🌼ЦВЕТЫ НАД БЕЗДНОЙ🌼

ЧЕРНЫЙ ШЁЛК

Разворот: тушь, киноварь, сусальное золото. Иероглиф Страсть плывёт в углу. Я очнулся от того, что мне было хорошо. Это было первое, что я осознал и от этого осознания захотелось провалиться сквозь ложе, сквозь камень, сквозь все девять кругов Преисподней, лишь бы не чувствовать этого стыда. Моё тело было расслаблено. Размякшее, тёплое, податливое как воск, который долго держали в ладонях. Мышцы не слушались. Веки не хотели открываться. Кожа горела ровным, глубоким жаром не болезненным, а сладким, от которого хотелось выгнуться и потереться о прохладный шёлк. Я заставил себя разлепить ресницы. Надо мной — балдахин. Чёрный шёлк, расшитый серебром. Драконы, сплетённые в вечном танце. Пионы, распускающиеся бутонами в никуда. Всё это колыхалось от лёгкого движения воздуха или от моего дыхания, я не мог понять. Я попробовал пошевелиться. Путы. Не цепи — шёлк. Мягкие, широкие ленты, обёрнутые вокруг запястий и привязанные к изголовью. Они не впивались в кожу, не натирали, не мешали кровотоку. Они просто… держали. Я дёрнул рукой. Узел не поддался, но лента скользнула по коже нежно, как чьи-то пальцы. — Не торопись. Голос пришёл из темноты. Низкий. Спокойный. В нём не было угрозы только усталое веселье человека, который смотрит на котёнка, запутавшегося в клубке. Я повернул голову. Он сидел в кресле. Чёрные одежды, распахнутые на груди. Волосы длинные, с серебряными прядями, рассыпаны по плечам. В руках нефритовая чаша. В чаше вино, густо-алые капли стекают по стенкам. Князь демонов Вигго. Он не смотрел на меня. Он смотрел на вино. Профиль острый, как лезвие кинжала, ресницы отбрасывают тени на скулы. — Ты пил жар-цвет, — сказал он. — Три капли. Этого достаточно, чтобы сломить воина, который держал осаду сорок дней. — А ты просто лежишь и смотришь. Я молчал. В горле пересохло. Не от страха от жара, который поднимался изнутри, плавил кости, превращал кровь в густой мёд. — Я смотрю на того, — сказал я наконец. Голос сел, пришлось откашляться, — кто украл меня, опоил отравой и привязал к постели. — Украл. — Он повторил это слово, пробуя на вкус. — Ты считаешь это кражей? — А ты считаешь это подарком? Он улыбнулся. Уголком губ. Медленно, как раскрываются цветы яда на рассвете. — Ты прав. — Он поставил чашу. — Кража неверное слово. Я не ворую, мой дорогой Иккинг. Он поднялся. Движения плавные, текучие, как вода в горной реке. Никакой спешки. Жертва никуда не денется жертва уже на его ложе, в его шёлке, в его власти. — Я выбираю.

ЗАПАХ САНДАЛА

Рисунок: край ложа, пальцы Князя касаются шёлка. Крупный план — его руки. Длинные, тонкие, без единого изъяна. Он опустился на край постели. Ложе прогнулось под его весом чуть-чуть, едва заметно. Я почувствовал это всем телом: каждым нервом, каждой клеткой кожи, которая вдруг вспомнила, что она живая. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — …Боюсь не тебя. — А чего? — Себя. Он наклонил голову. Жест почти нежный. Волосы скользнули по плечу, открывая шею три бледных шрама, о происхождении которых я мог только гадать. — Это правильно, — сказал он. — Себя нужно бояться. Особенно когда тело хочет того, что разум отвергает. Его пальцы легли на мою руку. Не запястье чуть выше, туда, где кожа тоньше всего, где пульс бьётся прямо под поверхностью. Он не сжимал. Просто держал, измеряя удары сердца. — Сто двенадцать в минуту, — сказал он. — Для человека, который только что пришёл в себя после жар-цвета почти норма. — Я в порядке. — Ты в узел завязан, — поправил он. — И пытаешься убедить себя, что это не так. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Раз. Медленно. От пульсирующей голубой жилки вверх, к сгибу локтя. Кожа под его пальцем вспыхнула, будто по ней провели раскалённой проволокой. — Не надо, — выдохнул я. — Почему? — Потому что… Я не договорил. Потому что это было приятно. Потому что жар-цвет уже сделал своё дело, и теперь любое прикосновение отзывалось в паху томной, тянущей болью. Потому что я ненавидел себя за эту реакцию и ничего не мог с ней поделать. — Тебе не нравится? — спросил Вигго. — Нет. — Врёшь. Его палец скользнул выше. По сгибу локтя, по внутренней стороне плеча, к ключице — туда, где кожа особенно тонкая, особенно чувствительная. Я закусил губу. — Не кусай, — сказал он. — Испортишь. — Тебе-то что? — Мне целовать.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Рисунок: две фигуры на чёрном шёлке. Одна — в одеждах, склонившаяся. Вторая — полулежащая, запястья в шёлковых лентах. Между их губами — миллиметр. Он наклонился. Я замер. Не потому, что не мог двинуться путы оставляли достаточно свободы. Я мог отвернуться, ударить, закричать. Но вместо этого я смотрел, как его лицо приближается, и не делал ничего. Почему ты не двигаешься? — кричал внутренний голос. — Ударь его! Укуси! Выплюнь в лицо проклятие! Я не знал. Может быть, потому что жар-цвет превратил волю в кисель. Может быть, потому что в его глазах не было торжества только жадное, голодное внимание. Может быть, потому что мне вдруг стало любопытно. Каково это целовать Князя демонов?Его губы коснулись моих. Невесомо. Как лепесток пиона, упавший на воду. Как первый снег на разогретую кожу. Я даже не сразу понял, что это поцелуй настолько он был осторожным, почти робким. А потом он надавил. Глубже. Я не открывал рта он не настаивал. Он просто целовал, медленно, смакуя, будто пробовал дорогое вино. Его губы двигались по моим изучающе, неторопливо, с той особенной интимностью, которая бывает только у очень терпеливых любовников. Я не отвечал. Но и не отталкивал. Когда он отстранился, я с трудом разлепил ресницы. — Зачем? — спросил я. Голос прозвучал хрипло. Чужим. Таким, каким я никогда не говорил. — Хотел узнать твой вкус, — ответил он. — Теперь знаю. — И какой? — Горький. — Он облизнул нижнюю губу. — Полынь и сталь. И немного мёда там, глубоко, куда ты никого не пускаешь. Он смотрел на мой рот. — Я хочу туда.

РАЗДЕВАНИЕ

Рисунок: пальцы Князя на вороте одежд Иккинга. Одна пуговица расстёгнута. Крупный план — ключица, ямочка у основания шеи, капля пота. Он раздевал меня медленно. Очень медленно. Сначала пояс. Шёлковый, расшитый золотом. Он потянул за конец и одежды распахнулись, открывая грудь. Я вздрогнул. Не от холода в опочивальне Князя было тепло, почти жарко. От обнажения. Я не был стыдлив в банях Орлиного Утеса мылись вместе, и нагота никого не смущала. Но там это было функционально. А здесь… Здесь на меня смотрели. Вигго смотрел так, будто я был свитком с древним знанием, который он искал десять тысяч лет. Будто каждый миллиметр моей кожи содержал ответ на вопрос, мучивший его веками. — У тебя шрам, — сказал он. — Вот здесь, у левого соска. — Упал на меч. — Ученик, который не удержал клинок? — Я держал. Просто клинок был тупой. Он усмехнулся. — Ты всегда падал. И всегда вставал. — Это не подвиг. Это упрямство. — Это ты. Его пальцы коснулись шрама. Нежно. Почти благоговейно. Провели по зажившей ткани раз, другой, третий. — Не надо, — выдохнул я. — Болит? — Нет. Щекотно. — Врёшь. Он наклонился и поцеловал шрам. Я выгнулся на ложе непроизвольно, как струна, которую слишком сильно натянули. Губы горячие, мягкие касались рубца, задерживались, давили чуть сильнее, и от этого давления по телу расходились волны жара. — Ты пахнешь грозой, — сказал он, не отрываясь от моей кожи. — Озоном и медью. Тем, что бывает в воздухе перед ударом молнии. — Я пахну потом. — И это тоже. Он поднял голову. Его глаза светлые, с вертикальными зрачками смотрели на меня в упор. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — …Да. — Скажи это так, чтобы я поверил. Я молчал. Он ждал. — Я не могу, — сказал я наконец. — Не потому, что не хочу, чтобы ты останавливался. А потому, что не хочу, чтобы ты думал, будто я прошу. — Я не думаю. — Он погладил большим пальцем мою скулу. — Я просто хочу знать, где проходит граница. — Её нет. — Есть. Ты сам её проведёшь, когда станет невыносимо. — А если не станет? Он улыбнулся той самой медленной, опасной улыбкой. — Значит, я нашёл то, что искал.

ЖАР-ЦВЕТ

Рисунок: Иккинг лежит на чёрном шёлке, одна рука над головой, вторая свободно вытянута вдоль тела. Одежды распахнуты до пояса. Князь сидит рядом, его пальцы перебирают пряди волос юноши. Жар-цвет действовал. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Кровь стала густой, тягучей, она пульсировала в паху ритмичными, настойчивыми толчками. Дыхание сбивалось, срывалось на всхлипы, которые я с трудом зажимал в горле. Вигго смотрел на это с интересом естествоиспытателя. — У жар-цвета есть три стадии, — сказал он. — Первая возбуждение. Тело просыпается, требует прикосновений, ласки, тепла. Ты сейчас здесь.— Он провёл пальцем по моей груди от ключицы к животу. Я дёрнулся, будто по коже провели ножом. — Вторая стадия жажда. Тебе будет мало прикосновений. Ты начнёшь искать источник наслаждения сам двигаться навстречу, тереться, умолять без слов. Ты ещё не там, но уже близко. Его палец остановился у резинки штанов. — Третья стадия ломка. Если не получить разрядки, наступает боль. Судороги. Пена изо рта. В редких случаях смерть. Он поднял взгляд. — Я не дам тебе умереть. — Какая… забота, — выдохнул я. — Никакой заботы. — Он улыбнулся. — Я просто хочу, чтобы ты кончил на моём ложе, глядя мне в глаза. У меня перехватило дыхание.Не от слов от того, как он это сказал. Спокойно. Весомо. Как констатацию факта, который уже случился, просто я ещё не успел это осознать. — Не дождёшься, — прошептал я. — Дождусь. — Он наклонился, касаясь губами моего уха. — Я очень терпеливый, Иккинг. Я ждал тебя десять тысяч лет. Подожду ещё час.

ГРАНИЦА

Рисунок: лицо Иккинга крупным планом. Щёки раскраснелись, губы припухли, в уголке глаз — влажный блеск. Он смотрит в сторону, сжимая зубы. Я не знаю, сколько это длилось.Время в опочивальне Князя текло иначе тягучее, вязкое, как мёд. Каждая минута растягивалась в вечность, каждый вдох в целую жизнь. Вигго не торопился. Он изучал меня с терпением коллекционера, рассматривающего редкий экспонат. Перебирал мои волосы, пропуская пряди между пальцами. Касался мочек ушей и я вздрагивал, потому что это оказалось неожиданно чувствительно. Проводил ногтем по позвоночнику и я выгибался, сам не замечая, как подаюсь ближе к его рукам. — Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя здесь, — сказал он, останавливая пальцы в дюйме от моего паха. Я молчал. — Хочешь, — повторил он. — Я чувствую твой пульс. Я слышу, как ты сглатываешь. Я вижу, как ткань штанов натянулась там, где ты пытаешься скрыть эрекцию. — Ты… — Я знаю, — перебил он. — Ты не скажешь. Ты будешь лежать молча, кусать губы, царапать ладони ногтями — но не попросишь. — Потому что это будет означать, что ты победил. — Потому что это будет означать, что ты сдался. Он наклонился ниже. — А ты не сдаёшься. Никогда. Даже когда это глупо. Даже когда это больно. Даже когда один жест одно слово и ты получишь всё, чего хочет твоё тело. — Это не моё тело, — выдохнул я. — Это яд. — Это ты. Яд только убрал барьеры. А хочешь — всегда хотел. Просто не позволял себе. — Заткнись. — Хочешь, чтобы я заткнулся? — Да. — Попроси. Я сжал зубы так, что скулы свело судорогой. — …Нет. Он улыбнулся. — Вот за это, — сказал он, — я тебя и выбрал.

ВКУС

Рисунок: Князь целует внутреннюю сторону бедра Иккинга. Пальцы сжимают край разорванных штанов. Крупный план — влажный след на коже. Штаны он снял, даже не спрашивая. Просто потянул за край и тонкий шёлк разошёлся с тихим треском, обнажая ноги. Я дёрнулся, пытаясь свести бёдра. Его ладонь легла на колено не сильно, но достаточно, чтобы я замер. — Не прячься, — сказал он. — Это красиво. — Это стыдно. — Стыд — это конструкция. Я её отменяю. Он наклонился. Я думал поцелует туда, в самое горячее, в пульсирующее, налившееся до боли. Я сжался, готовясь к прикосновению, которое невозможно будет вытерпеть. Он поцеловал бедро. Внутреннюю сторону, чуть выше колена. Кожу, которую никогда не целовали потому что кому придёт в голову целовать колено? Его губы были горячими. Мягкими. Медленными. — Не надо, — выдохнул я. — Почему? — Потому что… Потому что это было слишком интимно. Слишком нежно. Если бы он сорвал с меня остатки одежды и взял силой я бы выдержал. Я бы ненавидел его, и эта ненависть спасла бы меня. Но он не брал. Он ласкал. И от этой ласки у меня подгибались пальцы ног и срывалось дыхание. — Ты пахнешь солью, — сказал он, целуя сгиб колена. — Морем и потом. И ещё чем-то… сладким. — Хватит. — Нет. Его губы двинулись выше. По внутренней стороне бедра миллиметр за миллиметром, оставляя влажные дорожки на коже. Я закусил костяшки пальцев.Свободной рукой той, что не была привязана я вцепился в простыни, комкая чёрный шёлк. — Терпи, — шепнул он. — Я только пробую.

ПРЕДЕЛ

Рисунок: Иккинг лежит, запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Одна рука всё ещё в шёлковых путах, вторая — запуталась в волосах Князя. Пальцы сжимают серебристые пряди. Я не заметил, когда это случилось. Когда моя рука перестала вцепляться в простыни и легла ему на затылок. Когда пальцы запутались в его волосах не отталкивая, а притягивая. Он поднял голову. Губы влажные, блестящие. Глаза тёмные, почти чёрные, зрачки расширились, заполнив радужку. — Ты меня касаешься, — сказал он. — …Нет. — Твои пальцы у меня в волосах. — Я хотел оттолкнуть. — Врёшь. Я отдёрнул руку. Он перехватил её у запястья мягко, но не позволяя вырваться. — Не прячься, — повторил он. — Я же сказал. — Ты много чего говоришь. — Но это — правда. Он прижал мою ладонь к своей щеке. Повернул голову, касаясь губами центра туда, где линии жизни и судьбы переплетаются в замысловатый узор. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Я тоже горю. Я тоже хочу. Я тоже теряю контроль, когда ты смотришь на меня так, будто я не чудовище, а просто… Он замолчал. — Кто? — спросил я. — Просто человек, — сказал он. — Который слишком долго ждал и слишком поздно понял, что власть над мирами не стоит одного твоего взгляда. Я смотрел на него. Жар-цвет пульсировал в крови, требуя разрядки. Тело ныло от неудовлетворённого желания. Я был твёрдым, влажным, готовым и каждую секунду этого состояния он видел, смаковал, запоминал. Но сейчас я смотрел не на врага. Не на похитителя. Не на Князя демонов, который опоил меня отравой и привязал к своему ложу. Я смотрел на мужчину, который держал мою руку у своей щеки и смотрел на меня так, будто я единственное, что удерживает его от падения в бездну. — Ты можешь отпустить меня, — сказал я. — Могу. — Но не сделаешь. — Сделаю. — Он провёл большим пальцем по моим костяшкам. — Если ты скажешь, что не вернёшься. — А если скажу? — Тогда я останусь здесь, на этом ложе, и буду ждать, пока ты не передумаешь. — А если не передумаю? — Буду ждать вечность. — Это глупо. — Я знаю. Он улыбнулся и в этой улыбке не было хищной насмешки. Только усталость. Только нежность. Только что-то очень древнее и очень одинокое. — Я же говорил, — сказал он. — Я очень терпеливый.

РАЗРЯДКА

Рисунок: пальцы Князя сжимают член Иккинга. Крупный план — влажная головка, капля смазки на большом пальце. Лица не видно — только запрокинутая шея и прикушенная до крови губа. --- Он не спрашивал разрешения. Просто опустил руку и накрыл ладонью там, где жар-цвет пульсировал сильнее всего. Я выгнулся. Не смог сдержать стона он вырвался сам, хриплый, сдавленный, не похожий на мой голос. — Тише, — шепнул Вигго. — Я здесь. Его пальцы сомкнулись вокруг ствола. Медленно. Не торопясь. Не сжимая. Просто присутствуя. Давая привыкнуть к весу, теплу, реальности этого прикосновения. Я смотрел на его руку. Длинные пальцы, идеальные ногти, кожа бледная, почти светящаяся. И мой член красный, набухший, с влажной головкой в этой аристократичной ладони. Контраст был неприличным. Прекрасным. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он. — …Нет. — Скажи это. — Не хочу, чтобы ты останавливался. Он сжал чуть сильнее. Я закусил губу до крови, до металлического вкуса на языке. — Не надо, — сказал он. — Не прячь голос. — Я не… — Хочу слышать тебя. Он двинул рукой.Вверх. Медленно, смакуя каждый миллиметр. Вниз чуть быстрее, с оттяжкой, от которой у меня подогнулись пальцы ног. — Пожалуйста, — выдохнул я. — Что «пожалуйста»? — Не останавливайся. — Не остановлюсь. Он работал рукой в ровном, тягучем ритме. Не ускоряясь. Не замедляясь. Просто ведя меня к краю с терпением мастера, который знает, что спешка портит результат. Я чувствовал, как приближается разрядка. Она поднималась откуда-то из глубины живота горячая, неудержимая, как лава в жерле вулкана. — Смотри на меня, — сказал Вигго. Я открыл глаза. Он смотрел в упор. Светлые глаза, вертикальные зрачки, на губах лёгкая улыбка. — Кончи для меня, — сказал он. И я кончил.Выгнувшись, вцепившись свободной рукой в его плечо, кусая губы но не в силах сдержать стон, долгий, низкий, срывающийся на всхлип.Сперма брызнула на его пальцы, на чёрный шёлк простыней, на мой собственный живот.А он смотрел. Запоминал.

ПОСЛЕВКУСИЕ

Рисунок: Иккинг лежит, обессиленный, на чёрных простынях. Глаза полузакрыты, дыхание сбитое. Рядом — Князь, слизывающий с пальцев белую жидкость. --- Я не мог пошевелиться. Не из-за пут я мог бы разорвать эти шёлковые ленты голыми руками, если бы захотел. Просто не было сил. Каждая мышца превратилась в кисель. Кости плавились. Дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. Вигго сидел рядом и слизывал с пальцев мою сперму. Медленно. Смакуя. Глядя мне в глаза. — Горькая, — сказал он. — И сладкая. Как ты сам. — …Ты чудовище. — Знаю. Он облизал последний палец. — Ты ненавидишь меня? — спросил он. — Да. — Сильно? — …Недостаточно сильно, чтобы не хотеть повторить. Он улыбнулся. — Это я умею, — сказал он. — Ждать. Он поднялся. Поправил одежды — небрежно, будто только что не ласкал пленника до исступления. — Жар-цвет будет действовать ещё несколько часов, — сказал он. — Я приду, когда ты снова будешь готов. — А если я не позову? — Позовёшь. — Откуда такая уверенность? Он обернулся в дверях. — Потому что я знаю твой вкус, — сказал он. — И ты знаешь мой. Полог шатра упал. Я остался один. Чёрный шёлк. Сбитые простыни. Следы на животе, которые медленно засыхали, стягивая кожу. Я поднёс пальцы к губам. На них ещё оставался запах сандала.