Тринадцать недель лжи

Ландо открыл глаза и сразу понял: он не один. Он ещё не повернул головы, не пошевелился, даже дыхание задержал, будто боясь спугнуть реальность. Но тело уже знало. Кожа помнила. Там, где его спины касалось чужое тепло, всё ещё горело тихим, ровным огнём. Он медленно, очень медленно повернул голову. Оскар спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и его волосы — обычно уложенные, послушные и идеальные, торчали в разные стороны, как у подростка после первой вечеринки. Одеяло сползло до пояса, открывая линию позвоночника и острые лопатки, которые при каждом вдохе чуть приподнимались и вновь опускались. На левом плече — родинка, которую Ландо раньше видел только мельком, в раздевалках, на фотографиях. Сейчас он мог разглядывать её бесконечно. Он не должен был её разглядывать. Память нахлынула не волной. Ударом. Без предупреждения, без жалости. Бар. Чей-то ужин, бутылка текилы, которую Ландо притащил «просто для смеха». Смех Оскара — редкий, непривычный, почти удивлённый. Тёплая ладонь на запястье: «Отведи меня в номер, а то я упаду где-нибудь по дороге». Лифт. Коридор. Порог. И дальше — всё, что Ландо запрещал себе представлять даже в самых смелых, самых постыдных фантазиях. Губы Оскара, настойчивые и неумелые одновременно. Пальцы, путающиеся в пряжке ремня. Шёпот — Ландо тогда показалось, что ему послышалось, — «ты даже не представляешь, как долго…» — и осекшийся выдох, сорванный поцелуем. Ландо зажмурился. Открыл глаза. Оскар не шевелился. В номере пахло потом, виски и чем-то ещё — тем особенным, липким, сладковатым запахом, который остаётся после секса. Запахом, который Ландо теперь навсегда запомнит как запах Оскара, смешанный с его собственным. Сердце билось где-то в горле. Что я наделал. Ландо лежал и смотрел на спящего Оскара, на его затылок и позволил себе целую минуту просто быть счастливым. Минуту. Одну. Потом включился мозг. Завтра. Нет, уже сегодня. Командная фотосессия. Оскар будет стоять рядом, в той же униформе, с той же нейтральной вежливой улыбкой, и смотреть сквозь объектив, и ни разу не взглянет на Ландо так, как смотрел прошлой ночью. Если он вообще помнит, как смотрел. Ландо сел на кровати, стараясь не делать резких движений. Простыня соскользнула, открывая грудь, и он увидел следы. Не засосы — Оскар не был таким неуклюжим, — а едва заметные красноватые полосы от пальцев, въевшиеся в кожу выше бедра. Ландо коснулся их кончиками пальцев. Кольнуло. Приятно. Боже, какой же я идиот. Ландо понял всё. Бесшумно, стараясь даже не дышать. Собрал вещи Оскара в стопку: джинсы, футболка, ремень, носки. Чужие часы на тумбочке. Телефон. Кошелёк, выпавший из кармана. В ванной он умылся холодной водой, глядя в зеркало на собственное отражение. Глаза красные. Волосы торчат не лучше, чем у Оскара. Ты можешь всё исправить. Ландо смотрел на себя и повторял это как единственный шанс на спасение. Он пьян. Он не помнит. Для него этой ночи не было. Если ты сейчас всё уберёшь, приведёшь его в порядок, утром он проснётся с чистой совестью и лёгкой головной болью. И вы пойдёте на фотосессию, и будете улыбаться, и никто никогда не узнает. Никто. Даже он сам. Ландо вытер лицо полотенцем, расправил плечи и вышел из ванной. Оскар перевернулся на спину, но не проснулся. Его лицо было расслабленно. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Ландо смотрел на него и чувствовал, как умирает изнутри. Он осторожно приподнял одеяло и уложил Оскара. Подтянул повыше, закрыл обнажённые плечи. Поправил подушку. Убрал волосы с лица. Пальцы задержались на виске на секунду дольше, чем следовало. Ландо отдёрнул руку. Он разложил вещи Оскара на кресле. Джинсы ровно, футболка сверху, часы рядом на тумбочке, телефон на зарядку. Всё как всегда. Всё как будто ничего не случилось. Потом он лёг обратно в кровать. На самый край, на свою подушку, лицом к потолку. За окном светало. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Оскар вздохнул во сне и затих. Ландо закрыл глаза. Он не спал. Он ждал.

***

Сердце бешено билось, во рту пересохло, голова гудела — классический набор после перебора с алкоголем. Он приподнялся на локте, щурясь от утреннего света, и первым, что он увидел стал Ландо. Ландо сидел на краю кровати, уже одетый, уже причесанный, уже собранный. В руках телефон, на лице привычная полуулыбка. Он смотрел на экран, но пальцы не двигались. — Доброе, — сказал Оскар. Голос сел, пришлось откашляться. Ландо поднял голову. Улыбнулся шире. — О, проснулся. А я уже думал, ты до обеда проспишь. Как голова? Оскар потёр виски. — Как будто по ней проехались болидом. — Ну, учитывая, сколько ты вчера выпил, могло быть и хуже. — Ландо отложил телефон и потянулся за бутылкой воды на тумбочке. — На, пригодится. Оскар взял бутылку, сделал несколько жадных глотков. Вода была холодной, почти ледяной. Ландо, видимо, специально поставил в мини-бар. — Я вчера… — Оскар поморщился, пытаясь собрать рассыпавшиеся воспоминания. Текила. Громкая музыка. Чей-то тост. — Я ничего не натворил? Ландо пожал плечами. Слишком легко, слишком небрежно. — Ты уснул, едва до кровати дополз. Даже ботинки не снял, пришлось помогать. — Он усмехнулся. — Ничего героического. Обычная алкогольная кома австралийца. — Ботинки? Я даже не помню, как разделся. — Я помог. — Ландо встал с кровати, подошёл к окну, отвернулся. — Ты меня достал уже: «Ландо, я не могу, Ландо, помоги». Пришлось помочь моему другу. Он говорил легко, с привычной иронией, но спина его была напряжена. Оскар не заметил. Он смотрел на свои джинсы, аккуратно сложенные на кресле, на часы, лежащие строго параллельно тумбочке. — Спасибо. — Не за что. — Ландо дёрнул штору, впуская в комнату ещё больше света. — Давай собирайся, завтрак через полчаса. Если хочешь успеть на самое лучшее. Оскар кивнул, потёр лицо ладонями. Воспоминания не возвращались. В голове был только туман и смутное, тянущее чувство — будто он потерял что-то важное, но не мог вспомнить, что именно. Ландо уже открывал дверь в коридор. — Я внизу, — бросил он через плечо. — Не опаздывай. Дверь закрылась. Оскар остался один. Он сидел на кровати, сжимая в руках бутылку с водой, и смотрел на подушку рядом.  Он протянул руку, коснулся ткани. Но всё же убрал руку. Просто помог раздеться. Просто уложил спать. Просто друг. Оскар отпил ещё воды и начал собираться.

***

В лифте Ландо прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце всё ещё билось в бешеном ритме. Руки дрожали. Ты всё сделал правильно. Он не помнит — значит, ничего не было. Ты защитил его. Защитил себя. Защитил команду. Защитил всех от смущения и позора. Это самое верное решение. Самое взрослое. Самое… Лифт оповестил о прибытии на нужный этаж, двери разошлись впустив яркий свет холла. Ландо открыл глаза, натянул на лицо улыбку и шагнул в свою обычную жизнь. Самое одинокое решение в моей жизни. Но он улыбался. Потому что это была ложь во благо. А ложь во благо — это когда ты делаешь больно только себе.

***

Вечером Ландо стоял под душем, уперевшись ладонями в холодную стену, и позволял горячей воде стекать по затылку, по позвоночнику, по небольшим следам, которые Оскар оставил на его теле. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел, как пар заволакивает зеркало, стирая его отражение. Ты солгал ему. Да. Ты сказал, что раздевал его. Что он уснул сразу. Что ничего не было. Вода обжигала кожу. Но ты помнишь. Ты всё помнишь. Но что же ты помнишь? Оскар вошёл в номер первым, споткнулся о порог, выругался тихо, почти беззвучно. Ландо подхватил его под локоть, чувствуя, как чужое тепло проникает сквозь тонкую ткань футболки. — Осторожнее, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. — Сейчас упадёшь. — Не упаду, — Оскар мотнул головой, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я в порядке. — Ты пьян в стельку. — Я в полном… Он не договорил. Потому что повернулся к Ландо — и замер. В коридоре горел только приглушенный свет, мягкий, жёлтый, как на старой фотографии. И в этом свете глаза Оскара были не просто пьяными. Они были открытыми. Без того идеального самоконтроля, который Ландо привык ненавидеть и уважать одновременно. — Ландо, — сказал Оскар. Просто имя. Но так, будто это было самое важное слово, которое он знал. — Что? Оскар молчал. Смотрел. И Ландо вдруг понял, что не может отвести взгляд. — Ты… — начал Оскар и запнулся. Сглотнул. — Ты даже не представляешь, как долго… Он не закончил. Или закончил, но не словами. Движением. Подался вперёд, коснулся губами уголка рта Ландо, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Ландо мог бы отстраниться. Должен был отстраниться. Вместо этого он прикрыл глаза и поцеловал Оскара в ответ. Поцелуй не был неуклюжим. Оскар целовался так же, как управлял машиной — сосредоточенно, точно, с полной отдачей. Его пальцы легли на затылок Ландо, зарылись в волосы, и это прикосновение было таким естественным, будто они делали это сотни раз. Нет, тысячи раз. — Подожди, — выдохнул Ландо, упираясь ладонями ему в грудь. — Ты пьян. Ты не… — Я знаю, что делаю, — перебил Оскар. Голос был ровным, почти трезвым. — Я знаю, кого целую. Я знаю, что хочу тебя. Ландо смотрел на него и чувствовал, как рушатся все стены, которые он строил. Рациональность. Осторожность. «Не усложнять». «Не рисковать». «Он твой напарник, только напарник, никогда не будет никем другим». — Оскар, — сказал он. Предупреждение. Мольба. — Я знаю, — повторил Оскар. — Всё знаю. И мне всё равно. Он потянулся за новым поцелуем — и Ландо больше не сопротивлялся. Они двигались к кровати медленно, почти церемониально. Оскар расстегнул пуговицу на джинсах Ландо, не разрывая поцелуя, и это движение было точным, выверенным — никакой алкогольной неуклюжести. — Ты уверен, что пьян? — выдохнул Ландо. — Достаточно, чтобы перестать бояться, — ответил Оскар, стягивая с него футболку. — И достаточно трезв, чтобы запомнить это навсегда. Он говорил это и смотрел. На ключицы, на грудь, на живот. И делал это так, будто Ландо был не живым человеком с обычными глазами и вечно растрёпанными волосами, а произведением искусства, которое ему позволили созерцать. — Ты красивый, — сказал Оскар. Просто. Ландо не умел принимать комплименты. Обычно он отшучивался, переводил тему, прятал смущение за сарказмом. Но сейчас, под этим взглядом, у него не осталось защиты. — Ты тоже, — ответил он. И это было правдой. Оскар был нежен. Ландо не ожидал этого. Он думал — если вообще позволял себе думать об этом раньше, — что Оскар будет жёстким, быстрым, может вообще нейтральным. Таким, каким его видели журналисты: собранный, отстранённый, эффективный. Но Оскар касался его так, будто боялся разбить. Его пальцы скользили по коже Ландо медленно, изучающе, запоминая каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам. Он целовал его. Ландо чувствовал, как губы Оскара шепчут что-то беззвучное, почти молитву. — Я могу сделать тебе больно, — сказал Оскар. — Я не сахарный, — отозвался Ландо, пытаясь вернуть контроль привычной иронией. Голос предательски дрогнул. — Я не хочу. Даже случайно. Оскар поднял взгляд. В его глазах не было похоти. Была сосредоточенность гонщика перед решающим кругом — и что-то ещё, чему Ландо боялся дать имя. — Ты не сделаешь, — сказал Ландо. — Я тебе доверяю. Он не планировал этих слов. Они вышли сами. Оскар кивнул, принимая ответственность. И наклонился ниже. Пальцы Оскара пахли текилой и металлом, и когда они скользнули внутрь, Ландо закусил губу, чтобы не застонать. — Больно? — немедленно спросил Оскар, замирая. — Нет. Не останавливайся. Он не останавливался. Он двигался медленно, осторожно, но его глаза — тёмные, расширенные — говорили, чего ему это стоит. — Ты напряжён, — выдохнул Оскар. — Расслабься. — Легко сказать, когда ты там… — Когда я где? — Не играй со мной, — Ландо почти засмеялся, но смех перешёл в стон, когда пальцы Оскара нашли нужную точку. — Я не играю, — серьёзно ответил Оскар. — Я просто хочу запомнить каждую эмоцию, которую ты даёшь. И Ландо сдался. Когда Оскар вошёл в него, Ландо вцепился в его плечи и позволил себе застонать. Это было не больно — почти не больно. Это было слишком много: ощущение веса Оскара сверху, его дыхание на шее, его имя, срывающееся с губ в ритме толчков. — Ландо, — шептал Оскар. — Ландо, Ландо, Ландо. Как молитву. Как единственное слово, которое имело значение. И Ландо отвечал ему тем же. Оскар целовал его везде, до чего мог дотянуться. Шея, ключицы, плечи, грудь. Его губы оставляли влажные дорожки, но не следы. Он явно избегал засосов, будто уже тогда, в полубессознательном состоянии алкогольного опьянения, подсознательно понимал: утром это надо будет скрывать. Но бёдра… Бёдра Оскар не щадил. Его пальцы впивались в нежную кожу внутренней поверхности с такой силой, что Ландо знал: завтра там будут синяки. И почему-то эта мысль — не страх, не стыд, а почти гордость. Он оставил след. Оскар оставил на нём след. Доказательство, что это было по-настоящему. — Можно? — спросил Оскар, касаясь губами его бедра. — Можно что? — Оставить метку. Здесь. Где никто не увидит. Ландо сглотнул. Только для себя. Только для них. — Да. Оскар прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы Ландо выгнулся. Сосал, втягивал, помечал. И Ландо позволил ему. Это было самое интимное, что он когда-либо испытывал. После они лежали в темноте, переплетённые, липкие от пота, и молчали. — Я не хочу, чтобы это было один раз, — сказал Оскар. Голос у него был уставший, хриплый, но слова падали в тишину чётко, без запинки. — Ты пьян, — ответил Ландо автоматически. — Я знаю, что говорю. — Завтра ты всё забудешь. — Не забуду. — Забудешь. Оскар приподнялся на локте, вглядываясь в его лицо. — Ты боишься, — сказал он. Не спрашивал — утверждал. — Я не… — Боишься, что я пожалею. Что откажусь от своих слов. Что сделаю тебе больно. Ландо молчал. — Я не сделаю, — тихо сказал Оскар. — Я не умею это обещать. Я умею только пробовать. Каждый день. Он протянул руку и коснулся щеки Ландо. Провёл большим пальцем по скуле, стирая что-то, чего Ландо даже не заметил. — Ты плачешь, — сказал Оскар. — Нет. — Плачешь. Ландо закрыл глаза. Слёзы текли сами, без спроса, без разрешения. — Я не хочу тебя потерять, — сказал он. — Не как напарника. Не как друга. Вообще. Оскар поцеловал его мокрые ресницы. — Не потеряешь. — Ты не можешь это обещать. — Могу. — Не можешь. — Тогда давай просто сделаем вид, что я могу. На эту ночь. И Ландо кивнул….. Но теперь… Горячая вода давно закончилась, но Ландо стоял под ледяными струями и не чувствовал холода. Он смотрел на синяки на бёдрах — тёмно-фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям, и проводил по ним пальцами. Это было по-настоящему. Это было не во сне. Он смотрел на меня так, будто я — вся его вселенная. Он говорил, что не забудет. А утром проснулся и спросил: «Я ничего не натворил?» Ландо уткнулся лицом в мокрую стену и позволил себе одну минуту слабости. Всего одну. Я люблю тебя, — сказал Оскар той ночью, проваливаясь в сон. — Я так давно тебя люблю. И я ответил: «Я знаю. Я тоже». Но это было тогда.  Ландо закрыл кран. Вытерся. Посмотрел в запотевшее зеркало, где его отражение расплывалось бесформенным пятном. Я люблю тебя, Оскар. Поэтому я никогда не скажу тебе правду.

***

3 недели после Ландо перестал проверять телефон по ночам. Раньше это была привычка — листать ленту, отвечать на сообщения, смотреть мемы, которые скидывал Макс, смеяться в подушку. Теперь он просто лежал в темноте и смотрел в потолок. Оскар спал в соседнем номере. Всегда в соседнем. Сначала Ландо сам настоял на этом — «нам нужно личное пространство, мы и так видим друг друга 24/7». Оскар согласился без споров. Слишком легко согласился. Это должно было обрадовать. Обрадовало. Почти. Ландо перевернулся на бок и закрыл глаза. Ты всё делаешь правильно.

***

5 недель после.  — Твои настройки на третий сектор, покажешь? Оскар стоял за спиной, слишком близко. Ландо чувствовал тепло его тела, запах геля для душа, который они оба использовали — потому что команда закупала одинаковые наборы для всех гонщиков. Раньше Ландо не замечал, как пахнет Оскар. — Да, сейчас, — ответил он, не оборачиваясь. Пальцы застучали по планшету быстрее, чем нужно. — Скинул. Посмотришь? — Уже смотрю. Пауза. Ландо чувствовал взгляд на своём затылке физически, как прикосновение. — У тебя здесь на две десятых быстрее вход, — сказал Оскар. — Я никогда не мог поймать этот ритм. — Я знаю. — Научишь? Ландо замер. — Ландо? — Да. Конечно. В следующий раз. Он наконец обернулся. Оскар смотрел на него с обычным выражением — вежливым, нейтральным, профессиональным. Ничего особенного. Просто напарник, который просит помочь с настройками. Ландо улыбнулся. — Не благодари.

***

6 недель после.  Кто-то притащил текилу. Ландо вышел из-за стола через пять минут. В туалете он опёрся руками о раковину и смотрел, как медленно расплывается его отражение под струей холодной воды. — Ты в порядке? Голос Оскара за спиной был тихим, обеспокоенным. Ландо даже не слышал, как тот вошёл. — Да. Жарко просто. Оскар стоял в дверях, не приближаясь. Между ними было три метра. Этого было недостаточно. — Ты почти не пил сегодня, — сказал Оскар. — Не хочется. — Раньше хотелось. — Раньше много чего было. Тишина. Ландо выпрямился, вытер лицо бумажным полотенцем, бросил его в урну. — Ты беспокоишься? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал легче, чем он ожидал. — Мило. — Ты мой напарник. — Всего лишь напарник. Пауза. Слишком длинная. — Да, — сказал Оскар. — Всего лишь. О чём ты думаешь? Ты что-то чувствуешь или мне только кажется? Ты помнишь ту ночь подсознательно, на уровне тела? Твои пальцы помнят мою кожу? — Идём, — сказал Ландо. — А то без нас всю текилу выпьют. Он прошёл мимо Оскара, стараясь не коснуться. Не задеть плечом. Ты всё делаешь правильно.

***

8 недель после. — Вопрос к Оскару. Вы работаете с Ландо уже почти год. Как изменились ваши отношения за это время? Оскар наклонился к микрофону. Ландо сидел через два кресла и смотрел в стол. — Мы стали лучше понимать друг друга, — сказал Оскар. — На трассе и вне её. Ландо очень помог мне адаптироваться. — Можно ли назвать вас друзьями? Оскар не ответил сразу. Ландо чувствовал, как взгляд журналиста скользит по нему, ожидая реакции. — Да, — сказал Оскар. — Думаю, да. Ландо улыбнулся в камеру. Идеальная улыбка. Командная. Друзья. Мы друзья. Меня трахнул напарник, в которого я влюблён, а он ничего не помнит, и теперь мы друзья. Это нормально. Это функционально. Это правильно. Это то, чего я хотел.

***

9 недель после.  Телефон завибрировал в 2:14. Ландо не спал. Он почти не спал. Оскар: Ты не спишь? Сердце пропустило удар. Ландо смотрел на экран и не знал, что ответить. Пальцы набрали «Нет» раньше, чем мозг успел придумать ложь. Оскар: Я тоже. Не могу уснуть

Ландо:

Что случилось?

Долгая пауза. Три точки мигали, исчезали, появлялись снова. Оскар: Не знаю. Просто… мысли

Ландо:

О чём?

Оскар: Ни о чём конкретном. Всё сразу

Ландо:

Хочешь поговорить?

Три точки. Долгая пауза. Слишком долгая пауза. Оскар: Нет. Не сейчас. Просто… спокойной ночи 

Ландо:

Спокойной ночи

Он смотрел на экран, пока тот не погас. Потом разблокировал. Снова посмотрел на сообщение. О чём ты думал? Что хотел сказать? Зачем написал мне в два часа ночи? Ответа не было. Только тишина и пустой экран.

***

10 недель после.  — Расслабь мышцы, Ландо. Ты как каменный. — Извини. Много гонок. — Ты перенапряжён. Не только физически. Что-то случилось? — Нет. Всё в порядке. — Ты так говоришь уже месяц. Ландо промолчал. В коридоре послышались шаги. Ландо узнал бы их из тысячи — уверенные, ровные, без лишней спешки. — О, Оскар, — сказала терапевт. — Ты пораньше сегодня. — Да, закончил с инженерами. Оскар вошёл, кивнул Ландо. Взгляд скользнул по его обнажённым плечам, по лопаткам, по позвоночнику. Задержался на секунду дольше положенного. — Проблемы со спиной? — спросил Оскар. — Нет, — ответил Ландо. — Профилактика. Оскар кивнул и прошёл к своему месту. Ландо закрыл глаза и постарался дышать ровно. Он смотрел на меня. Я не выдумал это. Он смотрел. Но Оскар не сказал ничего. Не сделал ничего. Просто лёг на соседнюю кушетку и уставился в потолок.

***

11 недель после.  Кто-то принёс шампанское. Ландо взял бокал, сделал глоток, поставил на стол. Оскар стоял у окна, окружённый механиками, и слушал что-то с вежливым полукивком. Его улыбка была идеальной — открытой, дружелюбной, совершенно нейтральной. Ты улыбаешься им так же, как мне. Ты смотришь на них так же, как на меня. Ты никого не выделяешь. Ты никого не любишь. — Ландо! — Макс хлопнул его по плечу, отвлекая. — Ты чего такой кислый? Выпей! — Пью. — Не вижу. Ландо взял бокал, сделал большой глоток. Шампанское обожгло горло. — Молодец. А теперь улыбнись, тут фотограф. Ландо улыбнулся.

***

12 недель после.  Это случилось на выходе из боксов. Ландо шёл, уткнувшись в телефон, и не заметил тележку, стоящую прямо перед ним. Оскар перехватил его за локоть, дёрнул на себя. — Смотри, куда идёшь. Ландо врезался в его грудь. Чужая рука всё ещё сжимала его предплечье — сильно, почти до боли. — Спасибо, — выдохнул Ландо. Оскар не отпускал. — Ты какой-то рассеянный в последнее время. — Всё нормально. — Не нормально. Они стояли слишком близко. Ландо чувствовал тепло его тела, слышал дыхание, видел каждый оттенок в радужке. — Отпусти, — сказал он. Тихо. Почти просьба. Оскар медленно разжал пальцы. — Будь осторожнее, — сказал он. И ушёл. Ландо смотрел ему вслед. На локте остались красные следы от пальцев. Вечером он долго рассматривал их в зеркале, проводя пальцами по чужому отпечатку. Ты помнишь, как касался меня раньше. Твои пальцы помнят. Твоё тело помнит. Почему ты не помнишь?

***

12 с половиной недель после.  Ландо лежал в темноте и перебирал воспоминания. Его губы на моей шее. Его шёпот. «Ты красивый». «Я люблю тебя». «Не хочу, чтобы это было один раз». А утром: «Я ничего не натворил?» Ландо сжал веки так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Ты обещал не забыть. Ты обещал помнить. Ты обещал. А я обещал себе, что не скажу тебе правду. Потому что правда сделает тебе больно. Потому что ты не выбирал это. Потому что ты был пьян, а я — нет, и ответственность на мне. Я обещал себе, что справлюсь. Я не справляюсь.

***

13 недель после.  Гонку остановили красными флагами. Все сидели в гаражах и ждали, когда стихия успокоится. Ландо сидел в углу, натянув капюшон толстовки почти на глаза, и делал вид, что спит. Сквозь прищуренные веки он видел, как Оскар разговаривает с инженерами, жестикулирует, смотрит на мониторы. Потом Оскар обернулся. Их взгляды встретились. Это длилось секунду. Меньше. Оскар первым отвернулся. Но в эту секунду Ландо увидел то, чего боялся и ждал одновременно. Он что-то знает. Или догадывается. Или просто смотрит, потому что я его напарник и он привык на меня смотреть. Или потому что он тоже не спит по ночам. Или потому что он тоже считает дни. Ландо закрыл глаза. Не думай. Не надейся. Не разрушай то, что так тщательно построил. Он не помнит. Ты сам выбрал эту ложь. Теперь живи с ней. Гонку возобновили через час. Ландо финишировал третьим. Оскар — вторым. На подиуме они стояли рядом, и Ландо улыбался в камеру, и пил шампанское, и хлопал Оскара по спине — дружески, легко, как положено напарникам. Оскар обернулся к нему. — Хорошая гонка, — сказал он. — Недостаточно хорошая, — ответил Ландо. — Третье место — не провал. — Второе — лучше. — В следующий раз, — сказал он. — Обещаешь? — Да, — сказал Оскар. — Обещаю. И Ландо позволил себе поверить. Хотя бы в это. Хотя бы на секунду. Хотя бы на подиуме, под аплодисментами, где никто не видит его лица. Ты обещал не забыть. Ты забыл. Но ты обещаешь снова. Я снова тебе верю. Какой же я идиот.

***

Ландо сидел в своём номере, смотрел на календарь и считал. Девяносто дней. Девяносто ночей. Девяносто утр, когда я просыпаюсь и первая мысль — ты. Девяносто раз я напоминаю себе, что поступил правильно. Девяносто раз я вру себе, что это было правильное решение. За окном шумел город. Где-то в соседнем номере спал Оскар, который ничего не помнил, ничего не знал и, наверное, ничего не чувствовал. Ландо закрыл глаза. Я больше не могу. Но он мог. И так оно и будет. Потому что ложь во благо — это когда ты делаешь больно только себе. А он привык. Душ помогает все смыть? Видимо нет. Ландо стоял под душем и позволял воспоминаниям затапливать себя с той же неумолимостью, с какой вода затапливала кафельный пол. Он больше не пытался сопротивляться. Первый раз был почти нежным. Оскар вошёл в него медленно, останавливаясь после каждого сантиметра, давая время привыкнуть, привыкая сам. Его пальцы впились в бёдра Ландо — не больно, но достаточно, чтобы оставить следы. — Ты как? — выдохнул Оскар. — Хорошо, — Ландо сжимал простыни, стараясь дышать ровно. — Очень хорошо. — Не больно? — Немного. Не останавливайся. Оскар не останавливался. Он двигался размеренно, глубоко, и его дыхание с каждым толчком становилось всё более рваным. Он целовал Ландо в шею, в плечо, в лопатку — куда мог дотянуться, не меняя ритма. — Ты пахнешь… — начал Оскар и запнулся. — Чем? — Домом. Не знаю. Ты пахнешь домом. Ландо зажмурился, чувствуя, как что-то горячее подкатывает. Он не имел права плакать. Не сейчас. — Ты говоришь странные вещи, когда пьян, — сказал он. Голос дрогнул. — Я не пьян, — ответил Оскар. — Я просто… наконец-то не трезвый настолько, чтобы бояться. Он ускорился. Ландо перестал сдерживать стоны. Оргазм накрыл его волной, тёплой, долгой, безжалостной. Он выгнулся, выстанывая имя Оскара в подушку, и чувствовал, как Оскар кончает следом, уткнувшись лицом в его затылок, сжимая его так сильно, будто боялся, что Ландо исчезнет. — Это было… — начал Оскар. — Да, — перебил Ландо. — Было. Он не хотел слышать, какое слово выберет Оскар. Не хотел, чтобы это слово стало определением того, что между ними произошло. Оскар приподнялся на локте, заглядывая в лицо. — Ты плачешь, — сказал он. — Нет. — Плачешь. — Я не… — Ландо. Оскар коснулся его щеки кончиками пальцев, стирая дорожку, которую Ландо даже не заметил. — Почему? — спросил Оскар. — Тебе было плохо? — Нет. Мне было слишком хорошо. Оскар смотрел на него долго. Потом поцеловал мокрые ресницы, переносицу, уголок губ. — Тогда хорошо, — сказал он. — Тогда всё правильно. Второй раз случился через полчаса. Оскар лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Ландо смотрел на него — на линию челюсти, на выступающий кадык, на родинку, которую раньше видел только мельком. — Ты не спишь, — сказал Оскар. — Нет. — О чём думаешь? — О том, что у тебя родинка здесь. Я раньше не замечал. Оскар перехватил его руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь. — У тебя их много, — сказал он. — На спине. Как созвездия. — Ты рассматривал мою спину? — Да. Когда ты не видишь. Ландо сглотнул. — Оскар… — Я знаю, что говорю слишком много. — Оскар прикрыл глаза. — Я не умею врать, когда выпью. Ты, наверное, думаешь, что я жалкий. — Я думаю, что ты красивый. Оскар открыл глаза. В них было что-то, чему Ландо боялся дать имя. — Тогда иди сюда, — сказал Оскар. Во второй раз они не спешили. Оскар перевернул Ландо на спину и медленно, очень медленно, целовал каждый миллиметр его тела. Шея, ключицы, грудь, живот. Он обводил языком контуры мышц, прикусывал кожу. — Ты издеваешься, — выдохнул Ландо. — Нет. Я изучаю. — Что изучаешь? — Тебя. Как ты реагируешь. Где тебе приятно. — Везде, боже, просто… — Ш-ш-ш. Оскар наконец взял его в рот, и Ландо забыл, как дышать. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Оскар двигался медленно, почти лениво, но его глаза — тёмные, расширенные, сфокусированные на лице Ландо — выдавали напряжение. — Ты смотришь на меня, — выдохнул Ландо. — Да. — Не надо. — Почему? — Потому что я… когда ты смотришь так… — Что? — Я кончу слишком быстро. Оскар улыбнулся — впервые за всю ночь по-настоящему, открыто, почти счастливо. — Хорошо, — сказал он. — Я хочу это видеть. И Ландо кончил ему в рот, выкрикивая его имя, вцепившись в его волосы, чувствуя, как Оскар принимает всё без доли сомнения. — Ты… — выдохнул Ландо, когда смог говорить. — Зачем ты… — Я хотел попробовать, — Оскар облизнул губы. — Ты сладкий. — Это не… — Вкусно, Ландо. Ты вкусный. Ландо закрыл лицо руками. — Ты меня убьёшь, — сказал он. — Честное слово, ты меня просто убьёшь сегодня. Оскар мягко отвёл его руки от лица. — Не сегодня, — сказал он. — И не завтра. Третий раз был другим. Оскар вошёл в него сзади, прижимая грудью к подушкам, и его движения были быстрее, жёстче, почти отчаянные. Он не говорил ни слова — только дышал, хрипло, сбивчиво, и его пальцы впивались в бёдра Ландо так сильно, что завтра там точно будут синяки. Ландо не возражал. — Сильнее, — попросил он. — Пожалуйста. — Ландо, — выдохнул он. — Ландо, я сейчас… — Да. Давай. Со мной. Оскар кончил глубоко внутрь, сжимая его бёдра с такой силой, что Ландо знал — отпечатки пальцев останутся на коже на несколько дней. Ландо кончил следом, без прикосновений, просто от ощущения чужого тела внутри, чужого дыхания на шее, чужих губ, шепчущих его имя как молитву. Они рухнули в постель, мокрые, липкие, опустошённые. — Мы… — начал Оскар. — Да. — Это не… — Нет. Не нормально. — Я не хочу, чтобы это было… — Один раз. Я знаю. Оскар повернулся к нему. В темноте его глаза блестели. — Я не хочу, чтобы это было один раз, — сказал он. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, что это вообще было. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось сегодня. Ландо молчал. Он боялся, что если откроет рот, из него вырвутся не слова, а слёзы. — Ты пьян, — сказал он наконец. — Да, — согласился Оскар. — Но завтра я буду трезвым. И я всё равно не захочу, чтобы это заканчивалось. — Ты не будешь помнить. — Буду. — Не будешь. — Тогда напомни мне, — Оскар взял его лицо в ладони. — Завтра. Послезавтра. Когда угодно. Просто напомни, что я чувствовал сегодня. Что я сказал. Что я не хочу тебя терять. Ландо смотрел на него и чувствовал, как мир рушится. — Хорошо, — сказал он. — Я напомню. — Обещаешь? — Обещаю. Оскар кивнул, удовлетворённый. Через минуту его дыхание выровнялось — он уснул, уткнувшись носом в плечо Ландо, как ребёнок, который нашёл наконец безопасное место. Ландо не спал. Он смотрел в потолок и гладил Оскара по волосам, и слёзы текли по его вискам в уши, в подушку, в тишину. Я никогда не скажу тебе правду, — думал он. — Потому что правда — это «я люблю тебя». А «я люблю тебя» — это приговор. Тебе. Мне. Нам. Если ты забудешь — ты будешь свободен. Если я запомню — это будет только моя тюрьма. Я выбираю тюрьму. Ландо стоял под ледяной водой, и воспоминания хлестали его сильнее, чем ледяные струи. Он вспомнил всё. Как Оскар смотрел на него. Как боялся сделать больно. Как шептал «ты красивый», касаясь каждого миллиметра его кожи. Как сказал, что он пахнет домом. Как Ландо обещал напомнить. Ландо сполз по стене душевой кабины на пол, обхватил голову руками, и вода била по затылку, по позвоночнику. Я обещал напомнить. Я обещал. Вместо этого я солгал. Я сказал, что ничего не было. Я сказал, что он уснул сразу. Я сказал, что раздевал его. А на самом деле это он раздевал меня. Он раздевал меня, целовал меня, трахал меня, говорил, что любит меня, засыпал в моих руках. А я… Я решил, что ложь — это проще. Что так ему будет легче. Что так мы сохраним команду, карьеру, дружбу. Что я смогу жить с этой ложью. Ландо засмеялся. Я не могу. Я хочу его. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как тогда. Я хочу чувствовать его руки на своей коже. Я хочу целовать его, слушать его дыхание, когда он засыпает, просыпаться рядом и знать, что это не сон. Я хочу, чтобы он любил меня. Он любил меня той ночью. Я знаю это. Пьяный, беззащитный — он любил меня искренне, как умел. А утром он спросил: «Я ничего не натворил?» И я сказал: «Нет». Я взял его любовь и спрятал её в сейф, ключ выбросил, а ему сказал: «Тебе показалось». Какое право я имел решать за него? Какое право я имел выбирать его забывчивость вместо его памяти? Какое право я имел делать его счастливым в неведении, когда я сам задыхаюсь от этого знания? Ландо поднял голову. Вода больше не текла — он сам закрыл кран, сам не заметил когда. Он сидел на холодной плитке, мокрый, дрожащий, и смотрел на свои руки. Я люблю тебя, Оскар. Я так сильно тебя люблю, что готов был сделать тебе больно своим молчанием, лишь бы не делать больно правдой. Но правда не перестаёт быть правдой, даже если её никто не говорит. И любовь не перестаёт быть любовью, даже если её прячут. Я больше не могу. Я больше не буду. Он медленно поднялся. Вытерся. Посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел человек, который три месяца лгал себе, Оскару и всему миру. — Ты идиот, — сказал Ландо своему отражению. — Ты думал, это будет проще. А это нихуя не проще. Это хуже, чем если бы ты просто сказал правду в то утро. Он помолчал. — Но ты не сказал. Ты выбрал ложь. И теперь ты должен с этим жить. Он вышел из ванной. Ландо оделся, причесался, натянул на лицо улыбку. Всё как всегда. Всё как три месяца подряд. Но сегодня, — подумал он, — сегодня я впервые признался себе. Что я люблю его. Что хочу его. Что ложь во благо — это ложь. И блага в ней нет ни для кого. Он открыл дверь и вышел в коридор. Где-то там, его ждал Оскар, который ничего не помнил. А Ландо помнил всё. И больше не хотел забывать.

***

13 недель после. Дождь барабанил по окнам гостиничного номера с настойчивостью, от которой нельзя было спрятаться. Ландо сидел на подоконнике, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и считал удары сердца. Сто тридцать семь. Сто тридцать восемь. За стеной, в соседнем номере, жил Оскар. Дверь, которую Ландо мог открыть за секунду. Он не открывал её тринадцать недель. Телефон завибрировал на тумбочке. Ландо не сразу нашёл в себе силы посмотреть. Оскар: Ты не спишь? Те же слова. Тот же час. Та же ночная тишина за окнами.

Ландо:

Нет

Оскар: Можно зайти? Пальцы замерли над экраном. Сердце пропустило удар — сто тридцать девять провалилось в пустоту.

Ландо:

Зачем?

Долгая пауза. Три точки мигали, исчезали, появлялись снова. Ландо смотрел на них не отрываясь. Оскар: Не знаю. Просто… можно? Ландо закрыл глаза. Скажи нет. Скажи, что уже спишь. Скажи, что завтра тяжелый день. Скажи что угодно, только не «да». Ты не выдержишь. Ты сломаешься. Ты посмотришь на него и всё расскажешь, и тогда уже ничего не исправить. Скажи нет.

Ландо:

Да

Оскар вошёл в номер тихо, как в чужую спальню — боясь разбудить, боясь потревожить. На нём была футболка и растянутые спортивные штаны, волосы ещё влажные после душа. Ландо всё ещё сидел на подоконнике. Он не обернулся. — Дождь, — сказал Оскар. — Да. — В Канаде тоже был дождь. — Помню. Оскар сделал шаг. Ещё один. Остановился у кровати, не решаясь сесть. — Я не могу спать, — сказал он. — Уже который месяц. Ландо молчал. — Думаю, это из-за графика. Или давления. Или… — Оскар запнулся. — Или не знаю из-за чего. — Ты к чему-то ведёшь? — Голос Ландо прозвучал ровно, почти безразлично. Слишком контролируемо. — Я не знаю, к чему я веду. — Оскар сел на край кровати, обхватил голову руками. — Я просто… устал. — От чего? — От того, что не помню. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как мокрый снег. Ландо медленно повернул голову. — Чего ты не помнишь? Оскар поднял взгляд. Под глазами — тени, которых раньше не было. Тринадцать недель бессонницы, тринадцать недель вопросов без ответов. — Той ночи, — сказал Оскар. — После вечеринки. Я просыпаюсь иногда и чувствую… — Он коснулся пальцами губ. — Я не знаю. Запах. Тепло. Будто я кого-то целовал. Будто я… Он замолчал. Ландо смотрел на него и не дышал. — Это ты меня раздевал? — спросил Оскар. — Там, в номере? — Да. — Помог дойти до кровати? — Да. — Уложил спать? — Да. — И ничего не было? Тишина. — Ландо. Скажи мне. Ничего не было? Ландо открыл рот. Воздух вошёл в лёгкие холодный, острый, режущий. — Нет, — сказал он. — Ничего не было. Оскар кивнул. Опустил глаза. — Я думал… — начал он и не закончил. — Что ты думал? — Неважно. — Оскар. — Я думал, что, может быть, я что-то сделал. Сказал. Вёл себя как идиот. А ты просто молчишь, потому что не хочешь меня смущать. Ландо сжал край подоконника так, что тот скрипнул. — Ты не вёл себя как идиот. — Значит, что-то было? — Я сказал — ни-че-го. — Тогда почему ты не смотришь на меня? Ландо замер. Оскар поднялся с кровати. Сделал шаг к подоконнику. Ещё один. — Три месяца, — сказал он. — Три месяца ты отводишь взгляд, когда я вхожу в комнату. Три месяца ты находишь повод уйти, когда мы остаёмся вдвоём. Три месяца ты улыбаешься мне так, будто я тебе должен что-то, чего не могу отдать. — Ты параноик. — Я гонщик. Я привык замечать детали. — Ты ошибаешься. — Тогда посмотри на меня. Ландо не двигался. — Ландо. Посмотри на меня. Медленно, очень медленно, Ландо повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах Оскара было что-то, чего Ландо боялся больше всего на свете. Не гнев. Не обида. Не подозрение. Тихая, отчаянная надежда. — Скажи мне правду, — сказал Оскар. — Пожалуйста. И Ландо сломался. — Ты хочешь знать правду? — Голос его дрожал, срывался, превращался в хрип. — Ты хочешь знать, что было той ночью? Оскар кивнул. — Ты не уснул сразу. Ты не дал мне уложить тебя спать. Ты смотрел на меня так, будто я был единственным человеком в этой грёбаной вселенной. Ландо встал с подоконника. Его трясло. — Ты целовал меня. Не я тебя — ты меня. Ты сказал, что хочешь меня. Что ждал этого. Что боялся даже думать об этом, потому что я твой напарник, и это неправильно, и ты не имеешь права. Оскар побледнел. — Ты раздевал меня. Медленно, будто боялся разбить. Ты целовал каждую родинку, каждую дурацкую царапинку. Ты говорил, что я красивый. Ты говорил, что я пахну домом. Слёзы уже текли по лицу Ландо, но он не замечал. — Мы занимались сексом три раза. Три раза, Оскар. За одну ночь. Оскар стоял, не двигаясь. Лицо его было белым как снег. — Ты сказал, что не хочешь, чтобы это было один раз. Ты сказал, что любишь меня. Ты сказал, чтобы я напомнил тебе утром, если ты забудешь. Ландо засмеялся — сухо, горько, почти беззвучно. — А я, идиот, решил, что ложь — это проще. Я сказал тебе, что ты уснул сразу. Я сказал, что раздевал тебя. Я сказал, что ничего не было. Я взял твою любовь и спрятал её в сейф, ключ выбросил, а тебе сказал: «Тебе показалось». Он вытер лицо рукавом, размазывая слёзы. — Я думал, что так будет легче. Для тебя. Для меня. Для команды. Я думал, что если ты не помнишь — значит, ты не страдаешь. Значит, ты свободен. Голос его сорвался в шёпот. — А я буду страдать за двоих. Я буду помнить за двоих. Я буду любить за двоих. Это справедливо. Ты не выбирал это. Ты был пьян. А я — нет. Вся ответственность на мне. Он посмотрел на Оскара — Но знаешь что, Оскар? Это нихуя не проще. Это хуже, чем если бы я просто сказал тебе правду в то утро. Потому что теперь я не просто потерял ту ночь. Я потерял тринадцать недель, которые мог бы провести с тобой. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу просыпаться с тобой. Я хочу засыпать с тобой. Я хочу чувствовать твои руки на своей коже, твои губы на своих губах, твоё тело внутри себя. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрел той ночью, как будто я — всё, что у тебя есть. — Я люблю тебя, — выдохнул Ландо. — Я так сильно тебя люблю, что готов был сделать тебе больно своим молчанием, лишь бы не делать больно правдой. — Но правда не перестаёт быть правдой, даже если её никто не говорит. И любовь не перестаёт быть любовью, даже если её прячут. Я больше не могу, Оскар. Я не могу притворяться, что ничего не было. Я не могу притворяться, что ничего не чувствую. Я не могу притворяться, что ты для меня просто напарник. Он замолчал. Оскар стоял, не двигаясь. — Я помню, — сказал он. Ландо замер. — Что? — Я помню, — повторил Оскар. — Не всё. Не детали. Не слова. Но я помню… Он коснулся своих губ. — Я помню, как целовал тебя. Я помню, что ты был тёплым. Я помню, что ты пах домом. Я помню, что я чувствовал — впервые в жизни — что я там, где должен быть. Голос его дрожал. — Я просыпался каждое утро и знал, что что-то потерял. Я чувствовал это здесь, — он прижал руку к груди. — Пустоту. Будто из меня вынули что-то важное и забыли вернуть. Я думал, что схожу с ума. Я думал, что придумываю воспоминания, которых нет. Я думал, что это просто тоска по тому, чего никогда не было. Он шагнул вперёд. — Но это было. Я знаю это. Я чувствую это. Ты. — Оскар… — голос Ландо сорвался. — Я люблю тебя, — сказал Оскар. — Я люблю тебя с того дня, как ты протянул мне руку в Сильверстоуне и сказал: «Добро пожаловать в семью папайи». Я люблю тебя каждый раз, когда ты улыбаешься мне после гонки. Я люблю тебя каждый раз, когда ты злишься на меня за то, что я быстрее. Я люблю тебя каждый раз, когда ты смотришь на меня и отводишь взгляд, будто я могу обжечься. Он взял лицо Ландо в ладони. — Я не помню ту ночь, — сказал он. — Я, наверное, никогда не вспомню её так, как ты. Но я помню главное. — Я помню, что проснулся утром и первая мысль была: лишь бы это был ты. Лишь бы это не был сон. Лишь бы ты был рядом. — Ты был рядом. Ты сказал, что ничего не было. И я поверил тебе. Потому что ты никогда не лгал мне. До этого момента. Ландо всхлипнул. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня, я думал… — Я знаю, что ты думал, — Оскар провёл большим пальцем по его скуле, стирая слёзы. — Ты думал, что защищаешь меня. Ты думал, что так будет легче. Ты думал, что любовь — это когда берёшь всю боль на себя. Это не так, — сказал он. — Любовь — это когда делишь. И радость, и боль, и память. Даже ту, которую потерял. Он наклонился ближе. — Я не хочу, чтобы ты страдал за двоих. Я не хочу, чтобы ты помнил за двоих. Я не хочу, чтобы ты любил за двоих. — Я хочу страдать с тобой. Помнить с тобой. Любить тебя. Можно? — спросил он. — Я имею право? Ландо смотрел на него сквозь слёзы. — Да, — выдохнул он. — У тебя всегда было это право. Я просто не давал тебе его выбрать. — Я выбираю, — сказал Оскар. — Тебя. Всегда тебя. Он поцеловал его.

***

Сейчас завтра уже наступило. И послезавтра. И тринадцать недель пустоты между тем утром и этим вечером. Сейчас они целовались медленно, осторожно, будто заново знакомились друг с другом. Будто учились доверять. Губы Оскара пахли мятой и чаем. Его пальцы дрожали на щеках Ландо, гладили виски, зарывались в волосы. — Я скучал, — выдохнул Оскар в поцелуй. — Я не знал, по чему скучаю. Но я скучал. — Я здесь, — ответил Ландо. — Я никуда не уходил. — Ты ушёл. Ты ушёл в то самое утро, когда сказал, что ничего не было. Ландо закрыл глаза. — Я вернулся? — Да, — Оскар поцеловал его веки, мокрые ресницы, переносицу. — Ты вернулся. — Я люблю тебя, — шептал Ландо. — Я знаю, я тоже. Ландо лежал на груди Оскара, слушая, как бьётся его сердце — ровно, уверенно, в такт дождю за окном. — Я думал, что ложь во благо — это правильно, — сказал он. — Я думал, что если сделать больно только себе — это и есть любовь. Оскар гладил его по волосам. — А теперь? — А теперь я думаю, что любовь — это когда не надо выбирать, кто будет страдать. Когда страдают вместе. И когда вместе — легче. — Легче? — Нет, — честно ответил Ландо. — Не легче. Но не так одиноко. Оскар поцеловал его в макушку. — Тогда давай страдать вместе, — сказал он. — И радоваться вместе. И жить вместе. — Долго и счастливо? — Ландо усмехнулся сквозь слёзы. — Долго, — согласился Оскар. — А счастливо — постараемся. Ландо закрыл глаза. Дождь за окном стих. Впервые за тринадцать недель он засыпал не один. И впервые за тринадцать недель он знал, что завтра утром Оскар будет рядом. Не потому, что Ландо солгал. А потому, что Оскар выбрал правду.

***

Ландо проснулся первым. Солнце светило в окно, разгоняя остатки ночного дождя. Оскар спал рядом, уткнувшись носом в его плечо, и его волосы — растрёпанные, спутанные. Вот оно, — подумал он. — Вот что я украл у нас обоих. Тринадцать недель таких утр. Я идиот. — Ты слишком громко думаешь, — пробормотал Оскар, не открывая глаз. — Я не думаю. — Врёшь. — Уже нет, — Ландо улыбнулся. — Я обещал не врать. Оскар открыл глаза. Сонные, тёплые, без обычной настороженности. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Счастливым, — ответил Ландо. И это была чистая, абсолютная правда. Оскар потянулся и поцеловал его — просто, буднично, будто они делали это сотни раз. Или тысячи — Я тоже, — сказал он. — Идиотски, нелепо, до смешного счастливым. — Это пройдёт, — усмехнулся Ландо. — Знаю. Но не сегодня. — Не сегодня, — согласился Ландо. За окном просыпался Сильверстоун. Где-то внизу уже шумели механики, журналисты настраивали камеры, инженеры загружали данные. А здесь, в этом номере, начиналось что-то новое. Что-то, чему Ландо больше не собирался врать. Даже во благо.