Александра...

​Пальцы сжимают карты до скрипа. Лицо напряжено, глаза бегают по вееру мастей, пытаясь отыскать путь к выигрышу. Пушкин прокручивает в голове все карты, что уже лежат в бите. У Кости, по мнению поэта, должны быть козырной валет и дама бубен. Еще одна карта – наверняка туз бубен. ​— Ходи уже, хватит груди мять, — не выдержал подпоручик и ухмыльнулся своим картам. Ваня сидит между ними за столом, точнее, полулежит, положив голову на скрещенные руки. Атмосфера накалена: нога Саши подрагивает, он смотрит зло то на скучающего Ваню, то на свои карты, то на друга напротив, который с самонадеянной улыбкой поглаживает острый ус. ​— Да, стоило бы помять... — на стол легла семерка червей. Её покрывают дамой. Бита. ​Саша вновь пересчитывает карты в уме – всё должно сходиться. На кону желание... Их глупая затея еще со времен Лицея. Сокровенный договор о том, что желания исполняются беспрекословно, а за отказ платится штраф – две тысячи рублей. Таких денег у молодых, едва выпустившихся лицеистов нет. ​Ход Медведя. Тот без раздумий бросает две карты – козырного и бубнового тузов. Карты выпали из рук поэта от шока. Он замер, не понимая, где просчитался. Губы нервно сжались, всё тело словно онемело. ​Он проиграл. ​— Ну что, Александр Сергеевич, вы готовы? — Костя уже собрал карты и сложил их в стопку. Пущин оживился и с усмешкой посмотрел на товарища; он потирал руки в предвкушении воплей поэта. ​— Что же ты загадал? — сквозь зубы проговорил Саша, поднимая взгляд и уже жалея, что вообще ввязался в игру. ​— Кое-что очень интересное! — наконец подал голос Жанно. ​— Вы сговорились? ​Ответа не последовало – лишь тихий смешок Ивана да пожатие плечами Кости. ​— В общем... Ха-ха! Мы переоденем тебя в очень симпатичную даму и пойдем на бал Баренцевых, — на лице Константина заиграла хитрая улыбка, он весь так и лучился азартом. ​— Что? — единственное, что смог выдавить из себя писатель, удивленно глядя на друзей. В горле застрял ком из горечи и шока. Он резко вскочил: — Да ни за что! ​Александр стукнул по столу от гнева. Как?! Как они могли додуматься до такого?! Это же полное унижение достоинства! Но... денег в кармане нет. Там вообще ничего нет, кроме сломанной самокрутки и, возможно, одного рубля. ​— Это унижение! — грубо бросил он и отвернулся к окну. Вид отсюда был почти такой же, как из его собственного дома, ведь они находились у Пущина, жившего всего через два дома от Саши. Какое "удачное" совпадение! Нужно успокоиться, прийти в себя после накала игры, но от этого позорного желания волосы вставали дыбом. ​— Кхм, Саш, а если за это? — Костя взял из рук Вани книгу и принялся вертеть ее в ладонях, — Хм-м, "Паломничество Чайльд-Гарольда"... Интересно, кто же автор? — наигранно произнес юноша, стараясь зацепить друга. И он попал в цель. ​Пушкин мгновенно обернулся. ​— Байрон... — перед ним лежал свежий том лорда Байрона. Книга появилась совсем недавно, и Костя каким-то чудом умудрился её достать. Сейчас это было неважно: руки сами тянулись к томику, а взгляд приковал любимый автор. ​— За это, пожалуй, стоит согласиться, — две мелкие крысы явно сговорились, желая посмеяться над бедным поэтом. Хотя в Лицее он и не такое вытворял с друзьями. В девушек они тоже переодевались... Но то было по пьяни! ​Юноша закусил губу, скрестил руки на груди, взвешивая все за и против, и наконец выдохнул: ​— Согласен. ​— На это будет чертовски весело посмотреть, — Пущин уже представлял их триумфальное появление на балу.

***

​Осталось пару штрихов. Добавить искусственных конских волос, чтобы получился хоть какой-то объем в виде небрежно собранного пучка. Немного подбрить щетину на лице, запудрить, чтобы осветлить кожу. Перчатки скроют грубые руки, а юбка хоть и не слишком пышная, но прячет всё, что только можно. Корсет сдавливает ребра, но спустя время к этому можно привыкнуть. Шея открыта, ключицы и плечи — тоже. Но выглядит всё это даже женственно. ​— Твой невысокий рост идеально подходит! — нежно говорит Ваня, стараясь не обидеть друга, ведь тот в обществе довольно высоких людей. На их фоне он словно ребенок! ​Пушкин недовольно цокнул и продолжил рассматривать себя в зеркале. Он признавал: парни постарались на славу, его почти не узнать. ​— Вот был бы ты бабой... — мечтательно протянул Константин, отводя взгляд в сторону. ​— Ты совсем охренел?! ​Подпоручик громко рассмеялся и похлопал товарища по спине. — Да шучу, шучу я! ​На это поэт только недовольно вздохнул и взял в руки ажурный веер – специально, чтобы на всякий случай скрывать половину лица. ​— Только говори нежно, ласково, голос у тебя довольно певучий, — Ваня всё не уймется; ему не терпится посмотреть на бедного друга, который и слова вымолвить не сможет, побоявшись выдать себя. ​— Да понял я... Поняла, — Александр закатил глаза на последнем слове и попытался выдавить нежный фальцет, — Каков позор... А если узнают? ​— Великий розыгрыш Александра Сергеевича! — Данзас усмехнулся, оглядел комнату и направился к выходу, — Прошу, дамы и господа, пора в путь. ​Писатель сделал лишь шаг и тут же споткнулся о подол юбки. ​— Только не порви... Я тебя умоляю, — жалобно произнес Жанно, глядя на друга. Всё-таки это платье он выпросил у своей старшей сестры. ​— Можно было не загадывать такое желание, тогда бы и рвать было нечего, — выругался парень и вышел из комнаты, сопровождаемый хихиканьем товарищей.

***

​Роскошный дом Баренцевых. Множество резных окон, повсюду клумбы цветов, верхушки деревьев колышутся под легким ветерком. Ямская карета остановилась у расписного входа. Сначала вышли Данзас и Пущин, следом – новоиспеченная "дама", прикрывающаяся ажурным веером. Сквозь открытые двери уже видны толпы гостей, а в окнах мерцает яркий свет. Губы нервно сжимаются, сердце тревожится: всё-таки не каждый день приходится в таком виде являться на бал. ​Они вошли в главный зал, и слуга у входа громко провозгласил: — Господин Данзас, господин Пущин и... — мужчина замялся, глядя на даму и не видя среди прибывших Пушкина. ​— Пушкин не смог приехать. Это госпожа Александра, — быстро вставил Костя. ​Слуга недоуменно посмотрел на него, ожидая фамилии, но строгий взгляд подпоручика заставил его осечься. — ...И госпожа Александра! ​Многие сразу повернули головы, разглядывая неожиданную гостью без фамилии. Саша занервничал, пытаясь скрыть лицо, он смотрел в пол и старался держаться поближе к друзьям. В руках появились бокалы шампанского. Ваня ненадолго отошел к знакомым и вскоре вернулся с легкой улыбкой. ​— Я тут узнал, — начал он, выискивая в толпе знакомую фигуру, — здесь где-то Бенкендорф ходит. ​— Что?! — вырвалось у поэта, но он тут же прикрыл рот рукой. Глаза его шокированно уставились на товарища. Как такое могло произойти? ​Александр думал, что давно оставил в прошлом тот странный вечер, когда Жуковский познакомил их... Всё вышло случайно, но за первой встречей последовала вторая, а после – тот злосчастный выговор. А за ним – очередной визит в дом к Василию Андреевичу, где были и поцелуи, и объятия, и некая близость. Вспоминать об этом было трепетно и страшно, хотя те касания до сих пор отзывались теплом и в душе, и в теле. ​— Да ладно, будто он тебя помнит, — подпоручик внимательно следил за залом, готовый, если что, подлить другу еще алкоголя для храбрости. ​— Он помнит... Точно помнит, — тихо произнес писатель, стараясь лишний раз не поднимать глаз. ​Корсет давил, волосы были туго натянуты, а шея и ключицы казались вульгарно открытыми. Начинало болеть всё тело. Даже шампанское не помогало — хотелось глотнуть коньяка. ​— Так как меня зовут? — от нервов Пушкин позабыл всё на свете: стихи, романы и даже обычные слова. ​— Ну... Александра, — улыбнулся Ваня, поймав недовольный взгляд, — А что? Это и женское имя, мы же обсуждали. Допустим... Александра, — он замялся, пытаясь на ходу придумать фамилию. ​— Пущина! У тебя и так много сестер, пусть будет еще одна, дальняя, — рассмеялся Костя. Вид у обоих был такой, будто происходящее – полнейший сюр и бред. ​— Позор, — прошептал писатель и отпил из бокала, — Уж лучше Александра Чернова, чтоб подстать. ​Друзья рассмеялись, а герой сцены с трудом сдержал улыбку. Сегодня он оказался в центре внимания. Многие гости бросали на него взгляды: кто-то осуждал за смуглый цвет кожи, кто-то восхищался экзотичностью. Самое главное – веер почти не сползал с лица, открывая его лишь для глотка шампанского или короткой реплики в кругу друзей. ​Вечер идет спокойно. Они стоят в сторонке, иногда, конечно, переходя с места на место, но скорее лишь для того, чтобы приблизиться к столу с закусками. Пушкин уже и позабыл, что находится на балу в образе молодой девицы, поэтому порой позволяет себе естественный голос и яркую улыбку. Все-таки грубые черты лица не скроет никакая пудра: они остались прежними, став лишь на тон мягче. Из-за постоянного питья и разговоров грим мог осыпаться, но поэту было не до того... Спустя томительное время в толпе наконец мелькнул долгожданный взгляд. Грубый, строгий, но такой игривый и ласковый... ​— Вы этого... недогенерала видели? — прервал тишину юноша, пытаясь незаметно указать на высокого, широкоплечего мужчину. ​— Видел. Так и не могу понять, зачем он тебе? — подпоручик следил за дамами, которые столпились поодаль и что-то бурно обсуждали, изредка хихикая. ​— Пристрелить хочет, — робко ответил Пущин. ​— Когда-нибудь потом... А сейчас мне нужно отойти, проверить кое-что, — поэт улыбнулся и неспешно покинул зал, выходя в длинный пустой коридор. ​Горело лишь несколько тусклых свечей, только свет луны помогал дойти до дальнего окна. Пушкин облокотился на стену. Прохлада. В душном зале уже кружилась голова, а тугое платье сдавливало ребра так, что с ними, казалось, можно было попрощаться навсегда. Мелкий глоток вина. Послышались тяжелые шаги... Это он. ​— Чего же молодая дама забыла в темном коридоре? Небось потерялись? Могу стать путеводной звездой для столь милой путешественницы, — мужчина завел одну руку за спину, а другую протянул Саше. Тот раскрыл веер и спрятал часть лица, слегка прищурившись. Правая рука поэта поставила бокал на подоконник и легла в "капкан" генеральской ладони. Бенкендорф преподнес её к губам и коротко поцеловал, слегка сминая шелковую перчатку. ​— Генерал Бенкендорф Александр Христофорович. Но для вас могу быть кем угодно, — приятная улыбка, часть его привычного представления для новых пассий, которых хотелось поскорее увлечь за собой, — Не прячьте ваше личико. Разве такая красота должна скрываться? ​— Только ради интриги, — тихо произнес юноша, стараясь придать голосу мягкость. Все-таки пришёл. Все-таки обворожил... Глаз на прелестных дам у генерала был наметан. Даже если это не совсем дама, — Александра Чернова. ​— Какое совпадение: Александр и Александра, — самонадеянная улыбка не сходила с лица Бенкендорфа. Он буквально манил ею, — Иль судьба? ​Мужчина подошел ближе, взял бокал и облокотился на подоконник. ​— Шутка свыше, — за веером воцарился хаос: Саша никак не мог скрыть язвительную ухмылку. Так и хотелось подколоть генерала, чтобы увидеть на его лице разочарование, а может, и гнев... ​— Не будьте так строги, позвольте скрасить ваш вечер. Я видел, как вы скучали в компании тех юношей, — Александр поднес бокал ближе к лицу писателя, но тот всё так же держал веер, не осмеливаясь его убрать, — Для чего вам эти молодые сорванцы? ​— А вам? — "Александра" усмехнулась и сложила веер, оставив его висеть на шнурке вокруг запястья. Неужели он решился открыть лицо так близко?.. Конечно, в лунном свете сложно разобрать детали, но основные черты были видны и прежде: дерзость и выразительные глаза. ​Пальцы перехватили бокал, будто нечаянно коснувшись руки генерала, и Саша сделал маленький глоток. ​— Вас можно всему научить, — прошептал генерал, вглядываясь в лицо. До боли знакомое лицо. ​— Не стоит. Вы еще позавидуете моим умениям, и тогда уже мне придется учить вас, — бокал вернулся на подоконник. Ход Бенкендорфа. ​— Интригуете. Покажите же свои таланты. На этот вечер, а может, и на следующее утро – я весь ваш, — генерал словно мурлыкал. Хищник, который оглядывает добычу, ластясь, как кошка. Слишком много противоречий. ​— О каких умениях идет речь? Я хорошо сочиняю, пишу, шью, рисую, — легкая ухмылка. Поэт хотел потянуть время, надеясь, что бал скоро закончится. ​— Сочиняете? Любите литературу? — внезапно перевел тему мужчина. ​— Да... В особенности Александра Пушкина. Очень интересно пишет. Словно чувствует каждую строчку, проживает всё сам, вкладывая кусочек души. Читали? ​Нависло неловкое молчание. Парень опустил голову, затем снова поднял веер и закрылся, стараясь скрыть смущение. Бенкендорф же явно не ожидал услышать о том самом дураке, оттого и ошеломленно замолчал. ​— Ох, нет, не стоит. Прошу простить меня, я не думал, что такая милая дама читает этого бездаря, — он потянулся к тонкой руке, чтобы ласково опустить веер. Саша отпрянул. ​— Как вы смеете? Я сочту это за личное оскорбление! — наигранно возмутилась "Александра". ​— Прошу простить меня, дурака. Могу ли я искупить вину? — в голове Александра Христофоровича начал складываться странный пазл. Это казалось невозможным, но факты говорили сами за себя. ​— Даже не знаю... ​— Может быть, спокойный вечер в пустой комнате? Бутылочка вина, вы и я, — Александр выпрямился и снова протянул ладонь в приглашающем жесте. ​Саша не смел и взглянуть на него. Нельзя соглашаться. Нельзя, чтобы он всё узнал... ​— Не могу принять такое приглашение, — писатель неспешно повернулся, намереваясь уйти, но грубая рука властно его остановила. ​ ​— Постойте, Александра, разве я так плох? Я довольно хороший собеседник, мы можем обсудить любую литературу. Я много читал и знаю всех европейских авторов, — аккуратно, почти не касаясь его, он встал за спину и дотронулся щекой мягких кудрей. Ладони легли на предплечья, слабо сжимая – стараясь не навредить и не спугнуть. ​— Ох, нет... Прошу... — Саше не дали договорить. ​— Всех русских поэтов! Каждый новый роман читаю с упоением. Как вам Жуковский? Не знаете, как он поживает? — довольно быстро протараторил мужчина. ​— Отпуск получил для переезда... ​Молчание. Тихое, нависающее гнетение. Юноша перестал дышать. Он застыл, не понимая, что только что натворил. Сердце остановилось, каждая клетка тела вспыхнула в стыдливом страхе. Губы раскрылись в немом шоке. Провал. Позор... ​Ухо опалило горячее дыхание: ​— Вот и нашлась крыска, — тягуче прошептал генерал, прижимая беззащитное тело к себе, — Думал, я не узнаю тебя, Пушкин? ​— Пошел к черту! — рявкнул Саша, освобождаясь от своей злосчастной роли, и попытался вырваться. Но руки генерала были слишком крепки и держали упорно. ​— Тише. К чему этот маскарад? — он продолжал прижиматься к его щеке. По телу Александра прошла приятная волна осознания: вот он, снова перед ним. Тот самый Пушкин, который завоевал сердце железного воина еще при первой встрече у Жуковского. ​— Отпусти меня! Я буду кричать! — Пушкин особо и не брыкался, скорее просто положил руки на ладони генерала и пытался их расцепить, но вяло и не слишком решительно. ​— Восхитительное платье, тебе очень идет. А эти волосы... Веер особенно хорош. Когда прикрываешь им рот, то несешь меньше чуши, — легкий смешок, и кисти рук спустились с талии на бедра. ​Попытки вырваться прекратились. Остались только тихий вздох, поджатые губы и тишина. Пальцы блуждали по шелку платья, а тонкие губы нежно целовали открытую шею. ​— Прекрати. Увидят, — парень не отстранялся, лишь сильнее вжимался в широкую грудь. ​— Ты первый начал. ​— Что ты хочешь? — наконец пришел в себя Пушкин и попытался остановить блуждающие руки. Получилось: теперь они трепетно сжимали его талию. ​— Чего я хочу? Хах, для начала узнать, почему ты в платье? — поцелуи рассыпались за ухом, на виске, в волосах. ​— Проиграл желание... Доволен? Теперь отпусти, друзья наверняка ищут меня. ​— Нет. Я хочу насладиться "Александрой Черновой", пока она не превратилась обратно в Александра Пушкина, — тепло со спины исчезло, Сашу развернули лицом к себе, перехватывая обе руки. ​— Для этого есть толпы распутных девиц. Твой контингент, — с язвительной ухмылкой бросил поэт, вытягивая ладони из "капкана", — "Александра Чернова" кому попало в руки не дается. ​— Александр, я знаю этот дом как свои пять пальцев. Если мы пройдем по этому коридору, то окажемся в одной очень интересной комнате, — генерал протянул руку, вторую завел за спину. Теперь он ждал, когда добыча сама пойдет за ним, согласившись на этот вечер, — Никто не узнает о нашей маленькой шалости. ​— Тебе прямо невтерпеж. Так и хочется... ​— Очень хочется, — перебил Бенкендорф, и рука в перчатке легла на его ладонь. ​Шли недолго и торопливо. ​— За "бездаря" будут последствия. ​— Я сказал это специально, чтобы позлить... Разве это не правда? — генерал повернул голову к юноше. ​Несильный удар пришелся по плечу. ​— Молчу-молчу. ​Тяжелые двери отворились под натиском генеральской руки. Перед глазами предстала небольшая комната с парой диванов, креслами и столом посередине. В углу — пустой камин и расписные шторы. ​— Баренцев – мой старый друг, раньше я часто бывал у него, — Александр попытался развеять тишину, ставшую слишком тягостной рядом с поэтом, который нервно отводил взгляд. ​— Кого ни спроси – все тебя знают, — Пушкин поджал губы, стоя у двери. Спустя несколько секунд он решился и сел на резной диван. ​— Интересуешься мной? — легкая улыбка, и бутылка вина с гулким звоном открылась. В руки легли два бокала. Бенкендорф устроился рядом с "дамой", передавая напиток. ​— Даже не надейся. ​— Почему так категорично? Мне по нраву внимание столь ослепительных дам... точнее, поэтов, — он легонько чокнулся своим бокалом о чужой и отпил немного. ​Саша закатил глаза и недовольно вздохнул, гадая, зачем он вообще на это согласился. Тем временем Александр закинул руку на спинку дивана, притягивая смуглое тело ближе. Дыхание участилось, глаза генерала загорелись при виде того, как поэт сжимает губы и хрупкую ножку бокала. ​Тишина говорила сама за себя: смущение, принятие и желание. ​— Если бы не спор, я бы... я бы даже не заговорил с тобой, — выдохнул литератор и одним глотком осушил бокал. Стекло стукнуло о твердую поверхность стола, и он наконец расслабился в руках "зверя". ​— Да, тогда бы ты не унизил свое дворянское происхождение. Хотя оно у тебя и так не самое блестящее, — глаза генерала пристально оглядывали его фигуру. ​— С чего это? ​— Ты думаешь, у меня нет твоего личного дела? — с усмешкой сказал он, поправляя прядь кудрей, — Каждый раз перечитываю и вспоминаю: конец лета прошлого года. Промежуток между возвращением из родового села и продолжением службы в Коллегии иностранных дел... — он словно мурлыкал на ухо, обжигая кожу. Пушкин задышал чаще, сжимая пальцы и прикрывая глаза. — Damals war es sehr gut... ​Грубые пальцы прошлись по шее, спускаясь ниже. Они жгли кожу, проникая до самого сердца. Язык коснулся мочки уха, затем губы скользнули по шее к ключице. Юноша сдерживался, комкая ткань платья, пытался остановить эти руки, но те лишь сильнее распаляли интерес. ​— Прекрати... прошу... мне снова будет не по себе, — прошептал в изнеможении Пушкин, подставляя шею для поцелуев. ​— Но ты даешь мне всё больше места для игр? — губы оставляли влажные следы, а зубы лишь слегка касались кожи: нельзя оставлять явных меток. Бокал с алкоголем был оставлен на столе. Перед ним более крепкий и интересный напиток. ​— Ты слишком жесток со мной, — рука в нежно-синей перчатке попыталась отодвинуть голову генерала. Но после хитрой ухмылки Бенкендорф зубами стянул перчатку с пальцев поэта и откинул её в сторону. Отвоеванную ладонь он стал нежно целовать. ​— Жестокость будет после. Сейчас только наслаждение, — Бенкендорф опустился на колени перед ним. Генерал, личный враг Наполеона Бонапарта, сейчас с пылающим лицом ласкался к рукам поэта и шелку его платья. ​Подол приподнимают, и одна ладонь проскальзывает под ткань, бережно поглаживая голени, затем колено и бедро. Сверху слышно только тяжелое дыхание и сдавленный стон. Когда голова скрывается под голубым платьем, поэт пытается протестовать: ​— Александр! ​Но возглас остается неуслышанным. Тонкие панталоны стягивают вниз, к коленям. ​— Александр, ради Бога... — сквозь натянутую ткань проступил бугорок – это была голова генерала; он целовал нежную кожу сквозь тонкий чулок, поднимаясь всё выше и выше. Пальцы мягко обхватили полувставшую плоть и принялись массировать ее, обжигая горячим дыханием. ​Смуглые пальцы Пушкина легли на этот "бугорок", едва сжимая его через ткань, ибо разум окончательно покинул тело, уступив место жару внизу живота. Внутри всё скрутило от тепла, ноги задрожали в легкой лихорадке и предвкушении сладкой агонии. ​— Саша... — прошептал Пушкин себе в руку и прикусил ладонь, сдерживая мычание. Головку одарили мокрым языком и тесным, жарким пленом. ​Губы обхватывали член, собирая каждый сантиметр. Пальцы сжимали яички, и от каждого прикосновения колени судорожно дергались, а из горла вырывался тихий писк. Движения то ускорялись, то замедлялись — генерал нарочно дразнил поэта, упиваясь властью над ним. ​— Александр, прошу тебя... — пальцы пытались ухватиться за голову под юбкой, но шелк соскальзывал, а руки не держали: оставалось только впиваться ногтями в мягкую обивку дивана. ​Рот Бенкендорфа был словно печь. Слишком горячо, слишком глубоко, мокро и... невыносимо приятно. К горлу подкатил ком тягучего возбуждения, и губы раскрылись в протяжном стоне, пока бедра судорожно сжимали голову генерала. Его лицо было зажато со всех сторон любимыми, пухлыми бедрами поэта – разве это не высшая награда? С трудом, но Александр Христофорович проглотил всё до капли. Только после похлопывания по упругой коже его наконец высвободили из плена, но выходить он не спешил: зубы стали покусывать бедра, оставляя следы даже через тонкую ткань чулок. ​— Прекрати! — Саша слабо толкнул генерала в макушку. Тот наконец сдался, выбрался из-под юбки и натянул панталоны поэта обратно. Но губы всё равно продолжали покрывать поцелуями голени – слишком уж они ему нравились. ​— Понравилось? — игриво спросил мужчина, кладя голову на колени Саши. Литератор провел руками по лицу, совсем позабыв о слоях пудры. ​— Я думал, это мои игры слишком... А ты... О Господи! Если ты напишешь об этом в дневнике... — пальцы сжались на взъерошенных волосах генерала. ​— Напишу, обязательно. Я слишком сильно люблю твои ноги, — рассмеялся Бенкендорф, снова приникая губами к колену.

***

​— Мы тебя везде искали! — кричал Ваня, расхаживая по комнате. ​Пушкин сидел с виноватым видом, прижимаясь к спинке стула. Данзас стоял у окна, прислонившись лбом к прохладной стене. ​— Вань, не кричи, и так голова гудит, — прошипел подпоручик, потирая переносицу. ​— Да как это вообще случилось?! — восклицал Пущин, разводя руками. Друг лишь хлопал глазами и поджимал губы. ​— Сегодня он... заберет меня, — нервно выдохнул Саша и сразу отвернулся. ​— Что сделает?! — совсем разбушевался Жанно и подошел к товарищу. Рука легла на плечо поэта, — Саша, ты понимаешь, что он за человек? Почему... почему ты вообще не сказал о нем раньше? — уже тише спросил он. ​— Была бы такая же реакция, а может, и хуже. ​— Тогда бы Ваня сам вызвал на дуэль генерала Бенкендорфа! — хохотнул Костя и тут же замолк под острыми взглядами друзей. ​— Всё равно это... просто. Просто мимолетная связь? — поэт наконец поднялся и отошел, чтобы не слушать криков прямо в ухо. ​— У вас было несколько свиданий! Какая еще "мимолетная связь"? — снова возмутился Иван, усаживаясь на место поэта. ​— Кроме как ублажать и осыпать комплиментами, он больше ничего не может... — отстраненно бросил парень и махнул рукой.

***

​— Они хотят выслать меня из Петербурга? — переспросил Пушкин, глядя на письмо с императорской подписью. ​ ​