Four Out of Five Stars

Гермиону Грейнджер никогда раньше не похищали. Как и большинство людей, она ни разу не оказывалась в крайне неприятной ситуации — проснуться с завязанными глазами, привязанной к стулу верёвкой и с кляпом из ткани во рту. По идее, ей следовало бы испугаться. Но на деле она испытывала лишь лёгкое раздражение и глубокое недоумение. Сегодня был четверг. Она собиралась смотреть финал Hell’s Kitchen. А вместо этого находилась чёрт знает где и даже не знала, поставила ли запись на DVR. По крайней мере, так было до тех пор, пока повязка и кляп не исчезли одним резким рывком. Гермиона моргнула, щурясь в ослепительно ярком свете кухни, где она сидела, по-прежнему привязанная к стулу, а перед ней стояла женщина в безупречно белом поварском кителе. Острые, словно высеченные из обсидиана глаза впивались в неё пристальным взглядом, а пышные, совершенно необузданные кудри тянули на несколько нарушений санитарных норм одним своим существованием. — А, отлично, ты проснулась. — Женщина усмехнулась, уголок её губ едва заметно дёрнулся вверх. — Никогда не знаешь, как кто отреагирует на хлороформ. Ты показалась мне человеком с низкой переносимостью, так что я взяла дозу поменьше, чем обычно. Гермиона нахмурилась, пытаясь собраться с мыслями — голова была будто в тумане. — Чем… обычно? — Ну, ты понимаешь. — Та пожала плечами, ухмылка стала шире, ладони она подняла в примирительном жесте. — Так просто удобнее. Морщинка между бровями Гермионы стала глубже. Она попыталась пошевелиться и тут же вспомнила о верёвках на запястьях и щиколотках. И конечно, не шёлк. Грубая верёвка наверняка вызовет обострение экземы. Хотя, возможно, виноват будет стресс. — Почему я привязана? — А, это. — Женщина небрежно махнула рукой. — Просто для удобства. Никогда не знаешь, на что вы, такие, способны. Гермиона едва не поперхнулась собственной слюной. — Простите, «вы, такие»? Я не военный преступник и не алчный домовладелец. Я, ради всего святого, пишу о ризотто. — Ресторанные критики. Избалованные. Высокомерные. Загадочные. — Женщина цокнула языком и покачала головой, её тёмные кудри подпрыгнули с самодовольным размахом человека, который определённо когда-то эффектно покинул кастинг в MasterChef. — Ни малейшего понимания последствий ваших рецензий и жизней, которые вы ими рушите. Особенно отрицательных. Гермиона нахмурилась. Она прекрасно знала, что работа ресторанного критика в «Ежедневном пророке» — это ответственность. И относилась к ней серьёзно. Но шеф-повара были существами хрупкими, как свежевзбитое суфле. — Послушайте, если это из-за Carrows’ Cuisine… Женщина запрокинула голову и расхохоталась. — Ты имеешь в виду твою лучшую рецензию за всё время? Не переживай, дорогуша. Твой сегодняшний ужин не будет напоминать «рыбные презервативы, набитые печенью» и не будет «на вкус как будто рот использовали вместо контейнера для мазков в ветеринарной клинике». Ах, чистая поэзия! — Она снова засмеялась. — Мой племянник даже вышил это на настенном панно. Мы держим его в рамке у входа на кухню. Для поднятия духа. Гермиона прикусила губу. — И что же тогда сегодня происходит? — Ужин, разумеется! — Женщина хлопнула в ладоши и закружилась к рабочей поверхности, поднимая внушительный нож, чтобы нарезать свежий укроп на разделочной доске. — В конце концов, мне нужно реабилитировать Toujours Pur. …Что? Toujours Pur — прославленный французский ресторан под руководством эксцентричной гениальной шеф-повара Беллатрикс Блэк. Той самой, что, по слухам, однажды довела Гордона Рамзи до слёз, когда он без приглашения заявился на её кухню. Гермиона опубликовала рецензию только вчера. Но она была совсем не такой, как разгром Carrows’ Cuisine. — Но я же написала положительный отзыв. — Нет. — Беллатрикс покачала ножом перед ней, словно указательным пальцем родителя, отчитывающего ребёнка. — Четыре звезды из пяти — это оценка для пабовской рыбы с картошкой после бурной ночи. Или для McRib в «Макдоналдсе». Но не для моего ресторана. С тем же успехом ты могла бы взять этот нож и просто проткнуть меня им. Ночь была ещё в самом начале. Возможно, позже, если Гермиона выберется из этих верёвок, вернёт телефон, бутылку аспирина и хотя бы крошечный клочок достоинства… Беллатрикс резко развернулась и пригвоздила её восторженной улыбкой, достойной Гая Фиери перед тем, как тот набросится на жирный бургер в придорожной забегаловке. Она неторопливо подошла и поставила перед Гермионой чёрную керамическую тарелку, на которой лежал всего лишь крошечный изящный крекер с каплей сыра. — Начнём с амюз-буш. Воздушный блинчик с охлаждённой икрой, вручную взбитым крем-фрешем и маленькой веточкой укропа. Гермиона уставилась на тарелку. — Ты похитила меня… ради канапе? Закатив глаза, Беллатрикс покачала головой. — Нет, дорогуша. Амюз-буш. Чтобы развлечь нёбо, подразнить его перед основным блюдом. Считай хлороформ аперитивом. Гермиона моргнула. Стоит ли вообще спрашивать — зачем? Будто прочитав её мысли, Беллатрикс тяжело вздохнула. — Этот ужин — повтор. После того, как ты напечатаешь опровержение и опубликуешь лучшую рецензию. — Лучшую? — фыркнула Гермиона. — Мой отзыв и так был восторженным. — Мне не нужно «восторженно». Мне нужно божественно. — Блэк наклонилась вперёд, яркий свет кухни блеснул в её темнеющих обсидиановых глазах. — Я хочу, чтобы ты захлёбывалась восторгом, вещала об этом на улицах, как о самом Апокалипсисе. С каждым кусочком ты должна узреть лик самой Святой Богини. Ты должна стоять у моих ног, умоляя о крошке, как собака, при каждом приёме пищи. Гермиона моргнула. — …Мы всё ещё говорим о еде? Беллатрикс усмехнулась, её взгляд задержался на губах Гермионы, прежде чем она изящными пальцами с французским маникюром подхватила блинчик. — Это ещё предстоит выяснить. А теперь открой рот. Гермиона поморщилась, вжимаясь затылком в спинку стула. — Ты серьёзно? Ты правда собираешься кормить меня? — Разумеется, дорогуша. Кто-то ведь должен проследить, чтобы ты по глупости не стала есть икру металлической ложкой. — Это безумие. Беллатрикс оскалилась — как более одичавшая версия Марты Стюарт непосредственно перед тем, как заняться инсайдерской торговлей. И, как ни странно, это показалось Гермионе обнадёживающим: по крайней мере, она в руках профессионала. — Нет. Это ужин. Без дальнейших церемоний брюнетка поднесла еду к её губам. Гермиона открыла рот — чисто по инстинкту — и почувствовала, как блинчик ложится на язык. Под внимательным, сверкающим взглядом она начала жевать. Чёрт побери. Это было божественно. Но потребуется нечто большее, чем быть заложницей на кухне сумасшедшей женщины, чтобы она это признала. Нарочито сохраняя бесстрастное выражение лица, Гермиона проглотила. — В блинчике можно было бы чуть меньше соли. Воодушевлённый взгляд Беллатрикс потух — как у Полы Дин, когда ей сообщили, что использовать расовые оскорбления всё же неуместно. Она выпрямилась и принялась расхаживать, заходя Гермионе за спину и прикусывая губу. — Слишком много соли? Мне такого ещё не говорили, — пробормотала она, затем прочистила горло. — Неважно, перейдём к следующему блюду. Живот Гермионы предательски заурчал, и она искренне надеялась, что Беллатрикс этого не услышала. Этой женщине меньше всего нужен был повод для ещё большего самомнения. Позади раздалось шипение масла на раскалённой сковороде, и густой аромат мяса защекотал ей нос. — Что это? — Гермиона наклонила голову, пытаясь распознать знакомый запах. — Утка? — Фуа-гра. Не переживай, добыто этично. — Пауза. — Скорее всего. С моим поставщиком никогда не знаешь. Гермиона фыркнула. — Вы не производите впечатление человека, которого обычно сильно мучают этика и мораль. Беллатрикс презрительно фыркнула. — Ты ранишь меня, дорогуша. — Я буквально привязана к стулу на вашей кухне. — Ты говоришь так, будто я не кормлю тебя бесплатно ужином уровня «Мишлен». Шипение на сковороде усилилось. Гермиона заёрзала в верёвках, слегка вытягивая шею в попытке хоть что-то разглядеть, но безуспешно. Металл и стекло звякнули, и в воздухе появился резкий фруктовый аромат — апельсин? Её желудок заурчал громче. Вскоре перед ней поставили ещё одну чёрную тарелку — с такой же комично маленькой порцией, но рот у Гермионы наполнился слюной мгновенно. — Обжаренная фуа-гра на поджаренной бриоши с ломтиком карамелизированного апельсина, — промурлыкала Беллатрикс. — И немного листьев маш-салата сверху — вдруг ты переживаешь, что сегодня вечером недополучаешь овощей. Взгляд Гермионы приковался к золотистому апельсину и хрустящей, нежной печени. Она облизнула губы, не успев себя остановить. — Удивительно, что вы не воспользовались горелкой. Улыбка Беллатрикс стала шире. — Я берегу силы для тебя, дорогуша. Это всего лишь второе блюдо. Не хочу достигнуть пика слишком рано. Подойдя к винному холодильнику, Блэк достала охлаждённую половинную бутылку сотерна. С изящным жестом она откупорила её, налила золотистое вино в запотевший бокал и подняла к свету, любуясь густым янтарным отблеском, прежде чем покрутить жидкость. Лишь тогда Гермиона заметила выглядывающий из-под рукава кителя фрагмент чёрной татуировки на предплечье. — Разве можно не любить хороший сотерн? — Беллатрикс закрыла глаза, вдыхая аромат с края бокала. — Сладкий бордо, но при этом освежающий. Сложный в производстве — виноград заражён редким, но восхитительным грибком Botrytis cinerea. Французы очаровательно называют это «благородной гнилью». Она сделала медленный глоток, оставив на ободке алый след помады, и вздохнула, переводя тёмный взгляд обратно на Гермиону. — Разве это не поразительно, дорогуша? Плод, гниющий на грани распада, может стать чем-то изысканным. Гермиона скривила верхнюю губу, несмотря на сладковатый аромат, доносившийся до неё. — Это отвратительно. Брюнетка просияла. — Это роскошь. Тьма лишь усиливает привязанность сердца, в конце концов. Прежде чем Гермиона успела поправить её по поводу искажённой фразы, Беллатрикс поставила бокал рядом с тарелкой. Но Гермиона не могла отвести взгляд от следа помады на стекле. Почему-то это казалось интимнее, чем верёвки. Беллатрикс взяла металлические вилку и нож. Свет блеснул на них, когда она аккуратно разрезала фуа-гра и бриошь пополам. — Съешь половину, прежде чем сделать глоток вина. — Она подцепила кусочек вилкой и поднесла к губам Гермионы. — Я хочу, чтобы ты прочувствовала вкус. Светлые глаза Гермионы на мгновение встретились с тёмными, затем опустились к еде. Она наклонилась вперёд и приняла кусочек в рот. Фуа-гра была жирной и насыщенной, но кисло-сладость апельсина уравновешивала её, а мягкость бриоши связывала всё в идеальную гармонию. Затем Беллатрикс подняла бокал — почти как причастную чашу — побуждая её сделать глоток. И новый взрыв вкуса накрыл её: мёд и абрикос усиливали цитрусовые ноты, переплетаясь в поистине возвышенном сочетании. Из горла Гермионы невольно вырвался тихий стон. Чёрт. Беллатрикс усмехнулась, вращая вилку между пальцами. — Ну? Пальцы на ногах Гермионы поджались, пока она медленно жевала, почти желая, чтобы свела судорога — лишь бы отвлечься от этой симфонии во рту. Она заставила лицо снова стать бесстрастным. — Неплохо. Апельсин нарезан чуть толстовато. Челюсть Беллатрикс напряглась, вилка замерла у её лица. — Чуть толстовато? — Глаза дёрнулись, ноздри раздулись. — Начинаю думать, что толстовата здесь ты. Металлическая вилка резко звякнула о керамическую тарелку. Гермиона не вздрогнула. — О, я не знала, что следующей подачей будет истерика. Блэк закатила глаза и собрала тарелку, приборы и бокал. — Ты считаешь это истерикой? Любопытно, как ты назовёшь то, когда я начну метать ножи и читать лекции своей кухне по-французски. Глаза Гермионы сузились, но она промолчала. Вместо этого она внимательно наблюдала, как Беллатрикс бросает посуду в раковину и ставит наполовину полный бокал на столешницу рядом. Алый след помады теперь был обращён к ней — почти вызывающе. Беллатрикс снова переместилась за её спину. Гермиона вытянула шею, пытаясь подсмотреть, но снова безуспешно. Она услышала, как открывается духовка, почувствовала волну жара на коже, а затем уловила лёгкие ноты лимона и масла. Когда Беллатрикс вновь появилась перед ней, на её поварском кителе недоставало нескольких пуговиц — и внимание её гостьи оказалось приковано уже не только к еде. Гермиона тут же опустила взгляд на соблазнительную линию декольте, бесстыдно выставленную напоказ. Из-под белого кителя выглядывало чёрное кружево бюстгальтера, но она едва могла сосредоточиться на чём-то, кроме гладкой линии и резкого изгиба обнажённой ключицы брюнетки. С насмешливой ухмылкой Беллатрикс поставила перед Гермионой чёрную керамическую тарелку, затем снова обошла её со спины, оставив единственным возможным объектом внимания свёрток из пергамента в центре тарелки. — Salmon en papillote, — промурлыкала Беллатрикс ей на ухо. Гермиона вздрогнула, дёрнувшись в верёвках, и залилась краской под низким грудным смешком. — Дикий атлантический лосось с ломтиками лимона Мейера и тонко нарезанным фенхелем. Всё приготовлено в собственном соку и масле — буквально пропитано ими. Поверь, дорогуша, тебе понравится. Тёплое дыхание у её уха и щекочущее прикосновение кудрей к щеке сладко отозвались внизу живота. Гермиона поёрзала на стуле, безуспешно пытаясь скрыть, как её бёдра невольно сжались. — Звучит как блюдо, которое готовит своей семье типичная пригородная мамочка футболиста. Беллатрикс наклонилась ближе, тёмно рассмеявшись у самого уха. — Ни одна пригородная мамочка не может предложить тебе того, что могу я, дорогуша. Быстрым, почти бесшумным движением она выхватила маленький нож и лёгким взмахом разрезала пергамент. Белый пар вырвался наружу, наполняя воздух ароматами лимона, рыбы и трав. Желудок Гермионы снова заурчал, и даже не видя лица Беллатрикс, она почти слышала её ухмылку. — Начнём? Хозяйка обошла шатенку спереди, поставив рядом охлаждённую бутылку белого вина. Кончиком ножа она аккуратно раскрыла пергамент до конца, обнажив нежно-розовое, слоистое филе под мягкими кружочками лимона на подушке из фенхеля. Гермиона сглотнула скопившуюся слюну. — Шабли-шардоне прекрасно подходит к этому. Вкус подчёркивает рыбу, не перебивая её. — старшая налила светло-золотистое вино в новый бокал. — Лосось приготовлен на пике — буквально на грани готовности. Я дважды проверила внутреннюю температуру специально для тебя. — О, чудесно, — сухо ответила Гермиона. — Это было моим главным страхом на сегодня. Звонок в санэпидемстанцию из-за сырого лосося. Беллатрикс усмехнулась, подцепляя на вилку кусочек дымящегося филе. — Я беспокоюсь о тебе, дорогуша. В конце концов, не каждый день я подаю ужин своему любимому критику. Женщина поднесла вилку к уже приоткрытому рту Гермионы, и та приняла кусочек прежде, чем разум успел осмыслить слова. И, конечно, это снова было божественно. Шёлковистая рыба, яркий лимон, едва уловимая землистая сладость фенхеля — всё это идеально сочеталось с минеральной кислотностью белого вина. Гермиона проглотила, провела кончиком языка по губам и изо всех сил попыталась выглядеть скучающей. — Вы невыносимы. — И всё же ты здесь. Привязана к стулу, с открытым ртом и умаляющая добавки. Гермиона прищурилась. — Я никогда не умоляла. Беллатрикс склонила голову, губы изогнулись, глаза блеснули. — Зато ты стонала, дорогуша. Для меня это одно и то же. Чёрт возьми, правда? Повисла тишина. Гермиона сжала челюсти, упрямо глядя куда угодно, только не на знающую усмешку на алых губах Беллатрикс. — Переходим к основному блюду, — непринуждённо произнесла та, снова убирая тарелки. Большая часть лосося осталась нетронутой. Гермиона прикусила щёку изнутри, чтобы не издать жалобный звук, когда Беллатрикс соскребла рыбу в мусор. Блэк это заметила и ухмыльнулась. — Не переживай, дорогуша. Я не отпускаю гостей голодными. И тебе понравится то, что дальше. Это именно то, что тебе нужно. — Да? — выдохнула Гермиона, затем прокашлялась. — И что же это? — Duck à l’orange. — Чисто выскобленная тарелка со звоном отправилась в раковину. — Небольшой отсыл к закуске. Думаю, тебе понравится сюжетная вкусовая арка. К тому же нужно было что-то сделать с уткой после того, как я вырезала печень. — Как предусмотрительно, — пробормотала Гермиона. Позади снова зазвенела посуда, тихо скрипнула дверца духовки. Её окутала новая волна тепла, но куда сильнее было то фантомное тепло, поднимавшееся вдоль позвоночника. — Всё ради того, чтобы побаловать гостей. Гермиона фыркнула. Беллатрикс ничего не ответила, но она знала — та улыбается. Раздались быстрые удары ножа и громкое шипение жира на сковороде. Богатый, маслянистый аромат утки наполнил пространство, под ним проступали терпкие цитрусовые ноты. Желудок Гермионы снова предательски заурчал. Щёлкнула плита, послышался скрежет керамики о металл и влажный плеск соуса. Когда каблуки Беллатрикс уверенно зацокали по полу, Гермиона выпрямилась, вытягивая шею в ожидании. Когда тарелка появилась в поле зрения, взгляд Гермионы сначала упал на хрустящую, нарезанную утиную грудку под светло-коричневым апельсиновым соусом, но затем поднялся выше. Ещё одна пуговица на кителе отсутствовала, полы нарочно раздвинуты, подчёркивая кружевной чёрный бюстгальтер. Слюна во рту мгновенно пересохла. — Вы раздеваетесь между подачами? Беллатрикс сверкнула зубами. — На кухне жарко, дорогуша. С тем же тщетным усердием, с каким участник Nailed It пытается спасти катастрофический торт, Гермиона старалась не пялиться, пока Беллатрикс ставила новый бокал и открывала бутылку красного вина. Это лишь замедлило её движения: она медленно налила вино, слегка прокатив горлышко по краю бокала, прежде чем отставить бутылку. — Красное из Кот-дю-Рон. — Она покрутила бокал, разглядывая насыщенный цвет на свету. — Прекрасный купаж. Гренаш и Сира — к богатству утки, Мурведр — к сладости карамелизированного соуса. Вкус соединяется и остаётся. Так и манит к новому глотку. Она отпила, вино сделало её губы ещё темнее. Поймав голодный взгляд Гермионы, Беллатрикс едва заметно улыбнулась. Она поставила бокал с отпечатком помады рядом с тарелкой, пальцы задержались, поправляя её. Указательный палец задел апельсиновый соус, размазав его по краю. Вместо того чтобы вытереть, Беллатрикс встретилась взглядом с Гермионой и медленно подняла палец к губам. Язык намерено медленно слизнул соус, не отрывая взгляда. Когда она заметила, как Гермиона ёрзает, тихо рассмеялась и втянула палец с громким щелчком. Пальцы Гермионы дёрнулись и сжались в кулаки. — Это непристойно. — Благодарю. — Беллатрикс взяла нож и вилку, разрезая тёплое мясо. — Утиные грудки, томлённые в собственном жире, с лёгким намёком на кайенский перец. Сами по себе смелые, но апельсиновая редукция — вот где всё начинает петь. Апельсиновый ликёр, мармелад и чуть-чуть хереса. Идеально сочетается с птицей. Как раз для такого утончённого вкуса, как у тебя. Она наклонилась ближе, поднося кусочек к её губам. — Ты так сладко стонала от лосося. Дай мне услышать, как ты вскрикнешь от этой утки. — Тёмные глаза блеснули. — А теперь открой рот, дорогуша. Будто у Гермионы был выбор. Будто внутри неё не пылал огонь ярче, чем принты на рубашках Гая Фиери. Огонь, которому она не могла сопротивляться. Её рот открылся — и она подалась вперёд, соскребая зубами мясо с вилки. Утка была хрустящей и сочной, соус — терпко-сладким, вкус усиливался с каждым движением челюсти. И, конечно, это было невероятно хорошо. Веки Грейнджер дрогнули, когда она тщетно пыталась держать себя в руках. Когда Беллатрикс поднесла к её губам бокал, она не колебалась. Кот-дю-Рон прокатился по языку, углубляя и усиливая всё до предела. Ногти впились в ладони. Она сделала долгий, ровный вдох, проглотила и встретила самодовольный взгляд Беллатрикс. — Утка немного суховата. Вместо гнева Беллатрикс запрокинула голову и расхохоталась. — Правда, птенчик? А по тебе не скажешь. Минуту назад ты звучала совсем не сухо. Щёки Гермионы вспыхнули алым, и она опустила голову. Пальцы на ногах поджались, бёдра невольно сжались под столом, но она упрямо не подняла взгляда, когда Беллатрикс поднесла к её губам ещё одну вилку. — Уже всё? — сладко спросила Беллатрикс. — Не беда. У нас впереди ещё два блюда. Посуда звякнула, когда её убрали. Нож с громким скрежетом соскрёб соус с тарелки, и Гермиона вздрогнула, услышав глухой удар утиного мяса о дно мусорного ведра. Вероятно, лучший ужин во всей Европе теперь гнил рядом с луковой шелухой — выброшенный потому, что её собственная сексуальность превратила её, как выразился бы Гордон Рамзи, в «чёртов идиотский сэндвич». Гермиона молчала — скорее по необходимости, чем из упрямства. Во рту пересохло, бёдра были плотно сжаты, мысли путались и становились всё менее приличными для пленницы по отношению к своей похитительнице. Запястья ныли от того, как она тянула за верёвки — то ли пытаясь освободиться… то ли нет. Тишина больше не казалась пустой. Она пульсировала. Беллатрикс лишь негромко напевала — что-то низкое, томное. Возможно, французскую мелодию, которую Гермиона раньше не знала, но теперь уже никогда не забудет. К счастью, ждать долго не пришлось. И дело было уже не в урчащем желудке. На этот раз Беллатрикс принесла не чёрную тарелку, а тёмную деревянную доску для закусок, уставленную сырами и фруктами. Толстые клинья бри, пушистые серо-зелёные куски голубого сыра, округлые шарики козьего сыра, перемешанные с клюквой и черникой. Рядом веерами лежали ломтики яблок, сушёный инжир, янтарные соты с мёдом и солёный миндаль. Гермиона не сомневалась, что всё это импортировано, и, возможно, изучила бы внимательнее, если бы её не отвлекло нечто куда более притягательное. Блэк облокотилась на стол прямо перед ней. Белый китель был полностью расстёгнут и распахнут, открывая кружевной бюстгальтер и гладкую бледную линию живота. Настоящее визуальное пиршество, которое Гермиона не заказывала — и не могла бы вернуть, даже если бы захотела. А хотела ли? Грейнджер сглотнула, хотя во рту почти не было слюны. Нижняя губа оказалась зажата между зубами, когда она поёрзала на стуле, вцепившись в подлокотники. Ногти впились в дерево — единственное, что удерживало её от окончательной потери контроля. Чёрные, как оникс, глаза медленно скользнули по ней, прежде чем Беллатрикс перевела взгляд на сырную доску. Пальцы неторопливо перебирали кусочки, пока она не выбрала идеальный. Длинными ухоженными ногтями она отломила мягкий кусочек бри, согревая его прикосновением, затем обмакнула край в густой золотистый мёд и подняла перед собой. — Знаешь, почему сыр подают после основного блюда? — спросила Беллатрикс, не отводя взгляда. — Это очищает рецепторы. Обнуляет чувства и подготавливает их к финальному блюду. Иначе он может оказаться слишком сильным. Гермиона знала, что это не так. Для этого подают салат. Тот самый, который Беллатрикс проигнорировала ради доски с сырами. Но когда та протянула ей липкий, капающий мёдом кусочек бри, Гермиона уже не думала об этом. Её взгляд метнулся от кусочка сыра к Беллатрикс и обратно, следя, как мёд блестяще стекает по бледным пальцам. — Открой ротик, — прошептала Беллатрикс хрипло, её глаза потемнели. Гермиона подчинилась. Наклонилась вперёд, приоткрыв губы, когда кусочек сыра коснулся её языка. Капля мёда зацепилась за нижнюю губу и скатилась к подбородку. Язык поспешил за вкусом — сладко-солёным, тёплым, смешивающимся с уже насыщенными оттенками. Дыхание сбилось, когда Беллатрикс отдёрнула пальцы. Гермиона попыталась потянуться за ними, но верёвки не позволили. Беллатрикс лишь усмехнулась. Затем потянулась вперёд — не салфеткой и не теми же пальцами, а большим пальцем. Она медленно провела им по подбородку Гермионы, собирая мёд, игнорируя дрожащую губу. Потом, с тёмным, голодным взглядом, поднесла палец к своим губам. Не сводя глаз с Гермионы, женщина взяла его между зубами и медленно слизнула мёд. Из горла Гермионы вырвался высокий, сорванный всхлип, за которым последовал низкий стон. Ногти болезненно врезались в подлокотник, оставляя полумесяцы на дереве, пальцы на ногах свело почти судорогой — но всё это терялось на фоне оглушительного пульса в висках и жара, разливающегося внизу живота. Беллатрикс наклонилась ближе — так, что Гермиона почувствовала её дыхание и прикосновение кудрей к лицу. — Ты дрожишь, птенчик. Гермиона даже не нашла слов, чтобы отрицать. Да и не хотела. Беллатрикс чуть склонила голову. — Почему? Зрачки Гермионы расширились, дыхание стало неровным. Она облизнула губы и тихо всхлипнула. Она надеялась, что этого будет достаточно. По улыбке Беллатрикс она знала, что так и будет. — Думаю, ты готова к финальному блюду. Гермиона едва успела моргнуть, как Блэк уже оказалась на ней. Крепкие ладони легли ей на плечи, прижимая к спинке стула. Затем Беллатрикс подняла одну ногу, потом другую, нависая всё ближе, протискивая колено в узкое пространство между бедром Гермионы и подлокотником, затем второе. Стул заскрипел под добавившимся весом, словно старый алтарь под свежей жертвой, но Гермионе было почти всё равно. Не тогда, когда жар этой женщины и её дымный запах заполнили лёгкие и мысли. Ногти Грейнджер глубже впились в дерево подлокотника, грозя сломаться, когда соблазнительный чёрный кружевной бюстгальтер с оборками оказался на уровне её глаз, всего в нескольких дюймах. Стоило лишь наклониться вперёд — и можно было коснуться губами тонкой ткани, почувствовать под ней гладкую, молочно-бледную кожу. От одной мысли её горло судорожно дрогнуло. Но затем Беллатрикс опустилась ниже, прижимаясь бёдрами к её напряжённо сведённым ногам. Между ними всё ещё были слои ткани, но Гермиона знала, что уже насквозь промокла, и по жару, исходившему от Беллатрикс, по тому, как она медленно покачивала бёдрами, она понимала — не одна. Боже, больше всего на свете ей хотелось обхватить руками бёдра этой шеф-повара, притянуть ближе, довести до быстрого, грешного разряда прямо у себя на коленях, а потом удержать и повторить всё заново. Запястья девушки дёрнулись в верёвках, сухожилия проступили от напряжения, и из груди вырвался сдавленный стон. Беллатрикс лишь тихо рассмеялась. Тёплые подушечки её пальцев скользнули по пылающим щекам Гермионы, вниз по шее. Острый ноготь прочертил линию обратно вверх, по чувствительной коже под подбородком, приподнимая её лицо лёгким толчком, чтобы наконец встретиться с её тлеющим взглядом. — Я же говорила, птенчик, — она наклонила голову, приближаясь, и горячее дыхание коснулось губ Гермионы. — Я не позволю никому покинуть мою кухню голодным. И наконец она прижалась к её губам. Поцелуй был отчаянным и беспорядочным. Губы быстро раскрылись, языки скользнули навстречу друг другу, пальцы Беллатрикс крепче вплелись в волосы Гермионы, притягивая ближе, словно она наконец приступила к блюду, которым дразнила её часами. Зубы сталкивались, дыхание смешивалось, ногти впивались в кожу головы, удерживая её на месте. Чёрт, Гермионе было мало. Глухой, низкий стон вырвался из её груди, когда она выгнулась навстречу, отчаянно желая большего. Во вкусе Блэк всё ещё ощущалась землистая терпкость Côtes du Rhône, резкость апельсинового соуса и сладость мёда, но под ними скрывалось нечто иное — тёмное, соблазнительное, почти опасное, сливающееся в изысканное, почти запретное сочетание. Когда Гермиона толкнулась навстречу в отчаянном всхлипе, Беллатрикс с готовностью ответила тем же. Её зубы прихватили нижнюю губу шатенки, достаточно сильно, чтобы та судорожно втянула воздух. С тихим смешком женщина медленно качнулась вперёд, сокращая расстояние с каждым прерывистым вдохом под собой. — Чёрт, птенчик, — прохрипела она, проводя языком вдоль линии челюсти Гермионы, а пальцы уже торопливо расстёгивали пуговицы её блузки. — Если бы я не связала тебя, ты бы уже лежала на этом столе. Бёдра Грейнджер дёрнулись вверх, несмотря на тесноту, жаждая большего. Беллатрикс лишь усмехнулась, покрывая поцелуями и лёгкими укусами её шею, находя чувствительные места, оставляя следы на коже. Весь вечер Блэк кормила Гермиону. И теперь Гермиона была более чем готова вернуть услугу. Беллатрикс медленно продолжала расстёгивать её рубашку, ладони скользнули по груди, задевая белый хлопок под ней. Из горла Гермионы вырвался хриплый стон, бёдра вновь дёрнулись в поиске трения. Улыбка Беллатрикс стала шире, когда она вновь прикусила кожу, закрепляя уже оставленный след, словно помечая своё блюдо перед тем, как по-настоящему приступить к нему. Затем она чуть отстранилась, её тёмные глаза лениво скользнули по раскрасневшемуся лицу Гермионы, вздымающейся груди и смятой блузке, любуясь результатом. Когда Гермиона подалась вперёд, пытаясь снова поймать её губы, Беллатрикс откинулась назад, чуть вне досягаемости, с ещё более лукавой улыбкой. — Ай-ай-ай, — она выгнула шею, наслаждаясь видом, пальцы скользнули вдоль шеи Гермионы. — Нам сначала нужно кое-что обсудить. — Я напечатаю опровержение, клянусь, — выдохнула кареглазая, голос дрожал. Беллатрикс оскалилась, демонстрируя острые зубы. — Ты уверена, птенчик? Не хотелось бы, чтобы ты делала то, чего на самом деле не хочешь. — Да, да, пожалуйста! — Гермиона отчаянно дёрнула руками, верёвки больно впились в покрасневшие запястья. Беллатрикс задумчиво склонила голову. — Но ты ведь назвала мои блины пересоленными, если не ошибаюсь. Гермиона стиснула зубы. — Я солгала. С притворным вздохом Беллатрикс отдёрнула руки, и шея Гермионы тут же ощутила холод и напряжение. — Я не люблю лгунов. — Прости… — простонала Гермиона, уже почти на грани слёз. — Прости. Я больше так не буду, клянусь. Пожалуйста… пожалуйста, просто прикоснись ко мне. — Хммм. — Беллатрикс задумчиво постучала пальцем по подбородку, затем вздохнула. — Ну, раз уж ты так красиво умоляешь… Её руки скользнули к краям поварского кителя. Она распахнула его шире, затем скинула с плеч, позволив белой ткани упасть к ногам. Материя шуршала по голени Гермионы, оседая у ступней, и Беллатрикс осталась топлес — лишь в том греховно-чёрном бюстгальтере, едва прикрывающем напряжённые соски. Глаза Гермионы расширились, зрачки потемнели, дыхание сбилось, когда она жадно впитывала вид обнажённой бледной кожи. Новая волна жара прокатилась по телу, и она беспокойно заёрзала под брюнеткой. Усмехнувшись, та вновь наклонилась ближе, открывая татуировку на предплечье — крупный чёрный нож для чистки, занесённый для удара. У Гермионы пересохло во рту от внезапного желания провести по нему языком, несмотря на то, что это была лишь краска, она почти надеялась, что он достаточно острый, чтобы резать. — Итак… — промурлыкала Беллатрикс, снова устраиваясь бёдрами в мучительно медленном движении на её коленях. — На чём мы остановились? Губы Грейнджер рванулись к её губам — отчаянно, жадно. Блэкс готовностью ответила. Её ногти властно сомкнулись на челюсти Гермионы, удерживая её, пока язык скользил внутрь, задавая ритм и наслаждаясь вкусом. Другая рука опустилась ниже, продолжая расстёгивать пуговицы блузки… а затем ещё ниже. Длинные тонкие пальцы коснулись верхней застёжки её брюк, и из груди Гермионы вырвался хриплый, неприлично громкий стон. Ей уже было всё равно, с чего это началось. Главное — чтобы это не остановилось. Но в этот момент кухонная дверь со скрипом открылась. Гермиона замерла. Беллатрикс оторвалась с глухим рычащим ругательством. — Какого чёрта вам нужно в такой час?! Её тело по-прежнему прижималось к Гермионе, ладонь зависла всего в нескольких сантиметрах от пылающего живота. Каблуки чётко простучали по плитке. В проёме появилась высокая светловолосая женщина с холодным, недовольным выражением лица. Её ледяные зелёные глаза скользнули по двум раскрасневшимся фигурам, размазанной помаде и груде почти нетронутого дорогого сыра. Она смотрела на это с тем же безразличным неодобрением, с каким строгий судья смотрит на провалившееся задание. — Нарцисса, — процедила Беллатрикс, челюсть заметно дёрнулась. — Я не ожидала тебя сегодня. Блондинка фыркнула. — Очевидно. — Белла там, Цисси? — раздался голос из-за её спины. — Она сказала, почему не отвечает на наши сообщения? …О. К блондинке присоединилась ещё одна женщина — брюнетка. Её глаза медленно расширились от ужаса. Гермиона попыталась спрятаться за телом Беллатрикс, но острые ногти впились в её бедро, останавливая движение. Нарцисса скрестила руки. — Похоже, у нашей старшей сестры были планы без нас, Энди. — Убирайтесь, — сквозь зубы произнесла Беллатрикс. Нарцисса покачала головой. — Я знала, что ты слишком легко переживаешь развод с Родольфусом. — Она вчера швырнула нож в мою дочь, — фыркнула Энди, наконец отведя взгляд. Гермиона напряглась, но Беллатрикс лишь закатила глаза. — Это был всего лишь нож для хлеба, — пробормотала она. — Зазубренное лезвие всё равно остаётся лезвием, — протянула Нарцисса. — Особенно на переполненной кухне. — Тогда ей не стоило позволять баранине подгореть, — огрызнулась Беллатрикс, затем рявкнула: — А теперь проваливайте с моей кухни. Зелёные глаза Нарциссы задержались на Гермионе так тяжело, что та почти перестала дышать. Наконец блондинка покачала головой. — Я никогда не пойму лесбиянок и их прелюдии. — Ты же вышла замуж за Люциуса. Принцип, думаю, похожий, — пожала плечами Энди, подталкивая её к двери. — Пойдём. И будем надеяться, что санитарный инспектор об этом не узнает. Дверь закрылась с щелчком, снова оставляя их наедине. Гермиона всё ещё тяжело дышала. Запястья горели от верёвок, но она едва это замечала — всё её внимание было приковано к Беллатрикс, которая снова опустилась к ней на колени, глядя тёмным, голодным, почти ласковым взглядом. — Итак, — промурлыкала она, заправляя выбившийся локон за ухо Гермионы, — ты готова закончить своё финальное блюдо? Думаю, тарелка будет вылизана до блеска. Гермиона сглотнула. На мгновение она подумала попросить развязать её — чтобы иметь возможность наслаждаться в своём темпе. Но затем вспомнила, с кем имеет дело. Беллатрикс Блэк была шеф-поваром не просто так. Она подбирала вкусы и порядок подачи намеренно — ради максимального эффекта. Она никогда не позволила бы блюду диктовать ужин. Она вспомнила её слова о том, что с каждым укусом хочет показать лик самой Богини. Глядя на женщину с дикими кудрями, чёрными глазами и хищной ухмылкой, Гермиона понимала, что это удалось. Она поспешно кивнула, заливаясь румянцем от тихого смешка Беллатрикс, прежде чем их губы вновь соединились, возвращая их в жар, который только усиливался. Беллатрикс обещала божественность. И Гермиона вкусила её. Спустя несколько часов, пережив множество вспышек вкусов и ощущений, Гермиона решила, что это было, без сомнения, лучшее первое свидание в её жизни.