я режу свою жизнь на кусочки (inspired by мой сладкий уилл)

Семья — это когда начинаешь понимать, какие шаги кому принадлежат. Его шаги я всё же узнаю из тысячи. Тяжёлый стук подошвы армейских ботинок, откликающийся скрипом половиц в коридоре обветшалой квартиры. Ведь, как собака Павлова, которую угощают вкусняшкой по звонку, я сразу понимаю, что последует за этими шагами. Боль. Она бывает такой же разной, как разными бывают причины, почему случайный человек в инвалидной коляске потерял ноги. Боль может быть тупой, ноющей где-то в щеке или в колене, а может пронзать всё тело, распространяясь от живота вверх по туловищу. Может будто долбить изнутри головы молотком по черепу, а может быть слабым, ноющим зудом, от которого хочется на стену лезть, лишь бы это прекратилось. Не хочу его видеть. И слышать грохот его шагов по полу тоже не хочу. Ненавижу его. Каждый раз, когда слышу, как его шаги приближаются к двери к той комнате, где он меня держит, внутри всё сворачивается в мерзкий склизкий комок. Не хочу снова боли. Не хочу снова унижений. Не хочу снова валяться у него в ногах, пока он разговаривает со мной с издевательской заботой в голосе, выпрямившись во весь рост, но это происходит снова. И снова. И снова. И снова, и снова, и снова, и снова, и… …и я слышу скрип двери. Она аккуратно открывается, пропуская внутрь свет коридорной лампы и показывая фигуру Кира, стоящую за ней. Он заходит и закрывает её точно так же мягко, как и открыл. Я сжимаюсь в комок. — Ну и чё ты тут? Несмотря на то, что я закрыл уши, до меня донёсся его почти что мальчишеский, так толком и не сломавшийся голос. Спустя пару секунд я чувствую толчок в бок его жёсткого ботинка, и я поднимаю голову. — Не помер ещё? — Кир тыкает меня своим ботинком ещё раз, слабее, чем в первый. Я сажусь на пол, чтобы не выглядеть совсем уж жалко, вот так вот валяясь на полу. — …нет… — бормочу себе под нос, уставившись в пол. Не хочу видеть его мерзкую рожу. Кир усмехается и садится передо мной на корточки. — Почему же??? — спрашивает он с излишней заинтересованностью, а затем протягивает руку, чтобы с силой ущипнуть меня за щёку. — Я шучу. Кушать хочешь? Я сжимаю зубы. В животе урчит, как назло. — …а у меня есть выбор? — я поднимаю голову вверх и встречаюсь взглядом с его ореховыми глазами, в которых я наверняка отражаюсь лишь как забавная животинка. Почему-то вижу его будто бы сквозь пелену. Кажется, что он и не материален вовсе, только руку протяни — и пройдёт сквозь его худощавое тело. Как жаль, что это лишь тупое искажение восприятия. Кир пожимает плечами. — Можешь остаться голодным. Не хочешь есть? Я пошёл. — он отпускает мою щёку и разворачивается, устремляясь к двери. Я тут же резко поднимаюсь на ноги, охваченный порывом броситься за ним. — Подожди! — я хватаюсь за дверную ручку, но моя рука соскальзывает с неё, потому что дверь уже закрылась. А вместе с ней пропала и полоска искусственного света, проникавшая во тьму комнаты из коридора. И на сегодня я остался без еды. Руки по бокам сами сжимаются в кулаки от злобы. И снова он оставил меня гнить в этой полупустой комнате в полной темноте, где мне остаётся только лежать на ковре, как жалкая псина, и пялиться в потолок… В гневе я со всей силы пинаю дверь. Она тут же открывается, вновь обнажая ехидную рожу Кира, который, видимо, никуда не уходил. Он ухмыляется, и сразу же за этим мне в лицо прилетает пощёчина. От резкой боли я отшатываюсь назад, хватаясь за щёку. Кир всё с той же ухмылкой захлопывает дверь, не сказав ни слова. С другой стороны послышался звук закрывающейся щеколды. Я падаю на пол, прислонившись спиной к стене, и ошарашенно смотрю в пространство перед собой. Я действительно искренне его ненавижу.