вместе

      Февральский мороз впивался в кожу отточенными иглами, рисуя на бледных щеках красные пятна. Воздух был колючим, каждым вдохом протыкал лёгкие насквозь. Андрей едва чувствовал собственное лицо; очень хотелось потереть задубевший кончик носа, но ладони, весь день таскавшие тяжёлые ящики, не слушались, занемев от перенапряжения и холода. Он шёл по пустынным ночным дворам, сгорбившись под тяжестью пакета с продуктами, и задумчиво вглядывался в искрящийся под светом фонарей снег.       Погода стояла безветренная, и это делало кружение снежинок особенно загадочным: они не падали навзничь, а метались из стороны в сторону, закручивались в невидимых потоках, поднимались вверх, чтобы через мгновение сорваться вниз по прихоти незримых сил.       Андрей остановился у нужного подъезда и задрал голову. Белые хлопья плясали в жёлтом свете фонаря, и каждая снежинка, если приглядеться, являла собой сложное, идеальное творение из сотен переплетённых ледяных нитей. Уникальное, хрупкое и обречённое.       Они с Маратом были похожи на две сцепившиеся снежинки. Их несёт общим потоком, но не по прямой — бросает из стороны в сторону, сталкивает, закручивает в хаотической спирали, направление которой неумолимо ведёт вниз. Законы физики не позволяют маленьким пушинкам сопротивляться или расцепиться. Они вместе, как одно целое, будут мотаться по морозному воздуху, пока не опадут на промёрзлый асфальт, чтобы через минуту растаять под чужим ботинком.       В окне их квартиры не горел свет. Вряд ли Марат уснул — скорее всего, лежал в темноте, уставившись в потолок, в очередной раз изучая трещины в штукатурке, которые знал уже наизусть. Ждал Андрея. Пора было идти: готовить ужин, уговаривать принять таблетки, следить за тем, как Марат нехотя запивает их мутной водой из-под крана, чувствовать, как чужое прерывистое дыхание постепенно успокаивается, и только тогда позволить успокоиться себе.       Окаменевшие пальцы нащупали в кармане связку ключей. Прямо перед обшарпанной дверью у Андрея закружилась голова от внезапного осознания.       Сегодня двадцать шестое февраля.       Дата ударила в лоб, как выстрел из ружья. В этот день два года назад тело Айгуль нашли под окнами её дома. Тогда, стоя в чужом подъезде и пожимая руку отшитому, будто подавая милостыню, Андрей и подумать не мог о том, что теперь эта дата будет ужасать и его.       Какая-то тень поселилась в Марате навсегда, разрослась, поразила сознание, словно раковая опухоль, методично вытесняя всего того юного, дерзкого парня, который когда-то набил морду чушпану в автобусе. Их детская дружба уже давно стала призрачным воспоминанием, будто реалистичным сном, который по ошибке можно принять за реальность. Теперь Андрей находил его на табуретке с петлёй в руках, с лезвием бритвы, введённым под кожу запястья. Иногда не находил вовсе: Марат сбегал, и приходилось прочёсывать весь город — гаражи, подворотни, промозглые набережные, — пока тот сам, похудевший до прозрачности, не возникал на пороге в слезах. Иногда он просто не открывал дверь, и Андрею приходилось выбивать её плечом, а потом тратить последние деньги на новый замок и щиток, чтобы хоть как-то обезопасить их убежище.       Ледяная волна, не имеющая ничего общего с уличным морозом, прокатилась по натянутой спине от шеи к пояснице. Внезапно стало трудно дышать.       Ключ повернулся с глухим щелчком, и Андрей судорожно вступил в знакомую, почти родную тьму. Воздух в прихожей был спёртым, насыщенным запахом валерьянки, дешёвого табака и чего-то горелого — видимо, Марат пытался что-то приготовить и забыл на плите кастрюлю. Андрей щёлкнул выключателем.       Резкий свет очертил комнату, выхватывая из полумрака привычный унылый хаос: смятые простыни на их узкой, с трудом вмещавшей двоих кровати; груду покрытых пылью учебников из шараги на столе; одежду, разбросанную по углам.       Марат сидел на подоконнике, закутанный в байковое одеяло с выцветшими ёлочками, и смотрел в окно. Он не обернулся и даже не вздрогнул, когда зажёгся свет.       — Я дома, — глухо произнёс Андрей, скидывая промёрзшую куртку на спинку стула.       В ответ — тишина. Но Марат не лежал в луже собственной крови, не висел в петле и не метался в психозе. Андрей пригляделся: его спина под толщей покрывала поднималась и опускалась. Значит, дышит. Этот простой факт сейчас был главным достижением, крошечной победой в их бесконечной войне.       — Свет почему не включаешь, если не спишь? — спросил Андрей, направляясь на кухню.       — Не хочу, — голос Марата был плоским, лишённым каких-либо интонаций, словно доносился из-под толщи воды. — Надоело видеть всё это.       Андрей вздохнул, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как от домашнего тепла начинает гореть замёрзшая кожа. Вместе со спокойствием на него с двойной силой накатила усталость, заполняя каждую клетку тяжёлым свинцом. Он прошёл на крошечную кухню, отделённую от комнаты аркой. Достал из полиэтиленового пакета чёрный хлеб, банку тушёнки с потёртой этикеткой, пачку самого дешёвого чая. Руки мелко дрожали от перенапряжения, в висках стучало, слегка кружилась голова, но движения оставались автоматическими, отточенными месяцами этой безмолвной, отчаянной рутины. Он поставил на конфорку жестяной чайник с побитым носиком, насыпал гречку в ржавую кастрюлю и опустился на скрипучий табурет, уронив лицо в ладони. На мгновение мир сузился до его собственной усталости, а не бесконечной заботы о чужой болезни.       Из комнаты донесся тихий звук — шарканье босых ног по линолеуму, а затем лёгкое, но отчётливое шуршание. Андрей замер, прислушался. Это был скрип алюминиевой фольги, защищающей блистер таблеток. Он вскочил и понёсся в комнату так резко, что табурет с грохотом упал набок.       Марат сидел на том же месте, но теперь развернулся от окна. В тонких, с синеватыми прожилками пальцах поблёскивала серебристая ячейка. Он методично выдавливал из фольги маленькие белые таблетки, выстраивая их в аккуратный ряд на подоконнике. Галоперидол. Андрей давал ему одну утром, строго перед уходом на работу, а пачку забирал с собой. Оставить Марата наедине с этим лекарством значило собственными руками передать ему орудие самоуничтожения.       — Что ты делаешь? — голос Андрея прозвучал резче, чем он планировал.       — Считаю, — ответил Марат с какой-то отстранённой, нездоровой увлечённостью. — Их тут двадцать.       — Положи на место. Сейчас же.       — А что ты сделаешь? — наконец Марат медленно обернулся. Его лицо в тусклом свете было бледной маской, глаза — двумя тёмными, бездонными впадинами. — Опять отберёшь? Запрёшь в ванной? Будешь кормить с ложки и ждать, пока я снова не превращусь в вот это? — Он сделал нечёткий, размашистый жест, указывая на всё своё существо: худые плечи, выпирающие скулы и круги под глазами.       Андрей подошёл и, преодолевая раздражение, осторожно, очень медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, взял его руку вместе с зажатыми в ней таблетками. Пальцы Марата мелко дрожали и казались невероятно хрупкими по сравнению с собственными, огрубевшими от тяжёлой работы.       — Я буду делать то, что должен, — твёрдо произнёс Андрей, вглядываясь в это безразличное, будто вырезанное из воска лицо. — Как всегда.       — Должен? — Уголок рта Марата дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, но вышло слишком болезненно. — Ты мне ничего не должен. Ты должен был бросить меня тогда, в общаге, когда впервые нашёл с разрезанными венами. Или в любой из последующих разов.       Под рёбрами закипела знакомая жгучая ярость — ярость на него, на себя, на всю эту неразрешимую ситуацию. Спорить с Маратом было бессмысленно. Они уже тысячу раз проходили всё это. Вместо того чтобы разозлиться и возразить этим несправедливым, гадким словам, Андрей просто забрал из ослабевших пальцев полупустой блистер, поочерёдно поднял таблетки с подоконника, мысленно пересчитал их и засыпал в глубокий карман засаленных рабочих штанов. Он давно приспособился прятать любые свои эмоции под маской холодного спокойствия. Марат затих и не сопротивлялся, провожая огорчённым взглядом белые кругляшки.       — Ужинать будешь? — спросил Андрей, возвращаясь на кухню и поднимая табурет.       — Я не голоден.       — Надо поесть, хотя бы немного.       — Отстань от меня. — По чириканью спичек, послышавшемуся следом, было понятно, что на этом их разговор окончен.       Чайник на плите пронзительно засвистел, разрушая наступившую тишину. Андрей разлил кипяток по двум кружкам и опустил в них поочерёдно пакетик с чаем — один на двоих. Принёс чай Марату, поставил на подоконник рядом с ним. Тот даже не взглянул, продолжая нервно подносить сигарету к иссохшим губам и смотреть в чёрное зеркало окна, где в отражении замерла убогая комната и его скорбное выражение лица — будто у заключённого в карцере.       Андрей протянул руку, перехватил сигарету из чужих пальцев, затянулся и выпустил дым через ноздри.       — Пойдём, тебе надо поесть, — проговорил он, всматриваясь в пейзаж ночного захудалого дворика.       Марат нехотя поднялся с подоконника, захватил чай и побрёл в сторону кухни. Во время ужина слышно было лишь, как ложки стучат о хрупкую керамическую посуду. Через минуту Марат прекратил есть и впился глазами в Андрея. Тот, с набитыми гречкой щеками, поднял голову и вопросительно кивнул.       — Спасибо… — Марат протянул руку через всё пространство маленького стола и аккуратно, почти не касаясь, огладил чужую щёку. — Я помою посуду.       Андрей ещё раз коротко кивнул, рассматривая прилипшую к белой тарелке коричневую шелуху. Расслабляться не стоило, но, кажется, сегодняшняя годовщина в этот раз не так сильно повлияла на состояние Марата. Это давало намёк на проблеск хоть какой-то надежды: может, ему наконец-то станет получше, и тогда они смогут жить нормальной, полной жизнью…       Чужие пальцы больше не ощущались на лице, и Андрей сморгнул, прогоняя это наваждение. Говорить о каком-либо будущем бесполезно, если в настоящем тебе буквально приходится выживать сразу за двоих.       — Хорошо, — он положил последний кусочек мяса в рот и, пережевав, продолжил: — Я тогда мыться пошёл.       Дверь в ванную была приоткрыта. Андрей толкнул её плечом, вошёл и щёлкнул выключателем. Резкий свет люминесцентной лампы, замурованной под матовым пластиком, болезненно ударил по глазам. Он стянул с себя грязную, покрытую пылью овощного склада рабочую одежду и наконец забрался под душ.       Андрей стоял, уперев ладони в кафельную стенку, и позволял горячей воде бить по всему телу, растворяя его усталость. Мысли, сдерживаемые до этого необходимостью действий, вырвались наружу. Который раз он думал о том, до какой степени их отношения исчерпали его.       Иногда хотелось просто повернуться и уйти. Оставить эту стремную квартиру, тяжёлую работу семь дней в неделю, страх перед невозможностью счастливого будущего. Ведь если бы не всё это, он мог бы дышать полной грудью, жить только для себя. Но мысль о том, чтобы действительно это сделать, вызывала не облегчение, а физическую боль. Разорвать этот порочный круг означало не только освободиться, но и бросить Марата. Марата, который не мог жить без чужой поддержки, не видел пути, не чувствовал земли под ногами. И Андрей вёл его, как пес-поводырь слепого, тянул за собой, рычал, когда тот пытался шагнуть в пропасть, согревал, когда он замерзал от внутреннего холода. Уйти — означало оставить Марата одного в кромешной тьме, где единственным ориентиром была бы только смерть. Андрей знал, что никогда не уйдёт: он просто был не способен закончить всё это.       Зажмурившись, он постарался выключить наконец эту бесконечную саморефлексию, и вдруг, сквозь шум душа, послышались звуки летнего ливня, а в голове проступил нечёткий образ. 1986 год, им по тринадцать лет: Марат, мокрый и весёлый, тащит Андрея в какой-то заброшенный дом, чтобы спрятаться от дождя, и смеётся так, что кепка-сеточка съезжает набекрень. Их мокрые руки скользят, поэтому он не задумываясь переплетает пальцы на бегу, и в груди у Андрея всё странно и жарко сжимается. Они перепрыгивают через выбитое окно и оказываются в пыльном, давно разграбленном доме. Марат тут же вытаскивает из кармана одну-единственную помятую сигарету «Беломора», которую украл у брата. Он закуривает и, не глядя, передаёт Андрею. Это одна из первых сигарет в его жизни — Андрей ещё не пристрастился к этому горькому, режущему дыму. Но в тот момент это не имело значения. На фильтре осталась влага от губ Марата. Андрей затягивается и тут же закашливается под звуки чужого смеха. Но ему совсем не обидно — вкус сигарет на языке теперь мешается со сладковатым привкусом чего-то запретного, но очень важного, от чего кружится голова и сбивается дыхание.       Вода резко переключилась на холодную. Значит, Марат действительно моет посуду. Контрастный, почти ледяной поток заставил Андрея вздрогнуть, прогнал призраков прошлого. Он снова был здесь: в тесной ванной, за дверью которой его ждал не тот весёлый, дерзкий парень, учивший Андрея курить под летним дождём, а его бледная, измождённая тень.       Через пару минут Андрей вышел из душа. Пока вытирался, заглянул в запотевшее зеркало. Собственное размытое отражение было каким-то чужим — осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами. Он подумал о том, что его чувства, живущие в сердце уже шестой год, продолжали расти.       Они трансформировались из восторженного обожания, из робкой, пьянящей влюблённости в гипертрофированную преданность. Он всегда был зависим от Марата, как наркоман. Неописуемая эйфория от первых взглядов, касаний и чувств вылилась в привыкание, и Андрей больше физически не мог существовать без ещё одной дозы.       Это всегда было больно. Сначала было больно осознать сам факт того, что он может чувствовать что-то к парню. Андрей до сих пор помнит, как потряхивало каждый раз, когда кто-то произносил это отвратительное «пидор». Помнит, как прятал настоящего себя, с каждым днём всё глубже погружаясь в мир насилия. И в каждой драке, с каждым ударом в лицо он мечтал лишь об одном: заполучить амнезию и позабыть раз и навсегда чужие ресницы и скулы. Этого, к сожалению, так и не произошло, но зарыть свою слабость от всеобщей ненависти получилось.       Легче не стало даже когда у Марата появилась девушка. Они любили и не боялись этого. Андрей тогда не ревновал — он просто до слёз завидовал той уверенности, с которой Айгуль смотрела на Марата. Ей было можно, а ему нет. Андрей стал сам отдаляться, выдумывая себе влюбленность в эту странноватую ментовку и утопая в луже из ненависти к себе за произошедшее с мамой.       Ну а потом всё разбилось вдребезги, извратилось и навсегда перестало быть прежним. Детство ушло от них в феврале 89-го и больше не возвращалось. После смерти Айгуль, после предательства и года разлуки, перед Андреем — так же внезапно, как и шесть лет назад, — из ниоткуда возник Марат. Ещё более далёкий, чем раньше, он не просил помощи и не признавался в чувствах; он просто разом врос в грудную клетку, как сорняк, ворвался в чужую жизнь разрушительным штормом. И никто этому катаклизму сопротивляться не стал: ведь, несмотря на всю эту жесть и разрывающую боль, Марат наконец-то стал его. Андрей ненавидел это чувство, но, сколько ни пытался его утопить, внутренне он был счастлив овладеть чужой жизнью. Стать нужным, самым близким и единственным для Марата. Заполучить его полностью. Но эта мысль, хоть и была невероятно привлекательной, всё равно скрывалась под толщей тех проблем, которые принесла эта связь. Тут больше не было намёка на сладкий трепет от взглядов и касаний: осталось только знание того, что с Маратом плохо, но без него — бесконечно хуже.