Синдром Цумики

«Я не могу выкинуть её из головы уже какую неделю подряд». Ах, нет. Начать нужно не с этого. Меня...Зовут Микан Цумики. И я уже несколько месяцев помогаю медсестре Академии с работой в медпункте. Впрочем. Это давно перестало быть помощью. Я просто бесплатно выполняю чужие обязанности. «Микан, милая, это отличный способ проявить свой талант, ещё и принести пользу всей Академии!» - кажется, так она говорила. Но со временем помощь с уборкой перед закрытием или сортировкой лекарств превратилось в то, что я просто всё свободное от учебы время торчу в медкабинете до самого вечера. Пациентов у меня почти нет. Всё-таки школа — не то место, где так уж часто бывают какие-то травмы. Обычно ко мне заходят только посмеяться. Например, «случайно» уронить стеклянный пузырёк со спиртом, а потом ещё и сказать издевательское «ну, можешь вылизать пятно своим шлюшьим языком». Я стараюсь закрывать на всё это глаза. Стараюсь не вспоминать то, как медсестра приходила в кабинет пьяная (хотя на рабочем месте строго запрещено выпивать), а мне приходилось умолять её пойти отдохнуть и оставить все поручения мне. Кажется, правила Академии действуют только на учеников, но не на персонал. И я всё равно заставляю себя смириться с этим. По крайней мере...В медпункте мне спокойно. Я чувствую себя в безопасности в окружении многочисленных таблеток, стерильных шприцов, приятно пахнущих свежих пластырей и бинтов. Они всегда молчат. Они не осуждают меня ни за что. Они хорошие слушатели. «Ты сумасшедшая, Цумики» - сказал бы кто угодно. И я соглашусь с этим. Я действительно больна, пусть и не физически. Так вот...Я упоминала, что заходят ко мне лишь ради того, чтобы снова унизить. Я соврала. У меня есть ещё один постоянный пациент. Она — странная. Она — не такая, как все. И этим она меня привлекает. А ещё...Она единственная, кто относится ко мне хорошо. Она не видит во мне посмешище. И каждый раз, когда она заходит, я не верю, что это не сон. Дверь медпункта открывается после громкого стука, ждать ответа на который она не стала. По её шагам, по этому удару кулаком об дверь я сразу понимаю, что это именно она. - З-здравствуй. — мой голос снова предательски дрогнул, когда я попыталась поздороваться. Дура. Мямля. Плакса. Так бы охарактеризовали бы меня все. Но не она. В её розовых глазах я не вижу осуждения. Лишь задорный блеск, не свойственный людям, у которых правда что-то болит. - Приве-ет! — её звонкий, в противовес моему тихому, голос разносится по всему помещению и эхом отдаётся от белоснежных стен. Она как обычно проходит и садится на кушетку рядом со мной, потом стягивает с колена кислотно-голубой рваный чулок. — Слушай, я, кажется, разбила коленку на физкультуре...Не могла бы ты посмотреть? Я смотрю. И вижу лишь лёгкое покраснение. Словно она сама себе натёрла колено чем-то вроде наждачной бумаги. Но я молчу. Не возражаю. Лишь молча беру перекись, ватный диск и начинаю обрабатывать её полностью целую коленку, глубоко вздыхая. Ох, Ибуки. Что же у тебя на уме? Почему ты приходишь каждый раз? Зачем пытаешься сделать вид, что тебе нужна моя помощь? Но я всегда подыгрываю тебе в этой странной игре. Я обрабатываю ватным диском твою несуществующую ссадину и даже легонько дую на кожу, «чтобы тебе не так сильно щипало». Потом достаю из шкафчика пластырь. Какой-то глупый детский пластырь с изображением сердечек и звёздочек...Чем думала администрация Академии, когда покупала именно такие пластыри? Но весёлой и беззаботной Ибуки это даже подходит. Я наклеиваю на её ногу этот чёртов пластырь. И всё ещё молчу. Я молчу каждый раз. А она видимо, ждёт, когда я всё-таки заговорю. Но как я могу это сделать, если каждый раз, когда я открывала рот, я становилась объектом издевательств и унижений? Я кусаю свою нижнюю губу, кусаю чуть ли не до крови, лишь бы не сказать лишнего. Лишь бы не отпугнуть её. Лишь бы не разрушать этот волшебный момент, когда я могу почувствовать себя в безопасности. - Что-нибудь ещё беспокоит? — фраза вырвалась у меня изо рта сама собой. Боже, я такая дура! Эти слова не звучат как простая забота о пациенте. Я просто умоляю её, чтобы она осталась подольше. Чтобы дала залечить свои несуществующие раны. Чтобы я могла прикоснуться к ней и не получить в ответ болезненную пощёчину или оскорбление… - М-м… - она задумывается. Смотрит в потолок, как ребёнок, который фантазирует о чём-то. Пытается придумать себе ещё какую-нибудь болячку. А моё сердце колотится раза в три сильнее. И в гнетущей тишине комнаты это наверняка отлично слышно. - Ты не могла бы измерить мне пульс? — наконец, выдаёт она. — Мне кажется, у меня трихи...таха...эм… Я невольно улыбаюсь от её смешной попытки выговорить сложное слово. Тахикардия, Ибуки. У меня она тоже появляется каждый раз, когда ты приходишь. Хотя у меня никогда не было проблем с сердцем. А ещё у меня развивается какой-то странный синдром, название которому я не могу придумать. Не знаю ни одной болезни, симптомы которой включали бы в себя такое отчаянное желание сделать что угодно, чтобы ещё хотя бы пару минут побыть с ней. Я кладу руку на её запястье. Нащупываю нужный сосуд. И замираю, слушая ритм её сердца. Такой же бешеный и хаотичный, как она сама. Это бы не простой медицинский осмотр. Это было что-то большее. Я держала её запястье не как медсестра пациентке, а как… Смущение берёт верх, и я убираю руку. Моё лицо заливается краской, а глаза — слезами. Но это уже не те слёзы, какие были раньше. Я шепчу тихое «прости». Она наверняка услышала это, но предпочла промолчать. - Я...Я думаю, с тобой всё в порядке, тебе просто нужно...Эм...Больше отдыхать. — сказать эти слова было невыносимо сложно. Словно они комком застряли у меня в горле. Раз она в порядке, значит, на сегодня нам нужно прощаться. Она тоже понимает это. И розовые глаза заметно тускнеют. Она не хочет уходить. И я тоже не хочу, чтобы она уходила. Но она всё равно встаёт, благодарит меня за уделённое время и быстро скрывается за тяжёлой дверью кабинета. Но я знаю, что завтра она снова придёт. И я знаю, что сегодня мы с ней продвинулись совсем немного, но всё же дальше.