мы ещё встретимся

Он ушёл первым. Сказал: «Что-то я устал. Пойду посплю». Маки хмыкнула - дежурно, без обиды. Шуичи кивнул, но в глазах задержалось беспокойство которое астронавт уже не видел. Кайто шёл по коридору, считая шаги, чтобы не сбиться с ритма. Двадцать три, двадцать четыре. Ладонь скользнула по стене. В груди завозилось что-то тёплое и липкое и пришлось зажать рот кулаком. Кашель вышел коротким, сдавленным. Астронавт убрал руку и посмотрел на костяшки, в тусклом свете лампы кровь казалась чёрной. Момота вытер её о штанину и пошёл дальше. Сорок один, сорок два. Лжец стоял за углом, не прятался. Просто стоял, прислонившись плечом к стене, сложив руки на груди. Будто ждал лифт, будто здесь вообще никого нет, а он просто решил посмотреть на потолок. Момота замер. — Ого, — сказал верховный лидер тоном ребёнка, увидевшего фейерверк. — А у Светила звёзд внутри, оказывается, не только храбрость. Кайто не ответил. Он смотрел на ремни на груди Омы, на клетчатый шарф, на что угодно, только не в глаза. — Ты ведь понимаешь, что это значит? — Кокичи наклонил голову. Голос мягкий, почти ласковый. — Ты не дотянешь до конца. Даже твоя дурацкая вера не заштопает тебя изнутри. — Заткнись. — Я просто говорю. — Заткнись, — повторил стажёр. Тише, более устало, чем хотелось говорить перед Омой. Лжец замолчал. Это было хуже, чем его болтовня. Потому что в тишине стало слышно, как Кайто дышит, слишком часто, слишком поверхностно. Как воздух застревает где-то посередине. Ома ненавидел, когда кто-то умирает у него на глазах. — Ты не скажешь им, — сказал Момота, даже не думая спрашивать, понимал же, что это бессмысленно. — Конечно, не скажу, — Кокичи усмехнулся, но как-то без обычного веселья. — Мне плевать на твои лёгкие, астронавт. Мне вообще на тебя плевать. Он оттолкнулся от стены и пошёл в сторону общежитий. Проходя мимо, задел плечом плечо Кайто - случайно? Нарочно? - и замер на секунду. — Только не вздумай умирать до финала, — бросил Ома, не оборачиваясь. — Это будет… неинтересно. Кайто стоял в пустом коридоре. Пятьдесят три, пятьдесят четыре. Кровь снова подступила к горлу, но он проглотил её. Было неприятно, захотелось скривится от понимания что следующий приступ из-за этого действия будет в два раза хуже. Лидер ушёл, не дождавшись ответа. Его шаги стихли за поворотом. Остался только запах, какой-то приторно-сладкий, газированный. И дурацкое, липкое, ничем не обоснованное чувство, что его только что пожалели. Момота вытер губы тыльной стороной ладони. — Плевать ему, — сказал он в пустоту. — Как же. —— Кайто лежал на холодном металле и смотрел в потолок. Рукав его куртки свисал вниз, в будущем зажатый между плитами пресса, единственная часть, которую увидят остальные. Сувенир. — Готов? — спросил верховный лидер. Голос ровный, деловой, пальцы на пульте не дрожали. — Родился готовым, — Кайто попытался улыбнуться, но вышло криво. В груди снова заворочалось что-то липкое, тёплое, он сглотнул. — Тогда меняемся. Они поменялись местами быстро, молча, без лишних движений. Ома лёг на сталь, поправил клетчатый шарф, уставился в механизм над собой. Астронавт встал у пульта. Его палец завис над кнопкой. — Эй, — сказал вдруг Кокичи. — Что? — У тебя кровь на подбородке. Вытри. Кайто провёл рукавом по лицу. Остался красный след на белой ткани. — Сойдёт. — Всё тебе сойдёт. Тишина, лишь гул машин. Где-то далеко - шаги патрульного экзисала. — Знаешь, — лжец смотрел вверх, не моргая. — Я думал, ты сдашься. Когда понял, что умираешь. Думал, запрёшься в комнате, будешь ныть, жалеть себя. А ты вместо этого потащился спасать всех. Даже меня, придурка. — Ты не придурок, — Кайто сжал пульт. — Ты заноза в заднице, но не придурок. Кокичи хмыкнул. — Какая разница. Скоро от меня останется мокрое место. Ни занозы, ни задницы. Астронавт промолчал. Он смотрел на чёрные кудри, разметавшиеся по металлу, на фиолетовый градиент на кончиках, на тонкие пальцы, сжимающие край плиты. Почему-то захотелось запомнить это. Каждую деталь, каждую чёртову мелочь. — Я не ответил, — сказал лжец. — На что. — Тогда. В коридоре. Я сказал, что мне плевать, ты сказал «как же». Я не ответил. Кайто молчал его палец над кнопкой дрогнул. — Я не ответил, потому что… — Ома запнулся. Впервые за весь разговор. — Потому что я не знаю, как это называется. Когда ты, единственный человек, чью смерть мне… — он сглотнул, осекаясь. — Которого мне жаль. — Плевать ты хотел на мою смерть, — голос стажёра сел. — Сам сказал. — Я лгал. — Ты всегда лжёшь. — Сейчас нет. Тишина повисла тяжёлая, давящая. Кайто смотрел на пульт, на красную кнопку, на свои пальцы, которые вдруг перестали слушаться. — Ты… — начал он и осёкся. В горле запершило, не от крови, от чего-то другого, чему он не знал названия. — Ты серьёзно? Верховный лидер закрыл глаза. — Не заставляй меня повторять. Это унизительно. — А то, что ты сейчас ляжешь под пресс не унизительно? — Это другое. Это план. — А это? Пауза. Длинная, тягучая, как смола. — Ах, это, — тихо сказал Кокичи, — единственная правда, которую я тебе скажу. Кайто выдохнул, или вдохнул. Он перестал понимать, что делает воздух у него в лёгких, лечит его или убивает быстрее? — Ты не должен был, — сказал астронавт. — Не должен был говорить мне это. Не сейчас. — А когда? — лжец открыл глаза, посмотрел на него в упор. Взгляд тяжёлый, даже беззащитный. — У тебя через пять минут начнётся приступ, у меня через пять минут не будет лица. Когда, Кайто? В следующей жизни? Астронавт дёрнулся, услышав своё имя. Ома никогда не называл его по имени. Только «Светило», «астронавт», «Момота», только прозвища, за которыми можно спрятаться. — Ты… — Я люблю тебя, — перебил Кокичи. Голос ровный, спокойный, без истерики. — Я, наверное, любил тебя с того момента, как ты врезал мне в столовой. Это было очень глупо с моей стороны. Ты идиот, громкий, вспыльчивый, веришь во всякую чушь про дружбу и космос. Ты абсолютно, патологически, безнадёжно не мой тип. И я… — Он замолчал. Отвёл взгляд. — И я хотел бы, чтобы ты жил. Даже если не со мной. Даже если с этой твоей Макиролл. Даже если ты никогда не узнаешь, как мне хочется стянуть с тебя этот дурацкий пиджак и… — Кокичи. — Что? — Заткнись. Лжец послушно замолчал. Кайто смотрел на него - снизу вверх, потому что сам стоял, а Ома лежал, - и не верил своим ушам. — Ты серьёзно сейчас, — сказал астронавт медленно, — решил признаться мне в любви. За минуту до того, как я тебя убью. — Ну да, — Кокичи слабо улыбнулся. — Я же лжец. Люблю драматичные финалы. — Ты… — Кайто провёл рукой по лицу. Пальцы оставили кровавые разводы на щеке. — Ты невозможный. — Знаю. — С тобой невозможно разговаривать. — Знаю. — Ты сводишь меня с ума. — Это я тоже знаю. Момота опустил руку. Посмотрел на лежачего, долго, пристально, впервые не отводя взгляда. На этого мелкого, ядовитого, бесконечно одинокого человека, который сейчас лежит под прессом и смотрит на него так, будто Кайто - единственная звезда в его чёрной, безвоздушной вселенной. — Ты говорил, — начал стажёр тихо, — что запоминаешь только тех, кого ненавидишь. — Да. — А я? Кокичи молчал, долго. Так долго, что Кайто уже решил - не ответит. — Я запомню тебя, — сказал наконец лжец. — Даже если ты меня не убьёшь. Даже если мы выберемся, даже если проживём сто лет и никогда больше не встретимся. Ты будешь единственным, кого я запомню. — Почему? — Потому что тебя невозможно забыть, — голос Омы дрогнул. — Потому что ты светишься. Потому что ты веришь в людей, даже когда они этого не заслуживают. Потому что ты единственный, кто смотрел на меня и видел не лжеца, а просто… Он не договорил, Кайто шагнул вперёд. Наклонился над ним, упёрся руками в край пресса. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ты идиот, — сказал астронавт шёпотом. — Ты мелкий, лживый, невыносимый идиот. — Я знаю. — Ты мог выбрать кого угодно. Шуичи, который умный и красивый. Гонту, который добрый и сильный. Любого нормального человека, который не орёт на тебя каждый день и не пытается врезать при каждой встрече. — Я не люблю нормальных. — Я заметил. Кайто смотрел на него. На фиолетовые глаза, в которых сейчас не было ни капли лжи. На губы, которые он никогда не думал целовать - потому что это было неправильно, невозможно, абсурдно. — Если бы я не умирал, — сказал он хрипло, — я бы… я не знаю, что бы я сделал. — Врезал бы мне, — подсказал Кокичи. — Или обозвал. Или ушёл бы, хлопнув дверью. — Да. Наверное. — А сейчас? Астронавт молчал. Где-то внутри у него разрывалось что-то важное - не лёгкие, не сердце. Что-то, что он носил в себе всю жизнь и не знал, как назвать. — Сейчас я бы… — не договорил. Вместо слов - поцелуй. Короткий, почти невесомый, пахнущий кровью и газировкой. Кокичи замер, пальцы вцепились в рукав пиджака - тот самый, что останется после них обоих. — Это нечестно, — выдохнул верховный лидер, когда Кайто отстранился. — Ты не имеешь права. Я здесь умираю, а ты… — А я что? — стажёр смотрел на него сверху вниз. В глазах слёзы, которых он не позволял себе раньше. — А ты делаешь так, что умирать становится жаль. Кайто выпрямился, отступил на шаг. Его пальцы легли на кнопку. — Тогда живи, — сказал он. — Если так жаль — живи. — Не могу. — Знаю. — Ты тоже не можешь. — Знаю. Они смотрели друг на друга. Пресс ждал. Время кончилось. — Эй, — сказал Кокичи. — Астронавт. — Что. — Я всё равно буду тебя ненавидеть. В следующей жизни. Буду бесить, провоцировать, лгать. Ты будешь орать на меня, пытаться ударить. Это будет отвратительно. — Да. — И я всё равно… — Знаю. Кайто нажал кнопку, верховный лидер не отвернулся. Он смотрел на него до самого конца. И Момота смотрел в ответ. Они ещё встретятся.