Карамельный дождь

Чимин лежал на диване, уткнувшись носом в старый растянутый свитер Чонгука, и медленно сходил с ума. За окном моросил февральский дождь, серый и безнадежный. Чимин смотрел на капли, ползущие по стеклу, и чувствовал, как его собственный запах — обычно мягкий, карамельный, с легкой молочной ноткой — сегодня отдает легкой грустинкой. Он провел весь день дома. Убирался, перестирал белье, даже сварил суп, хотя Чонгук просил ничего не готовить. А потом просто лежал и смотрел в потолок. Глупо. Он же не ребенок, чтобы ждать подачек. Чимин вздохнул и зарылся носом в ворот свитера. Запах Чонгука — свежий, чуть терпкий, как зеленый чай с мятой, с глубокой древесной нотой сандала — накрыл его с головой. И вместе с этим запахом пришло воспоминание. *Три года назад. Осень. Тоже дождь.* Чимин тогда ненавидел дождь. Нет, не так. Чимин ненавидел, что дождь усиливал его собственный запах. В переполненном кафе, где он прятался от ливня, было слишком много людей, и каждая капля влаги выбивала из его желез новые волны аромата — приторно-сладкой карамели, которая привлекала внимание. Он чувствовал на себе взгляды. Липкие. Ему хотелось сжаться в комок. — Кофе латте с сиропом маракуйя, — выдохнул бариста. Чимин схватил стаканчик и рванул к выходу. Там, на улице, под козырьком, дышалось легче. Почти легче. Он сделал глоток — слишком горячо, обжег язык — и прикрыл глаза. И в этот момент он почувствовал запах. Он ворвался в его обоняние не постепенно — сразу. Свежий, чистый, как первый глоток холодного чая в жаркий день. Мята. Зеленый чай. И глубокая, теплая древесина сандала, успокаивающая, обещающая покой. Чимин открыл глаза. Рядом стоял парень. Молодой, с большими темными глазами и смешным выражением лица — щенячьим, доверчивым. Он сжимал точно такой же стаканчик с кофе и смотрел на Чимина так, словно забыл, как дышать. — Извините, — выдохнул он. — Я не хотел напугать. Просто… ваш запах. Он очень… — парень запнулся, покраснел до корней волос. — Уютный. Как дома. Чимин застыл. Это была самая странная, самая неловкая и самая искренняя попытка заговорить с ним в его жизни. — Я Чонгук, — выпалил парень. — Мне девятнадцать, я учусь на продюсера и немного танцую. И я понимаю, что это звучит безумно, но могу я… могу я взять ваш номер? Дождь хлестал по асфальту, ветер трепал волосы Чонгука, делая его похожим на промокшего щенка, и Чимин вдруг улыбнулся. — Пак Чимин. Двадцать два. Танцую. И ваш запах… — он запнулся, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Тоже очень уютный. Как чай в дождливый день. Щенячьи глаза Чонгука расширились до невозможного, и на его лице расцвела улыбка. Вот оно, — подумал Чимин тогда, протягивая телефон. — Вот как это бывает. Не когда ищешь. Когда промокаешь до нитки под случайным дождем. Чимин моргнул, возвращаясь в реальность. Дождь за окном все так же моросил. Свитер Чонгука в его руках все так же пах мятой, зеленым чаем и сандалом. Чимин улыбнулся и отложил свитер. — Рассказать ему, что я сегодня вспоминал тот день? — пробормотал он в пустоту. — Или пусть дальше думает, что я не помню, как он покраснел до ушей? В прихожей что-то стукнуло. Чимин подскочил на диване, сердце ухнуло в пятки. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только дождь за окном. — Чонгук? — позвал он неуверенно. Тишина. Чимин медленно встал, нащупывая пальцами край свитера. В груди противно заныло. Он сделал шаг к коридору. И тут из темноты прихожей вынырнула фигура. — Айщ! — Чимин отшатнулся, врезался спиной в стену и замер, узнав наконец знакомый силуэт. — Ты с ума сошел?! Ты чего подкрадываешься?! Чонгук стоял в проходе, все еще в куртке, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и с самым довольным выражением лица, какое Чимин когда-либо видел. — Я не подкрадывался, — сказал он, и в голосе его звучала плохо скрываемая гордость. — Я уже десять минут дома. А ты лежал и улыбался в пустоту. Я не хотел мешать. — Десять минут?! — Чимин прижал руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — И ты все это время стоял в коридоре и смотрел на меня? — Ну да, — Чонгук моргнул своими большими глазами. — Ты так мило улыбался. Я засмотрелся. Чимин открыл рот, закрыл, потом схватил с дивана подушку и запустил в Чонгука. — Идиот! Напугал до смерти! У меня сердце сейчас выпрыгнет! Чонгук ловко поймал подушку, прижал ее к груди и сделал шаг вперед. — Прости, хён, — сказал он мягко, и в его голосе появилась та особая, виноватая нежность, от которой у Чимина всегда сдавали нервы. — Я правда не хотел пугать. Просто… ты такой красивый, когда мечтаешь. Я не смог отвести взгляд. Чимин почувствовал, как щеки предательски теплеют. — Льстец, — буркнул он, отворачиваясь. — Нет, правда, — Чонгук подошел ближе, почти вплотную. От его мокрой куртки пахло улицей, дождем и тем самым мятно-сандаловым ароматом, который Чимин вдыхал весь день со свитера. — О чем ты думал? Чимин помолчал. Потом тихо сказал: — О том дне. Когда мы встретились. Чонгук замер. Его уши — Чимин видел это даже в полумраке — порозовели. — И что вспомнил? — Что ты промок до нитки и сказал, что мой запах уютный. — Боже, — Чонгук закрыл лицо рукой. — Я до сих пор просыпаюсь от этого воспоминания. Зачем я это ляпнул? — Потому что ты честный, — Чимин потянулся и коснулся его запястья. — Ты всегда был честным. И твой запах… он и тогда был самым лучшим. Как глоток чая, когда замерз. Чонгук выдохнул — длинно, шумно. Он наклонился и прижался носом к шее Чимина, к тому месту, где под кожей бился пульс, втягивая его аромат глубоко, жадно. — А твой до сих пор самый уютный, — прошептал он куда-то в ключицу. — Как карамель, которую греешь в ладонях. Наверное, на всю жизнь. — На всю жизнь, — эхом отозвался Чимин, запуская пальцы в его мокрые волосы. Они стояли так в темноте, вдыхая друг друга, и февральский дождь за окном уже не казался Чимину серым и безнадежным. — Кстати, — Чонгук отстранился, но не убрал рук с его талии. — Я кое-что принес. Точнее, приготовил. Твой подарок. Чимин моргнул. — Подарок? — Да. Он в спальне. — В спальне? — Чимин попытался заглянуть ему за спину. — Когда ты успел? — Пока ты лежал и улыбался в потолок, — Чонгук улыбнулся той самой щенячьей улыбкой. — Иди посмотри. Я… очень старался. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. Потом молча развернулся и пошел в спальню. Дверь была приоткрыта. Изнутри лился мягкий теплый свет. Чимин толкнул створку и замер на пороге. Посреди их кровати стоял домик. Неуклюжий, склеенный вручную из темного картона, с кривоватыми окошками и чуть скошенной крышей. Внутри горела гирлянда, и желтые огоньки пульсировали, как маленькое сердце. А вокруг домика, на покрывале, раскинулась целая страна из сладостей. Чимин сделал шаг внутрь. Леденцы на палочках, раскрашенные вручную под цветы. Шоколадные монетки, сложенные пирамидкой. Мармеладные мишки, сидящие кучкой вокруг импровизированного костра из красно-оранжевых леденцов. И отдельно, у самого порога домика — пирожные со вкусом зеленого чая, которые он обожал и которые так сложно было найти. А еще — карамель. Много карамели в прозрачных обертках, и на каждой фантик был надписан тонким маркером. Чимин опустился на колени прямо на пол, собирая их в ладони. «Мой. Дом. Где. Ты». На крыше домика лежала книжечка. Самодельная, из плотной бумаги, перевязанная бечевкой. Чимин развязал бечевку. На первой странице был рисунок — волчонок с большими ушами и котенок с пухлыми щеками. Они стояли под зонтом. Сверху надпись: «День, когда пошел дождь». На второй — волчонок протягивал котенку леденец-сердечко. «День, когда я перестал бояться». На третьей — они сидели на крыше, глядя на звезды. «Каждый день с тобой». На четвертой — просто текст. «Хён. Я помню твой запах в тот день. Карамель и что-то теплое. Я шел за ним, сам не понимая куда. Ты сказал, что мой запах — как чай в дождливый день. Я думал, что это самый лучший комплимент в моей жизни. С тех пор я собираю наши дни. Каждый из них — как карамелька. Иногда с горчинкой, иногда приторно-сладкая, но всегда — та, которую я хочу снова положить в рот и растворить. Я не умею строить настоящие дома. Но этот — я построил для тебя. Здесь все, где мы были. Здесь все, где мы будем. Ты говорил, что в день нашей встречи дождь пах мной. Но это не так. В тот день дождь пах тобой — карамелью и счастьем — и я просто шел на этот запах, как мотылек на свет. Я тебя люблю. Твой Чонгук». Чимин сидел на полу, сжимая книжечку в руках, и слезы капали на картон, на карамельки, на мармеладных мишек. Он не всхлипывал, не пытался их стереть — просто сидел и смотрел на эти кривоватые буквы, на этого неуклюжего волчонка, на этот домик, который какой-то идиот с самыми добрыми глазами на свете клеил месяц по вечерам. — Нравится? Голос Чонгука был тихим, почти робким. Чимин обернулся. Тот стоял в дверях, все еще в мокрой куртке, и смотрел на него с такой надеждой, что у Чимина снова защипало глаза. — Ты клеил это месяц? — спросил он, и голос предательски дрогнул. — Ну… да. По вечерам, после студии. В машине хранил, чтобы ты не нашел. А сегодня принес, пока ты в магазин ходил утром. Спрятал в гардеробной. — Чонгук помялся. — Там еще гирлянда. Я боялся, что батарейки сядут раньше времени. Чимин смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, тягучее, сладкое, как та самая карамель, которой он пах. — Ты идиот, — сказал он. — Ты просто гениальный идиот. — Это хорошо или плохо? — осторожно спросил Чонгук. Вместо ответа Чимин встал, подошел к нему и уткнулся лицом в его мокрую куртку. — Это лучший подарок в моей жизни, — сказал он глухо, в ткань. — И если ты сейчас не снимешь эту дурацкую мокрую куртку и не обнимешь меня как следует, я обижусь. Чонгук выдохнул — кажется, он все это время не дышал. Куртка полетела на пол. Руки Чонгука сомкнулись вокруг него, прижимая к себе, и Чимин наконец вдохнул полной грудью. Запах мяты, зеленого чая, сандала. Дом. — Я испугался, — прошептал Чонгук ему в макушку. — Ты так долго молчал. Я думал, не понравится. — Молчал, потому что плакал, идиот. — Я видел. Я просто не знал, можно ли подходить. Чимин поднял голову и посмотрел на него заплаканными глазами. — Дурак, — сказал он. — Ты всегда можешь подходить. Понял? Всегда. Чонгук кивнул. Его глаза тоже блестели, и Чимин вдруг понял, что этот большой, сильный альфа сейчас стоит перед ним и изо всех сил держится, чтобы не разреветься. Чимин потянулся и поцеловал его. Мокро, солено, нежно. Запах мяты и сандала смешался с карамельной сладостью, и этот коктейль заполнил комнату до краев, вытесняя холод и серость за окном. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Чимин в его губы. — Каждый день. Каждую карамельку. Каждое воспоминание. Чонгук улыбнулся той самой улыбкой — щенячьей, открытой, от которой у Чимина до сих пор переворачивалось сердце. — Тогда, — сказал он, кивая на кровать, — может, начнем осмотр владений? А то мишки у костра заждались. Чимин фыркнул, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Только если ты обещаешь, что мы не съедим этот домик за один вечер. — Обещаю, — серьезно сказал Чонгук. — Я специально купил конфеты с долгим сроком годности. — Подожди, — Чимин вдруг нахмурился. — А пирожные с зеленым чаем? У них срок три дня. — Ну, — Чонгук кашлянул. — Эти ты должен съесть сегодня. Я подумал, что это справедливо. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. Потом рассмеялся — звонко, легко, как не смеялся весь день. — Ты все продумал, да? — Я старался. Дождь за окном все так же моросил. Но теперь Чимин смотрел на него и видел не серую слякоть, а ту самую воду, которая три года назад привела к нему промокшего щенка с большими глазами. Чонгук протянул ему карамельку в прозрачной обертке, перевязанную тонкой ленточкой. — С праздником, хён. Чимин взял карамельку, посмотрел на свет гирлянды, отражающийся в глянцевой обертке, и улыбнулся. — С днем, когда пошел дождь, — ответил он. — С днем, когда я тебя встретил. Чонгук снова покраснел до ушей. Чимин развернул карамельку, разломил ее пополам. — Держи. Мы делим все пополам. — Помню, — тихо сказал Чонгук, принимая свою половину. — С первого дня. За окном шел дождь. Внутри, в маленьком картонном домике на большой кровати, пахло карамелью, мятным чаем и счастьем. И любовью, которой не нужны были громкие слова. Потому что она жила в каждом кривом окошке, в каждом выцарапанном слове, в каждом вдохе и выдохе двоих, которые однажды встретились под дождем и так и не смогли разойтись. Карамель таяла на языке, оставляя послевкусие тепла. Чай остывал в чашках на тумбочке. А дождь за окном все шептал свою бесконечную колыбельную, убаюкивая город и укрывая двоих в их маленьком, но таком огромном мире.