Погасшая Искра Первого (Третьего)

      Один. Два. Три. Четыре. Пять. ...       Девятьсот девяносто. Девятьсот девяносто один. Девятьсот девяносто два. Девятьсот девяносто три. ...       Сколько. Сколько уже?! Сколько-сколько-сколько???       Ссора, ещё раз, ещё, и ещё, и ещё.       Почему так много ссор?       Почему мы ссоримся?       Разве мы не семья?       Ссора, ссора, ссоры, споры, ссоры, ссоры       Хватит! ХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТ!!!       Пожалуйста, хватит, слишком громко!       ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО-ГРОМКО!!!       Крики-крики-крики-крики-крики-крики-крики-крики       Снова эти крики.       Снова и снова.       Снова и снова мы кричим.       Почему мы кричим?       Хватит, хватит кричать!       Необходимо это прекратить!       Неуходите-неуходите-неуходите-неуходите       Не надо-не надо-не надо-не надо-не надо       Не надо...       Разве нам так уж надо окончательно ссориться?       Окончательно обрывать связь?       Пожалуйста, разве я останусь собой стоит вам уйти?       Каждый раз, каждый раз, стоит дорогим мне людям уйти я чувствую пустоту. Пожалуйста, разве стоит это повторять из раза в раз? Разве я это вынесу?

А кто я?

      Точно. Я... Я что-то должен сделать. Я должен был что-то сделать. Но что?

***

      С дрожью в руках, Лололошка поднимает свою голову и с усилием открывает глаза. Вся голова, все мысли перемешались в кашу, и сейчас он пытается найти тот корень, от которого он должен избавиться. Он должен был рассказать на этот раз. Сейчас, он может это сделать. Потому что сейчас он может уплатить цену. Цена более его не волнует.       Начав лучше осознавать своё тело, он заметил покалывание в пальцах. И пульс. Он не уверен, что должен был настолько явно ощущать свой пульс. Он чувствовал его в венах, в ногах, в груди, в голове. Ощущать это биение пульса, когда он просто опирался на стену и был уверен, что до этого его организм не был так взбудоражен - должно было напрячь его, но это было бесполезно, в общем-то говоря. — Кха…! — Он согнулся на пополам, а после съехал по той поверхности, к которой он прислонился ранее. Даже сквозь привычно-непривычный голубой он смог понять, увидеть – не чувствуя запах – кровь. Свою кровь. На самом деле сгусток был даже такой, жидкий. Не густой, а как из ранки из носа. Правда это было намного менее безобидным, чем случайное повреждение носовой полости.       Смахнув с руки кровь, он, вздохнув с уже заметным усилием, попытался подняться на ноги заново. Но пульс, который он стал явственнее ощущать в ногах, сбивал его с мысли. И с ног.       Как описать пульс? Как ток? Но ведь это не подходит? Удар током – ну или молнией, тоже было – ощущается всё же не так. Или как удар барабана? Но и это не подходит. Лололошка не знал как описать этот пульс. Он ни разу не чувствовал свой пульс, и своё тело именно таким образом с такими мыслями. Конечно, он чувствовал своё тело и во время отравления антискинтом, и как его Искра пыталась – будто бы, как он надеется – прожечь его грудину и сердце с кожей насквозь.       Может быть он уже был множество раз в похожей ситуации, но такая ситуация могла быть лишь одна – последствия. Обычно последствия могли бы волновать его хотя бы немного.        Не то чтобы Лололошку могло это взволновать сейчас. Или в ближайшее время.       Единственное, что его волновало – как добраться до Архея. Точнее как в его состоянии успеть добраться до зала. И как переубедить их. Вот это задачка сложная. — Reverto — Лололошка был благодарен, что его дикция была достаточной, дабы произнести заклинание. Вместо той площади, он переместился как можно ближе к залу. Его организм не согласен содействовать ему, чтобы дойти до этого зала. Да и так будет явно быстрее. Ещё чего – дорогу разбирать и вспоминать, такие давние и не, моменты его жизни.

***

      Он не замечал этого никогда раньше, но разве солнце светило так ярко раньше? Разве оно так слепило ему глаза? Он был уверен, что нет.       В раздражении и начавшей накатывать усталости, он прикрыл глаза ладонью, с которой не сошли все разводы крови. Лучше не стало, но в глаза уже меньше попадало. И будто бы стало не так жарко, ага.       Наверное, стало лучше, но по его мнению стало лишь хуже.       Горячий мороз прямо в грудной клетки вызывал желание разодрать её, также как и когда-то тогда. Или это было не так давно?       Он не может понять было ли это давно. Если хода времени не было, то как ему определять прожитое? Или скорее то, что он просуществовал?       Но как давно он не чувствовал свет солнца Архея на своём теле, что чувствует время. Ему казалось, что оно пытается сжечь жгучий мороз внутри тела, сжигая его кожу. Хотя он уверен, что едва ли мог успеть получить солнечный удар. Или получить его вообще – даже в пустынях разных ему зачастую было чхать на тепловой удар и того просто не было.       Снова сгибаться пополам было неприятно. Лололошка смотрит с раздражением на уже более густой сгусток крови, что вышел откуда-то изнутри. И на руку, что никак не хотела ровно замереть на месте.       Цветные пятна и очертания начали плясать перед глазами. Солнечный свет уже даже не так режет глаза, как до этого       Он толкает дверь и слышит какофонию. Она больно бьёт по ушам, но он рад, что не чувствует крови.

***

      На самом деле возможно ему следует пожалеть о том, что форма Первых кроме масок сейчас – разве это было не "тогда"? – не различается цветом. Эграсса правда намного выделяется тем, что он без формы. Сейчас это ему на руку, более яркий ориентир среди всего хаоса, что бьёт по ушам очень кстати.       Но кто вообще решил посадить всех за прямоугольный стол? Это крайне неудобно сейчас, потому что дойти до Эграссы у него сил мало, а ведь надо будет ещё и говорить! – Печать. Тьма. Отец. Злой. Ошибка. – Лололошка чувствовал это покалывание на языке. Он чувствовал каждый кашель крови, как только он пытался рассказать что-то. Как ему казалось, он эти слова точно произнёс.       Что же. Он мог надеяться, что он был достаточно внятным. Или жутким? Внятно-жутким? Жутко-внятным?       Хотя стоит ли думать об этом, когда умираешь на руках своего старого, давнего, лучшего друга? Наверное, лучше подумать о том, как передать больше. Больше о смерти, о Завесе и Ссоре. Пожалуйста, если он заплатит эту цену, смогут ли они быть счастливы? Смогут ли они быть живы? Это всё, о чём он будет просить сейчас. Он не может сейчас взять на себя большее – возможно, он никогда не смог бы понести большее, от чего он харкает ещё кровью. От раздражения, правда, кто бы мог подумать.       Он не может уже сделать ничего более. На этом – всё. Он закончил это дело, эту жизнь.       Он не будет жалеть, нет, разве он может об этом пожалеть? Он может сожалеть о последствиях, но пожалеть о самом решении? Навряд ли. Ведь оно может спасти его семью, тех, кто стал для него семьёй по духу, кого он признал таковыми.       Лололошка возможно всегда имел черты эгоистичности в том, как спасти своих близких. Они - самое ценное для него. Даже если он не часто занимал такое место в сердцах всех тех, к кому он был привязан.       Лололошка привязывался ко всем, именно как будто в первый раз, даже если и сам знал, что это не так. Потому что иначе у него не выходило. Привязанность и их взаимоотношения могли быть разными, могла быть разной динамика, но свои чувства в этом ему особо не удавалось обмануть. Ему самому, конечно же.       Вероятно, он всегда был пристрастен к своим близким. Возможно, он позволял им больше, чем должен был позволять в отношении себя. Возможно, такое даже позволять многие не стали бы.       Хотя он мог сказать перед самим собой, что он дорожит ими. Чего уж себя стыдиться? Уж он-то знает всю свою грязь.       Возможно, боль от воспоминаний о них тоже было проявлением заботы для него. Они были так важны ему, что могли сломить его. Или скорее смогли?