я прошу. — За стуком собственного сердца Гэвин не услышал новый вздох толпы.       — Турнир объявлялся ради продолжения рода. Ты играешь словами, но речь шла о моей дочери.       — Выше величество не называл имени. Я лишь воспользовался дарованным правом. — Как бы ни бравился Гэвин внешне, внутри он боялся, ведь с лёгкой королевской руки мог отправиться на виселицу.       — Он прав, отец. — По затылку поползли мурашки, когда сам принц Ричард начал говорить. — Ты дал слово, а слово короля — закон. — Тон был спокойный, расчётливый. Какие бы эмоции ни испытывал принц, он с достоинством скрывал их. Гэвин хотел бы взглянуть в глаза, в любимые голубые глаза, чтобы отыскать в них хотя бы намёк на истинные чувства Ричарда.       — Подними голову, кузнец. — И Гэвин взглянул на своего правителя. Тот повернулся к сыну и сказал: — Тебе решать.       Взгляд медленно, опасаясь худшего, перешёл на принца Ричарда. Гэвин ожидал чего угодно — отвращения, ненависти, презрения — но не того, что увидел. Не гордости.       — Ты дерзок. Ты хитёр. Ты шёл до конца, зная, что рискуешь всем, что у тебя есть, — с каждым словом его глаза сияли ярче. — Поэтому я надеюсь, что ты понимаешь, во что ввязался, ибо я принимаю твоё прошение, кузнец Гэвин.       Он шагнул вперёд и протянул руку.       Гэвин с благоговением посмотрел на неё, поднялся, чтобы сделать последний шаг и вновь преклонить колени, но уже только перед ним. Перед своей неправильной любовью, перед единственной путеводной звездой. Он взял в руки ладонь с кожей нежной, что бархат, коснулся лбом тыльной стороны, впитывая в себя согласие принца, а потом прижался губами, целиком отдавая себя.       Их окружала тишина. Только ветер своим шёпотом рискнул её нарушить. Гэвин отстранил свои губы, погладил мягкую кожу и посмотрел снизу вверх. Его принц улыбался — неуловимо, не разглядеть издалека, зато со своего положения Гэвин отчётливо это видел. Его Высочество осторожно высвободил свою руку, напоследок погладил подушечками пальцев и распрямился, гладя вдаль, на людей.       — Турнир завершён, — произнёс король, и его голос разрезал загустевшую тишину. — Победитель назван. Союз одобрен.       Только после этого послышались неуверенные аплодисменты.       

***

      Этим же вечером закатили пир, на котором собрались все герцоги соседних королевств, кандидаты, которым не повезло проиграть, местная знать. Вино лилось в несчётное количество бокалов, трубы гремели, придворный бард пел серенады влюблённым.       Шумно. Жарко. Пахло разгорячёнными телами и душистым мылом. От смеси ароматов подкатывала тошнота, приступы которой Гэвин прятал за кубком с вином. Он не пил, только делал вид, нервничал от чужих взглядов, которые следили за каждым его движением, за малейшим вздохом, выискивали ошибки и воротили носы. Гэвин был чужим на этом празднике жизни, неуместным, как кусок угля в королевской сокровищнице, только с той разницей, что уголёк могли выбросить, а Гэвина — нет.       — Ты слишком напряжён, — прошептал принц Ричард, рядом с которым сидел Гэвин. — Расслабься. — Под столом, чтобы не видели посторонние, он кончиками пальцев пробежался по бедру Гэвина.       Расслабиться это не помогло, скорее, наоборот.       Гэвин кивнул и спрятал лицо за глотком вина. Он не мог, просто не мог быть таким же спокойным, как его возлюбленный принц, который вырос в окружении всех этих лизоблюдов, гордых властителей и зазнавшихся герцогов. Гэвин же видел, как знати, всем тем, кто смотрел на него, как на жалкую букашку, противно и тяжело держать на лице почтение, оставлять свои поздравления с грядущей свадьбой и преклонять голову перед тем, кто с утра был обычным кузнецом.        Внезапно в тронном зале стало тихо. Король поднялся со своего места, чтобы взять слово.       — Дорогие гости, настал час, когда мы должны отпустить будущих супругов. По древнему обычаю, до заключения брака им дозволено провести вместе всего одну ночь, как символ добровольного согласия на этот союз. Так не станем задерживать их ещё дольше. — Он повернулся, на губах сияла улыбка, но Гэвин не мог понять, настоящая она или нет. — Ричард, мой дорогой сын, Гэвин, будущая часть моей семьи, вы можете остаться до конца праздника или пройти в покои сейчас.       Ричард отставил в сторону бокал, подхватил Гэвина за руку и поднялся.       — Благодарю, отец. Мы не станем нарушать традицию.       Он повёл за собой в сторону королевских спален, но единственное, о чём мог думать Гэвин, — это о тёплой руке, крепко державшей его собственную.       По коридору они шли молча. Их сопровождало эхо шагов, потрескивающее пламя факелов и медленное дыхание. Гэвин думал, что стоит им скрыться с чужих глаз, как Ричард отпустит его руку, но тот продолжал крепко сжимать ладонь и вёл за собой. Тепло пропало только перед дверью в его покои. Он повернулся, посмотрел внимательно, словно старался найти в лице что-то, и сказал:       — Как только мы войдём, дороги назад не будет.       — Её уже нет, — тихо сказал Гэвин.       Его принц кивнул и открыл дверь, пропуская в свою спальню. И Гэвин без тени сомнений шагнул внутрь.       Сквозь высокое окно в комнату пробивался белый лунный свет, тяжёлый тёмный балдахин на кровати всколыхнулся от сквозняка, пламя свечей дрогнуло, но ни одна из них не погасла. Дверь покоев глухо закрылась за спиной Гэвина, отрезая гул замка. Он повернулся, чтобы встретиться взглядом с тем, кому отдал своё сердце и теперь — свою жизнь.       Ричард стоял у дубовой двери и смотрел с интересом, изучал и не спешил подходить.       — Ты потребовал меня публично, — произнёс он ровно. — Значит, понимаешь, что отступать некуда. — Когда он говорил, сердце Гэвина заходилось в быстром темпе. Он забывал как мыслить, как дышать, только слушал уверенный голос.       Принц подошёл ближе, так, что Гэвин почувствовал тепло его тела сквозь ткань одежды. Пальцы Ричарда легли под подбородок — не грубо, но властно. Подняли лицо.       Гэвин не отвёл взгляд. Смотрел в глубину глаз напротив и, к своему счастью, не находил отвращения — только интерес. Но чувствовал он больше. Привык, что Его Высочество окружён аурой власти, ощущал её даже сейчас и поэтому видел единственное правильное решение.       Он медленно, не отводя взгляда, опустился на колени и хрипло прошептал:       — Я готов на всё, ваше высочество.       Ричард кивнул, принимая ответ, склонил голову, продолжая изучать его — холодно, оценивающе. Ладонь скользнула по щетинистой щеке, двинулась неторопливо, почти лениво, палец мягко погладил царапину на носу, оставшуюся от стрелы.       Гэвин выдохнул — и позволил себе желанную дерзость.       Пальцы. Те самые. Он жадно коснулся их губами, ладонью перехватил запястье и припал — словно к святыне, к огню, к тому, что давно горело в его груди.       Ричард выдержал это спокойно. Ни дрожи, ни спешки.       — Ты понимал, что я могу отказаться?       Гэвин замер. Поднял взгляд. Преданный. Упрямый.       — Понимал.       — И всё равно рискнул.       Пальцы коснулись его губ. Провели по ним, будто проверяя, не лжёт ли. Затем рука скользнула в волосы, крепко сжала, направляя.       Ричард шагнул вперёд, прижимая его ближе, прямо к твёрдому бедру.       — Значит, теперь ты принадлежишь мне. — Не вопрос. Приговор.       Гэвин кивнул.       Потому что он здесь именно за этим. Чтобы стоять на коленях не перед троном — а перед ним. Чтобы принадлежать не короне — а человеку. Своему принцу. Своей путеводной звезде.       И в этой тишине было ясно одно: на турнире победил Гэвин. В этих покоях — Ричард. И теперь оба на правах победителей идут к тому, что заслужили.       — Встань, Гэвин. — Не приказ, но тон такой, что неподчинения Ричард бы не потерпел.       Гэвин поднялся и замер, не зная, куда себя деть, не подозревая, что дальше сделает его принц.       Тот обошёл его, осмотрел внимательно, как трофей, как добычу, что сама пришла в руки. И взгляд, который он дарил, будил в Гэвине что-то большее, чем любовь, что-то жаркое, как пламя костра, и такое же несдержанное.       Сделав круг, Ричард встал перед ним.       — Ты когда-нибудь был с мужчиной? — Гэвин отрицательно мотнул головой. — С женщиной?       — Был.       — Со мной будет иначе, — предупредил Ричард и вновь коснулся лица. — Ты примешь меня, Гэвин, — прошептал он, склонившись к уху. Нос пощекотал запах цветочного мыла.       Каждое прикосновение — предупреждение, каждое слово — обещание.       — Я готов, ваше высочество.       — Мне нравится твоя преданность. — Дыхание Ричарда падало на лицо, а его пальцы до мурашек гладили шею. — Открой рот.       Гэвин послушно последовал приказу.       Ричард погладил пальцами нижнюю губу, довольно ухмыльнулся и наклонился, чтобы наконец поцеловать.       Он не был осторожен или мягок. Он был требователен, держал за затылок и прижимал за талию, без слов показывая — не отпустит, не позволит отстраниться. Только Гэвин не собирался. Он давал вести себя, наслаждался ощущением губ Ричарда на своих, тонул в его уверенности, власти. Совсем иначе, чем с женщиной. Здесь он в подчинении, а его принц учит, показывает, ласкает языком, прикусывает и дышит тяжелее, чем вначале. Гэвин дрожал от этого чувства, от жара любимого тела, от отсутствия привычной мягкости. Отстранился Ричард с теми же спокойствием и уверенностью, с которыми и начал, только глаза выдавали его нетерпение.       — Как ощущения? — с игривой насмешкой спросил он.       — Лучше, чем с кем-либо, — честно сказал Гэвин.       — С сегодняшнего дня не будет «кого-либо», буду только я. — Волосы на руках приподнялись от этих собственнических интонаций в голосе.       — Да, ваше высочество.       Он одарил удовлетворённым взглядом и отступил на шаг.       — Разденься. Хочу видеть, какой ты.       И Гэвин начал послушно обнажаться. Рубашка, та самая, которую посоветовал купить Ричард, упала с плеч, следом штаны, обувь. Он обнажился перед своим принцем не только телом, но и душой.       Прикосновение к ключицам осторожное, изучающее, взгляд внимательный и цепкий. Ричард следил за реакциями, за дрожью, которую вызывали его касания и его дыхание на коже.       — Ты крепкий, — прошептал он. — Совсем не похож на изнеженных герцогов и лордов. Твоя кожа грубая, — он провёл по шраму на животе, — а тело честное, — коснулся тяжести в паху.       Гэвин покраснел. Ему почти стыдно, что рядом со своим принцем он загорелся всего от одного поцелуя.       — Гэвин, я не стану нежничать. Я могу быть жёстким, могу требовать, подавлять, заставлять, — продолжал шептать он. — Но я не хочу сломать тебя. Если что-то будет не так, ты должен сказать, и я остановлюсь. Всё понял?       Кивок.       Границы обозначены, Гэвин готов идти дальше.       — Я хочу увидеть вас, — Гэвин не станет равным своему принцу даже после их брака, но он имеет право просить.       Взгляд голубых глаз внимательный, он словно старался проникнуть под кожу, забраться в сердце, потрогать чувства, что прячутся внутри.       — Сядь на кровать, — сказал Ричард, дождался, пока Гэвин выполнит, и потянул завязки своей рубашки.       Она соскользнула вниз, упала на пол, обнажив белую кожу. Ни шрамов, ни ожогов, ни волос, из следов — только родинки. При этом Ричард не выглядел хрупкой неженкой. В нём чувствовался стержень, невидимая глазу сила, которой хотелось подчиниться.       Следом на пол упали штаны, обнажив напряжение Ричарда. Осознание, что его принц тоже возбуждён, оглушило, заставило кровь бежать быстрее, а жар в паху был почти таким же сильным, как в кузне.       — На меня впервые смотрят с таким сильным восхищением. Осторожно, кузнец, я быстро привыкаю к подобному.       — Вы прекрасны, мой принц, и я готов поклоняться вам до конца жизни. — В подушечках пальцев покалывало от желания прикоснуться к совершенству, но Гэвин ждал разрешения.       — Аккуратнее с обещаниями. — Ричард встал ближе, его возбуждение оказалось почти напротив губ Гэвина.       Тот сглотнул слюну, и в тишине спальни звук раздался возмутительно громко.       — Хочешь попробовать меня? — Гэвин кивнул и вздрогнул от тихой усмешки. — Не сегодня, кузнец, мы успеем вкусить друг друга после свадьбы. — Одна мысль о том, что Ричард коснётся губами там, вызвала новый прилив желания. — Ляг на подушки.       Ни малейшего колебания — чистое подчинение. Гэвин лёг, чувствуя под лопатками прохладу простыней и на контрасте горячий взгляд сверху. Ричард смотрел, но не спешил касаться, изучал реакцию, то, как грудь вздымается чаще, как пальцы сжимают простыни, как Гэвин облизывает пересохшие губы. Во взгляде Ричарда — огонь, но он холодный, сдержанный, контролируемый, отчего Гэвин чувствовал себя нетерпеливым мальчишкой. Тело жаждало прикосновений, тепла, тяжести над собой.       Словно ощущая это желание прямо в воздухе, Ричард наклонился и поцеловал — уверенно, медленно, властно. Его ладони заскользили по груди, пальцы погладили соски, сжали, чуть потянули, и Гэвин нетерпеливо замычал в губы. Ожидание большего изматывало, а Ричард специально не торопился, искушал своей медлительностью, наслаждался тем, как металл выдержки плавится внутри Гэвина. В этой спальне принц ковал что-то своё.       Его губы медленно двигались по коже, целовали и сжимали, язык касался изгибов ключиц, рельефа на животе, зубы сжались рядом с пупком. Когда пальцы обхватили возбуждение Гэвина, он не сдержался, простонал имя своего принца.       — Уже не «Ваше Высочество»? — спросил он, продолжая медленно распалять, играться с самой чувствительной частью, испытывать терпение и границы.       — Простите…       — Не нужно, не сдерживайся. Ты силён, Гэвин, оттого только приятнее видеть, как ты теряешь контроль и отдаёшь себя. Всего. Целиком. Только мне. — Тон мягкий и опасный одновременно, жадность просачивалась в него, словно яд, и Гэвин потянулся к губам, чтобы отравиться.       Но Ричард разрешил не только целоваться себя, он позволил коснуться: огладить ладонями лопатки и рёбра, сжать талию и наконец добраться до самого его естества, чтобы ласкать и дарить такое же наслаждение, что дарил сам Ричард.       — Ты доверяешь мне, Гэвин? — влажное дыхание коснулось уха, пальцы Ричарда сжались сильнее, и Гэвин не сдержал стона.       — Да.       — Тогда раскройся и не двигайся. Я буду аккуратен.       Гэвин послушно раздвинул ноги. Когда ласкающие его пальцы исчезли, прохладный воздух коснулся его возбуждения, но Ричард вернулся быстро. Он лёг рядом, уверенный и горячий, откупорил небольшой стеклянный бутылёк, пахнущий цветами.       — Лавандовое масло, — объяснил он, плеснул немного на пальцы и коснулся Гэвина там, где раньше не касался никто. — Оно поможет тебе принять меня.       Ощущения были не сравнимы ни с чем, что раньше испытывал Гэвин. Доверие, полная открытость даже там, где и подумать не мог, осторожные проникновения, сбитое дыхание в губы, запах лаванды такой же нежный, как прикосновения Ричарда.       — Ты молодец, — похвала из уст его возлюбленного принца воспринималась интимнее, чем то, что он творил с телом Гэвина. — Вот так, впусти меня в себя…       Хриплый шёпот обжигал, дыхание стало тяжелее, давление — сильнее, Гэвин вцепился в его плечи, случайно поцарапал кожу, хотел извиниться, но Ричард прервал его поцелуем, таким же глубоким, как его проникновение.       — Тебе больно, — то ли спросил, то ли сказал Ричард.       — Мне хорошо. Всю жизнь я выдерживал пламя горна и жар своей кузни, ваше желание выдержу и подавно. — Гэвин хотел, жаждал, чтобы его принц показал, каким бывает с теми, кого присваивает себе.       — Ты сводишь меня с ума, кузнец, — он улыбнулся, поцеловал щёку и толкнулся бёдрами.       Гэвина прошибло. Не болью, а чем-то большим, приятным, не сравнимым с тем, что он испытывал, когда был с женщинами. Он застонал и покраснел, не ожидая, что будет так шумно.       — Будь громким, Гэвин, отпусти себя. Можно.       Он не мог не послушаться. Его возлюбленный принц разрешил, и Гэвин выгибался в его руках, кричал от наслаждения, от осознания, что никогда ни с кем не сливался так сильно. Он отдал себя до последнего вздоха, подарил каждую частичку души и с радостью принял то, чем наполнил его Ричард. Впитал в себя его страсть, его взгляды, его жар, чтобы после уснуть самым крепким сном в своей жизни.       Спал Гэвин сладко и мягко. Он не привык к воздушным перинам и шёлковым простыням, но к чему не привык ещё больше — к теплу чужого тела рядом и объятиям, которые не хотели выпускать его. Он повернулся, посмотрел в окно, за которым разгорался розовый рассвет, и перевёл взгляд на спящего Ричарда.       Тот был спокоен. Расслаблен. Без короны, без холодного стойкого взгляда, почти беззащитный. Просто мужчина, который вчера делил своё пламя с Гэвином. И Гэвин смотрел на родинки на его лице, на изгиб ресниц, на тёмные пряди волос, лежащие в беспорядке, на едва заметную складку между бровей и царапины на покатых плечах. Ловил ровное дыхание на своей коже и чувствовал, как слегка подрагивают пальцы руки, что касалась его груди. Он хотел запомнить всё это, ведь дальше, до свадьбы, их пути не пересекутся. И как вынести разлуку с тем, кого только-только получил?       Ричард шевельнулся, облизал губы и открыл сонные глаза. Короткий миг, и в них появилась осознанность.       — Ты смотришь так, будто собрался прощаться. Жалеешь? — фантазия или в его голосе послышались нотки страха?       — Никогда. Просто не хочу расставаться. Я так долго шёл к вам, чтобы снова оказаться в одиночестве.       Тот улыбнулся и коснулся щеки Гэвина.       — Это только до церемонии, которая состоится совсем скоро. Таков обычай, — Ричард заражал своим спокойствием. — Но есть то, что выше любых обычаев и традиций.       Он замолчал на несколько мгновений, раздумывал, пока Гэвин замер в ожидании.       — Ты пришёл ко мне как кузнец. Без титула, без рода, который мог бы стоять рядом с моим. При этом ты вёл себя достойнее тех, кто считал себя выше тебя, лучше, ты не потерял лицо перед герцогами, не испугался рыцарей, не прогнулся под давлением моего отца. И я выбрал тебя, Гэвин, не только потому, что ты заинтересовал меня. Ты доказал, что достоин встать рука об руку с носителем королевской крови. Поэтому… — Он улыбнулся и положил ладонь туда, где под кожей билось сердце Гэвина. — Я присвою тебя. С этого дня ты больше не просто Гэвин, — он сделал паузу. — Ты Гэвин Рид.       Дыхание встало поперёк горла.       — В тишине нашей спальни я провозглашаю тебя частью рода Ридов. Моего рода. И во время церемонии я официально представлю тебя знати, чтобы никто из них больше не смел считать тебя чужим.       — Ваше высочество… — Слова не шли. Гэвин привык сдерживать жар горна, но то, что сказал Ричард, обжигало иначе. — Это честь для меня.       Тот улыбнулся шире.       — Это не честь, кузнец, это твоё право.       И наклонился, чтобы подарить последний перед разлукой поцелуй. Не страстный, не жадный, а уверенный и спокойный. И Гэвин чувствовал, что этот поцелуй скрепил их союз сильнее будущей церемониальной клятвы. Если мир ещё сомневался, кому принадлежит Гэвин, то сам Гэвин больше не сомневался ни в чём.