Потоки ветра

Чонгук люто ненавидел ноябрь. И не только за сырость и холод — это было неприятно, но не главное. А особенно ненавидел за то, что тот уже во второй раз отнимал у него самое дорогое. Он стоял и смотрел на груду железа, всего несколько минут назад ещё бывшей его малышкой БМВ. Прекрасной, новенькой, сверкающей на солнце, невъебенной, быстрой… Он мог перечислять и перечислять, признаваясь в любви к уже невозвратно потерянному. Она была его любовью, смыслом жизни, единственной радостью, а какой-то кретин въехал со всей дури и разбил!!! Уничтожил совершенство линий, превратив их в груду металла. У Чонгука сжались кулаки и зачесались аж до зуда. Он чувствовал, как ярость сменяет шок, и желание разбить наглую рожу дебила, не умеющего водить, поднимается из самой глубины души. Но бить было некого: смельчака, въехавшего в него, утащили в скорую без сознания, и видит Бог, лучше бы тому не выжить, а то придётся ездить дальше исключительно на инвалидной коляске! О себе парень не думал. По-честнаку, он даже испугаться не успел, как сработала подушка безопасности. Удар пришёлся в бок, с пассажирской стороны. Придурок вылетел на красный, когда Чон только выехал на середину перекрёстка, и лбом впечатался в его бок. Неудивительно, что идиот легко не отделался. Гук сплюнул на мокрый асфальт и резко повернул голову, когда кто-то положил руку ему на плечо. — С вами всё в порядке? — это был дежурный вопрос от полицейского, но захотелось в ответ нетривиально сказать «да», завыть и заорать прямо в лицо: «Нет! Не в порядке! Нихрена не в порядке! Моей малышки, на которую я угрохал всё наследство, больше нет! И моего отца больше нет! А я ехал на кладбище в годовщину смерти! И даже это у меня отняли! Ничего больше нет и никого. У меня никого больше нет!!!» Но Чонгук сдержался, просто мотнул головой и пошёл куда подальше. Здесь он больше не в силах был находиться, чувствуя, как начинает трясти от сдерживаемой истерики. Он шёл по пустынной улице в районе Хонгдэ, засунув руки в карманы пальто. Ноги несли его сами. В квартиру он возвращаться не хотел, а больше идти было некуда. Только и оставалось идти куда глаза глядят, главное — подальше отсюда. Да и от всей этой грёбаной жизни подальше. От пустой квартиры, где стены давили, а тишина звенела в ушах так, что хотелось вздёрнуться. Подальше от телефона с десятком пропущенных от бывшего менеджера, который уговаривал его «не делать глупостей» и «вернуться в индустрию, пока не поздно». Поздно! Он понимал, что жадный урод просто хотел получить его последние деньги, якобы на раскрутку, а потом тупо развести руками: ну не зашло, так бывает, не выстрелило. «Не делать глупостей», — Чонгук горько усмехнулся. Самая большая глупость, которую он сделал, — это поверил, что творчество может существовать в вакууме от денег и людям можно верить. Что друзья не предадут, сделав вид, что хотят помочь, а сами хитро делили с продюсером деньги и потирали руки, обсуждая, как они нагрели наивного простака, возомнившего себя музыкантом. А ещё поверил, что это любовь, и парень не сбежит, когда станет трудно, со словами: «Мы круто развлеклись, но с тобой больше не весело». А главное — что он сможет сберечь память об отце в виде давней мечты — самой классной на свете тачки. А ведь он так гордился собой, что не слил деньги продюсеру, услышав разговор того с бывшим уже другом. Рано радовался: он и тут лопухнулся. Неудачник! Отец бы сейчас, наверное, хлопнул по капоту и сказал: «Ерунда, Гук, железо — оно железо и есть». Но отец не скажет. Больше никогда. И это убивало больше всего. Чонгук свернул в переулок, сокращая путь к набережной — там хотя бы дул ветер, и можно дышать. Несмотря на то, что его окружал моросящий осенний дождь, а не летний зной, он чувствовал, как злость душила его, и не хватало воздуха, не хватало аж до темноты в глазах. А нет, это фонарь на углу моргнул и погас, оставляя кусок переулка в темноте. — Чёрт! — Гук выругался, споткнувшись о неровную плитку. Если бы не она, грёбаная плитка, о которую он ударился большим пальцем на правой ноге, он бы прошёл мимо. Иногда такие мелочи могут перевернуть всю твою жизнь. Краем глаза он заметил движение: кто-то сидел на ступеньках закрытого магазинчика, привалившись спиной к стене. Чонгук хотел пройти дальше, но ноги замерли сами. Потому что было слишком знакомо. Он хорошо помнил эту позу и сквозящую безнадёгу в том, как человек обхватил себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся тело. Он словно увидел себя в зеркале. Чонгук сделал шаг назад, всматриваясь в темноту. Человек поднял голову. Даже в тусклом свете уличного фонаря с соседней улицы Чонгук разглядел молодого парня. И первое, что зацепило, когда он пригляделся, — глаза. Огромные, тёмные, в них плескалась такая усталость, что захотелось отвернуться. А парень красив, очень красив. Острые скулы, пухлые губы, на которых Гук попросту залип. — Чего уставился? — голос оказался низким, бархатным, с хрипотцой. То ли от холода, то ли от слёз. — Ничего. — Чонгук дёрнул плечом и уже собрался уйти, но услышал тихое: — Водка есть? — Что? — Водка, — повторил незнакомец. — Или виски. Или яд. Мне без разницы. Чонгук моргнул. Псих? Пьяный? Но от человека пахло только резким одеколоном. Каким-то очень знакомым… Чонгук замер: вспышка узнавания всё изменила, и решение он принял мгновенно. — Ты замёрзнешь здесь, — Чонгук подступил вплотную и жадно вдохнул знакомый запах. — Замёрзну — значит, судьба, — незнакомец попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. Чонгук знал это состояние. Знал до дрожи, до ломоты в костях. Состояние, когда хочется, чтобы мир просто перестал существовать. Нажать на паузу, выключить звук, стереть память. Желание — просто исчезнуть, раствориться в темноте переулка и больше не быть. И он бы понял и прошёл мимо, но… Три года назад. — Он же безумно дорогой? — отец вертел в руках коробку с новым, самым модным запахом сезона. — Так тебе же пятьдесят, грех отмечать юбилей дешёвым подарком, — Гук довольно ухмыльнулся. Угадал с подарком, по глазам отца видел, что угадал. Он вкалывал на стройке целую неделю, таскал мешки с цементом, чтобы купить этот чёртов парфюм. Но оно того стоило. Тогда он ещё не знал, что подарок будет прощальным. Гук с трудом отогнал от себя воспоминание. — Пойдём, — неожиданно для себя сказал он. — Куда? — Ко мне. Водку пить. Или яд искать. Незнакомец посмотрел на него долгим взглядом. Оценивающим, цепким. Чонгук подумал, что откажется. Ну и правильно, нормальные люди не ходят в гости к незнакомцам посреди ночи. — А ты не маньяк? — спросил тот с кривой усмешкой. — Маньяки обычно не предупреждают, наверное, встречу одного — спрошу, — Чонгук развернулся и направился обратно в сторону своего района. Он прошёл метров десять, когда услышал шаги сзади. — Эй! — окликнул незнакомец. — Я Тэхён. Чонгук обернулся. Тэхён стоял под фонарём: высокий, широкоплечий, в тонком сером свитере, совсем не по погоде. Волосы растрёпаны, губы посинели от холода. — Чонгук, — произнёс, с трудом отлипая от рассматривания губ, пусть и синих. — И ты идиот. В таком виде по ночам сидеть. — А ты идиот, что подобрал меня, — Тэхён поравнялся с ним. Они пошли рядом. Молча. В лифте Чонгук поймал себя на том, что нагло рассматривает незнакомца, словно пожирая взглядом. Это годичное воздержание на него так подействовало? Да он и правда ведёт себя, как маньяк. Парень стоял, прислонившись к стенке, закрыв глаза, не подозревая, что его взглядом уже не просто раздели. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Красивый. Даже слишком. Такие лица не должны быть несчастными. Синие губы захотелось согреть своими губами. Гук отвернулся. Похоже на то, что парень — гей, но это не точно. И нельзя же набрасываться вот так сразу, в лифте. Надо хотя бы выпить. Гук усмехнулся: в мыслях он уже сам над собой стебался. Квартира была первой от лифта. Чонгук щёлкнул выключателем, скинул пальто прямо на пол и прошёл на кухню. — Разувайся, поздно бояться: ты уже в логове маньяка, — бросил он через плечо. Тэхён послушно стянул кеды, но остался стоять в прихожей, оглядываясь. — Живёшь один? — Как видишь. Чонгук достал из морозилки початую бутылку водки, плеснул в два стакана. Поставил на стол. Тэхён наконец прошёл внутрь, сел на высокий стул у барной стойки, взял стакан, понюхал. — Хорошая. — Не жаловался. Они выпили молча. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя тепло. Чонгук налил ещё. — За что пьём? — спросил Тэхён, вертя стакан в пальцах. — За то, чтобы утро никогда не наступало. Тэхён усмехнулся, впервые по-настоящему, тепло, и у Чонгука что-то кольнуло внутри. Он никогда не видел такой странной квадратной улыбки. Но она притягивала, ещё сильнее захотелось смять эти губы своими и не отпускать. — Идёт. — Он в который раз мотнул головой, отгоняя странные мысли: так можно и шею свернуть, а голова пустее не станет. Второй стакан пошёл легче. Тишина перестала быть напряжённой, стала почти уютной. — Ты всегда подбираешь бездомных на улице? — Тэхён устало положил голову на согнутую правую руку. — Ты первый. — Повезло мне. — Не факт, — Чонгук посмотрел на него в упор. — Просто я тоже хотел сбежать из дома. От всего этого дерьма, что есть в моей жизни, да даже от самого себя, но напоролся на тебя. Тэхён встретил его взгляд и не отвёл свой, долгий, тяжёлый, от которого по спине Гука побежали мурашки. В глазах Тэхёна плескалось что-то тёмное, глубокое, опасное. Это кто ещё тут маньяк, — вопрос остаётся открытым. — Расскажешь? — Тэ посмотрел ещё внимательнее. — Нет. Сначала ты. Тэхён отвёл взгляд и провёл пальцем по краю стакана. — Меня предали. Да, знаю, звучит банально. Тот, кого я любил целых пять лет, просто встал и ушёл. К другому. Сказал, что я слишком сложный, слишком… — он запнулся. — Надоел ему своими стихами… Чонгук молчал. — Я думал, мы семья, — голос Тэхёна дрогнул. — А оказалось — я просто был удобным вариантом, пока не нашёлся вариант получше. — Сочувствую. — Не надо, — Тэхён резко мотнул головой. — Я не за этим здесь и вообще не знаю, зачем я тебе всё рассказываю. Мы же не знакомы. — Может, поэтому и рассказываешь, — Чонгук налил ещё. — Незнакомцам рассказывать легче. Тэхён вздохнул. — А ты? Тоже любовь? — Любовь? Можно, наверное, и так сказать, — Чонгук кивнул. — Работа, друзья. Да как-то всё сразу. — Ну не рассказывать же ему, что малышку он любил больше любой девушки, да и девушек у него не было. Не поймёт же, а вот отец понимал и принимал… Тэхён вдруг протянул руку и коснулся его запястья. Пальцы оказались холодными, но прикосновение обожгло. — Ты тоже холодный, — тихо сказал Тэхён. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Он смотрел на тонкие пальцы на своей руке и не мог пошевелиться. Слишком давно его никто не касался. Настолько давно, что он забыл, каково это — чувствовать чужое тепло на своей коже. — Тэхён, — выдохнул он. Тот поднял глаза. В них плескались алкоголь, боль и желание, настолько горячее, что у Чонгука пересохло во рту. — Поцелуй меня, — прошептал Тэхён. — Просто поцелуй. Чтобы забыть. — Это плохая идея. — Знаю. — Мы пожалеем. — Знаю. Чонгук смотрел на него и понимал, что проиграл. Всё было предрешено, и он уже проиграл в ту секунду, когда свернул в переулок и увидел фигуру на ступеньках. Когда они зашли в лифт, и двери захлопнулись — обратной дороги уже не было. А теперь окончательно проиграл, когда потянулся и поцеловал. Губы Тэхёна оказались такими же холодными, как пальцы, но мягкими, невероятно мягкими. Целовался он жадно, отчаянно, словно пытался выпить из Чонгука всю боль. Руки сами зарылись в растрёпанные волосы, притягивая ближе. Они целовались долго, не торопясь, пробуя друг друга на вкус, привыкая, пристраиваясь друг к другу. Словно пытаясь за один поцелуй пройти сразу все стадии: от «привет», «как тебя зовут» до «мы вместе». Тэхён оторвался первым, тяжело дыша. — Я не хочу быть один сегодня, — выдохнул он Чонгуку в губы. — Я тоже, — Гук подумал, что парень читает его мысли. Они снова поцеловались, и Чонгук почувствовал, как оживает тело, как сердце начинает биться быстрее. Это было одновременно страшно, но именно сейчас очень нужно. А чёртик на левом плече шептал: «Давай, ты никому ничего не должен. Одна ночь и никаких обязательств». Гук кивнул сам себе. — Идём, — он взял Тэхёна за руку и повёл в спальню. В спальне царил мрак. Чонгук ненавидел свет фонарей, и здесь действительно было темно: плотные шторы не пропускали свет с улицы, только слабый отблеск из коридора. — Поцелуй меня, — прошептал Тэхён. — Только нежно. Сейчас нежно. Чонгук наклонился и снова поцеловал. Они целовались долго, стоя у кровати. Чонгук не торопился, хотя внутри всё горело. Он помнил, что обещал: нежно. И Тэхён, словно загнанный лесной зверёк, начинал понемногу доверять, расслабляться, ластиться в ответ. — Раздень меня, — попросил Тэхён в перерыве между поцелуями. Чонгук стянул с него свитер, повёл руками по голой коже, чувствуя, как Тэхён вздрагивает. Холодно? Или просто… — Давно у тебя кто-то был? — спросил Чонгук, целуя ключицу. — Кроме него? Никого, — Тэхён запрокинул голову, открывая шею. — Я буду аккуратен. — Не надо, — Тэхён вдруг перехватил его руки, глядя в глаза. — Просто будь. Аккуратность оставь на потом. Чонгук кивнул и прикоснулся к его губам снова. Они раздевались медленно, будто танцевали. Чонгук изучал его тело руками и губами, запоминал, где родинки, где шрамы, где кожа особенно нежная. Тэхён дрожал под его пальцами, от того, как Чонгук касался. Это было как-то по-особенному. — Ты как будто… — Тэхён не договорил, сглотнул. — Как будто я тебе нужен. — Ты мне нужен, — Чонгук целовал его в грудь, в живот, ниже. — Разве не видно? Тэхён не ответил. Только зарылся пальцами в его волосы и потянул наверх, к губам. Презервативы и смазку Чонгук нашарил в прикроватной тумбочке. Тэхён смотрел на это с кривой усмешкой. Видимо, он далеко не первый в этой постели, да и плевать. Сегодня ночью на всё плевать, на принципы особенно. Чонгук вернулся к нему и нежно целовал в уголок губ, в скулу, в закрытые глаза. — Расслабься, — прошептал. — Я всё сделаю. Тэхён кивнул и расслабился — по-настоящему, всем телом, впервые за долгое время. Он почему-то сразу поверил, что ему не сделают больно, не швырнут на кровать и не оттрахают по-быстрому, как это часто делал бывший. Особенно когда напивался. Тэхён и сам не помнил, когда начал обязательно выпивать перед сексом: только так получалось расслабиться. Когда Чонгук вошёл в него, Тэхён зажмурился и прикусил губу. Было больно? Определённо да. Размер оказался намного больше привычного, а он, идиот, сам попросил не быть аккуратным. Тэ закусил губу, решив перетерпеть, дышал глубоко. Но Чонгук сразу почувствовал, как парень под ним напрягся. Так не пойдёт. Маньяк-насильник — не его амплуа. Он потёрся носом о щеку Тэхёна, заставив того удивлённо открыть глаза. — Смотри на меня, у тебя слишком красивые глаза, не закрывай их. — Он вышел и, выдавив на пальцы смазку, начал аккуратно растягивать, следя за взглядом. Тот сначала был удивлённым, потом недоверчивым, но когда Чонгук добрался до простаты, заметно поплыл. Тогда он опять вошёл, в этот раз совсем медленно. — Хорошо? — Чонгук замер, давая привыкнуть. — Хорошо, — выдохнул Тэхён. — Двигайся. Чонгук двигался медленно, почти нежно, хотя внутри всё кричало о том, что хотелось быстрее, жёстче, до потери пульса. Но он обещал. И Тэхён сейчас был, как натянутая струна, слишком тонкая, чтобы выдержать напор. Взгляд парня совсем затуманился от удовольствия, сам Чонгук тоже был близок. — Чонгук, — прошептал Тэхён, обхватывая его ногами. — Чонгук, я… — Знаю, — он прижался к его виску. — Я тоже. Они кончили почти одновременно: Тэхён первым, с тихим всхлипом, Чонгук — следом, уткнувшись лицом ему в шею. Некоторое время они просто лежали, тяжело дыша. Чонгук вышел из него осторожно, откинул презерватив на пол и, повернувшись, притянул Тэхёна к себе. — Не уходи, — пробормотал Тэхён уже сквозь сон. — Не уйду, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Спи. Тэхён заснул быстро — дыхание выровнилось, тело обмякло. Чонгук смотрел в потолок и чувствовал, как в груди разрастается нежность. Совершенно несвоевременно. --- Утро наступило слишком быстро. Серый свет сочился сквозь щель между шторами, рисуя полосы на смятой постели. Чонгук открыл глаза и первым делом увидел чужой затылок. Тёмные пряди разметались по подушке, обнажая красивую линию шеи. Воспоминания накатили волной. Переулок. Ступеньки. Водка. Поцелуй. Чёрт. Чонгук сел на кровати, запустил руки в волосы. Рядом заворочался Тэхён, что-то пробормотал во сне и затих. Нужно уйти. Сейчас. Пока парень не проснулся. Пока не начались разговоры, которых Чонгук не хотел и не пришлось смотреть в глаза, объясняя, что это были ошибка, слабость, случайность. Называйте, как хотите. Ну не рассказывать же, в самом деле, про одеколон, который к тому же уже выветрился, как наваждение. Он бесшумно встал, натянул джинсы, свитер. Нашёл носки. На кухне допил остатки воды из стакана. Сердце колотилось где-то в горле. В спальню он заглянул уже в пальто. Тэхён спал, поджав ноги к груди, как ребёнок. Во сне он казался моложе, беззащитнее. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как в груди скребёт. Кошки скребутся на сердце — оказывается, это не просто заезженное выражение, сейчас он это отчётливо чувствовал. Всегда терпеть не мог кошек. Хотелось плюнуть, раздеться и забраться обратно под одеяло, но оставаться было нельзя. Страшно, потому что слишком похоже на начало чего-то, что однажды раздавит их обоих. «Просто захлопни дверь, уходя», — оставил записку и вышел, стараясь закрыть дверь бесшумно. Лифт. Улица. Холодный воздух, обжигающий лёгкие. Чонгук шёл и не чувствовал ног. В голове пульсировала только одна мысль: «Ты трус». Было противно от самого себя, мерзко и гадко, но он всё равно ушёл. --- Тэхён проснулся от холода. Точнее, от того, что инстинктивно потянулся к теплу рядом, а вместо него наткнулся на пустоту. Он открыл глаза. Пустая подушка, мятая простыня и тишина. Никаких запахов завтрака или шума посуды на кухне. Тэхён сел, прижимая одеяло к груди. Комната была чужой, незнакомой. За окном город давно проснулся. Значит, он долго спал. На тумбочке стоял стакан с водой и лежала записка. Он потянулся, развернул. Вот так просто? Захлопни дверь… И всё? Тэхён скомкал бумагу и зажмурился. Горький смех вырвался наружу и эхом разнёсся по пустой квартире. К горлу подступил ком. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Ну конечно, конечно, он ушёл. А на что ты рассчитывал? На кофе в постель и милый чмок в нос? Он закрыл лицо ладонями и долго сидел так, пытаясь унять дрожь в руках. Это была просто ночь. Два сломленных человека потрахались, и ничего больше. Тогда почему так больно? Почему он опять почувствовал себя использованным? Знал же правила игры, сам же на них согласился. Но почему тогда хочется догнать, вернуть, спросить имя — полное имя, не только «Чонгук», узнать, какой у него номер телефона, чем занят его день и почему он улыбался так, словно у него болит душа? Тэхён резко встал, нашёл свою одежду, оделся. Вышел из квартиры, даже не запомнив этаж. На улице он остановился, оглядываясь по сторонам. Толпы людей, машины, шум. И ни одного знакомого лица. — Спасибо за ночь, незнакомец, — прошептал он, чувствуя, как ветер сдувает слезу со щеки. И побрёл в никуда, думая, что судьба — та ещё стерва. Неделя пролетела как в тумане. Чонгук почти не выходил из квартиры. Он пил кофе литрами, смотрел в потолок и старался не думать о тёмных волосах, разметавшихся по его подушке. Получалось плохо. Запах одеколона словно преследовал его и всё ещё чудился на простынях, хотя Тэхён пробыл здесь всего несколько часов. А ещё он пытался писать, но ноты не клеились, мелодия словно застревала в клавишах, играла с ним в прятки. Он чувствовал себя совершенно потерянным и разбитым, потерявшим смысл в жизни. Так всё опротивело, до тошноты. Но сегодня нужно было собраться и поехать в участок разбираться с бумагами. Все эти документы: страховка, заявление в суд на того придурка, который разбил его малышку — скука смертная, нервы и потеря времени. Хотя с другой стороны, времени у него вагон, а вот желания что-то делать — ноль. Чонгук через силу надел последнюю чистую рубашку, натянул пальто и вышел. Ноябрь встретил его привычной сыростью и ветром, задувающим за воротник. Веяло безнадёгой. Отделение полиции в Хонгдэ было таким же унылым, как и всё в этом негостеприимном районе: обшарпанные стены, очередь из таких же, как он, пострадавших, уставшие сотрудники за стёклами. Чонгук взял талончик и сел на пластиковый стул, листая телефон. Новостная лента, уведомления, пропущенные от менеджера. Всё мимо, взгляду даже зацепиться не за что. — Чон Чонгук? — вызвали его через полчаса. — Проходите, дело по ДТП. Он поднялся, прошёл в кабинет. Следователь что-то бубнил о протоколе, рассказывал про виновника, что тот до сих пор в больнице. Чонгук кивал, особо не вслушиваясь, пока не услышал: — …И владелец автомобиля — некто Ким Тэхён — тоже должен присутствовать при оформлении, но он пока не явился. Вызывали, но… — Что? — Чонгук перебил, подавшись вперёд. — Кого? — Владельца, — повторил следователь, удивлённый реакцией. — Того автомобиля, что въехал в вас. Машина оформлена на гражданина Ким Тэхёна. Виновник, ваш ровесник, управлял ею без документов, но собственник всё равно несёт материальную ответственность. Так что, если подадите иск, взыскивать будем с него. Чонгук смотрел на следователя и не верил. Ну подумаешь: одинаковые имена, не такие уж и редкие. Не может же парень, с которым он провёл ночь, — Тэхён — оказаться владельцем и быть должным ему кучу бабла? Тот, кто сидел на ступеньках с видом побитой собаки и чьи губы он целовал с такой нежностью, которую не дарил другим. — Это ошибка, — Чонгук покачал головой. — Не может быть. — Никакой ошибки, — следователь протянул бумаги. — Вот, смотрите: Ким Тэхён, две тысячи четвёртого года, прописан в Йонсан-гу. Машина оформлена на него полгода назад. Чонгук взял бумаги дрожащими руками в тот момент, когда дверь кабинета приоткрылась. — Извините, мне сказали, что нужно подписать какие-то документы, — раздался знакомый низкий голос. — Я по поводу аварии. Я владелец… Тэхён вошёл и замер. Он увидел Чонгука и сразу узнал. Парень побледнел так, что веснушки — оказывается, у него есть веснушки, а Чонгук и не заметил их в темноте спальни — проступили ярко на неестественно бледной коже. Бронзовый отлив ему шёл гораздо больше. Чонгук провалился в воспоминания о бархатной коже с красивым золотистым отливом. — Ты… — выдохнул Тэхён. — Тихо, — Чонгук поднял руку, останавливая его. — Не здесь. Следователь переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, что происходит. — Вы знакомы? — спросил он подозрительно. — Нет, — одновременно ответили оба. Следователь прищурился, но развивать тему не стал. Вместо этого он разложил бумаги и начал зачитывать: — Гражданин Чон Чонгук, вы имеете право подать иск о возмещении материального ущерба. Сумма ущерба оценивается в пятьдесят миллионов вон. Также вы можете требовать компенсацию морального вреда и оплату медицинской помощи виновнику, так как он находится в больнице. — Медицинскую помощь? — переспросил Тэхён, и в его голосе послышались панические нотки. — Но я… я не виноват. Это он забрал мою машину и свалил. У меня нет таких денег, я… Он замолчал, сглатывая. Чонгук видел, как у него задрожали руки. Тэхён был одет в тот же свитер, только сейчас он выглядел ещё более жалким: выцветший, с катышками на рукавах. Да и сам он выглядел неважно. Щёки впали, под глазами синяки от недосыпа. — Вы можете договориться, — равнодушно пожал плечами следователь. — Или подавать в суд. Ваше право. Тэхён стоял, вцепившись в край стола, и смотрел на Чонгука. В его глазах стояли ужас пополам с мольбой. Он ничего не просил вслух, но Чонгук читал это по дрожащим губам и по тому, как Тэхён судорожно сжимал и разжимал пальцы. — У меня нет претензий, — сказал Чонгук. Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё переворачивалось и кричало — не смей, идиот! — Что? — следователь уставился на него. — Вы уверены? Сумма серьёзная, вам её не выплатят просто так. Если откажетесь сейчас, потом не сможете передумать. — Уверен. — Но как же ваша машина? Вы же подавали заявление… — Заявление я забираю. Нет претензий. Ни к виновнику, ни к владельцу. Чонгук протянул руку и взял Тэхёна за запястье. Тот вздрогнул, дёрнулся, но Чонгук держал крепко. — Идём. — Куда? — голос Тэхёна сорвался на хрип. — Просто идём. Он вывел парня из кабинета, мимо удивлённых взглядов сидящих в очереди людей, на улицу. Только на крыльце, когда холодный ветер ударил в лицо, Чонгук остановился и разжал пальцы. Тэхён стоял напротив, тяжело дыша. В глазах блестели слёзы, но он не плакал, хотя было видно, что держался из последних сил. — Зачем? — выдохнул он. — Зачем ты это сделал? — А ты не понимаешь? — Нет, — Тэхён мотнул головой. — Я не понимаю. Я должен тебе пятьдесят миллионов. Ты имеешь полное право их требовать. Я бы на твоём месте требовал. Ты меня не знаешь совсем, я для тебя чужой человек, а ты… — Ты не чужой, — перебил Чонгук. Тэхён замер. — Мы… мы переспали один раз. Это ничего не значит, — голос дрогнул. — А если я хочу, чтобы значило? — Чонгук смотрел ему прямо в глаза. — Если я не могу забыть твой запах уже неделю? Если каждое утро просыпаюсь и думаю, какого чёрта я сбежал? Тэхён молчал. Только смотрел ему прямо в глаза, долго, не мигая, словно хотел прочитать там, что всё это правда, а не злая насмешка. — Пойдём, — повторил Чонгук мягче. — В парк. Просто поговорим. Они пошли молча. Чонгук чувствовал, как Тэхён то и дело бросал на него быстрые взгляды, словно проверял, не исчез ли, не растаял ли, как мираж. В парке было пусто. Ноябрь разогнал всех вменяемых людей по домам, и только сумасшедшие вроде них бродили по аллеям, усыпанным мокрыми листьями. Они сели на скамейку у пруда. Вода была тёмной, непрозрачной из-за низко нависшего неба. — Расскажи мне, — попросил Чонгук. — О чём? — О себе. Как ты оказался на тех ступеньках? Что это за парень, который разбил мою машину? Тэхён усмехнулся горько. — Тот парень — мой бывший. Ну, тот, который сказал, что я слишком сложный, и ушёл к другому. А через полгода вернулся. Сопли, обещания, «я понял свои ошибки». Я дурак, поверил. Пустил его обратно, дал ключи от машины, а он… — Тэхён сглотнул. — Он просто хотел денег. Думал, раз я живу в Йонсан-гу, значит, у меня есть бабло. А у меня ничего нет. — А тачка? — Тачка — единственное, что осталось от родителей. Старая, я её сам восстанавливал два года. Думал, может, таксистом подрабатывать. А он её взял, чтобы покататься с дружками, и вот… Тэхён замолчал, уставившись в землю. — Кем ты работаешь? — спросил Чонгук. — Никем, — Тэхён поводил пальцем по влажной скамейке, вырисовывая несложный узор. — Я пишу стихи. Поэт, можно сказать. Только кому они нужны, эти стихи? Издательства не берут, говорят: слишком мрачно, депрессивно. Людям нужны сопли про любовь, а у меня… — он махнул рукой. — Короче, подрабатываю, где возьмут. Курьером, разносчиком, в клубе иногда танцую, но не люблю: там с охраной не очень, босс так и норовит танцоров под богатеньких подложить. А я… Не могу. Противно. Чонгук слушал и молчал. Два неудачника, нахрен никому не нужные в этом грёбаном мире и проебавшие последнее, что у них было ценного, — их тачки. И у обоих, вот же совпадение, — память о родителях. Хотя у парня — развалюха, а у него — новенькая малышка и под списание. Чонгук горько ухмыльнулся. Решил поиграть в благородство, так уж не жалуйся, отыгрывай до конца. Но с другой стороны, кудряшка-то не виноват, а вот его бывшему всё сильнее хотелось что-то сломать. — А я музыку пишу, — Чонгук оторвал взгляд от сплетённых в замок пальцев парня и посмотрел ему в глаза. — Пою. Раньше пел, но без денег и хороших текстов — фиг прорвёшься. Раньше отец говорил: «Ты можешь», а потом он умер, и я забил. Думал, всё бессмысленно. Тэхён поднял голову. — И что теперь? — Теперь не знаю, — Чонгук пожал плечами. — Может, попробовать снова. Мелодии в голове крутятся, а слов нет. Не идут слова. Тэхён посмотрел на него, явно раздумывая, стоит ли доверять, а потом решился: — «Даже мои друзья и родные отдаляются, Я чувствую тревогу с течением времени. Такое ощущение, что я совсем один…» Говорил он тихо, но каждое слово проникало прямо в сердце, заставляя его щемить. — «Надеюсь, всё исчезнет, когда я останусь один. Надеюсь, всё исчезнет, как мираж. Надеюсь, всё исчезнет. Надеюсь, исчезну и я сам». Чонгук замер, боясь дышать. — «Я брошен на произвол судьбы. В этот момент я улетаю с небес. Я падаю». Чонгуку показалось, что в тишине парка зарождается магия, но каркнула ворона, и с ветки упал последний лист, разрушая волшебство момента. — Это твоё? — Чонгук сглотнул и с трудом прочистил горло, покашляв. — Моё, — Тэхён отвернулся, пряча глаза. — Глупость, да? Никому не нужная. — Это не глупость, — Чонгук развернул его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Ты слышишь? Это не глупость. Это именно то, что я искал. — Что? — Слова. Тексты. Я мелодию под это уже слышу, — Чонгук провёл рукой по волосам, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Тэхён, давай попробуем. Ты пишешь стихи, я пишу музыку. Вместе. — Вместе? — переспросил Тэхён растерянно. — Да. Не знаю, что выйдет. Может, ничего. А может… — Чонгук запнулся. — Может, мы перестанем падать. Тэхён посмотрел на него. В глазах читалось столько всего: недоверие, страх, благодарность. И ещё тёплая, робкая, зарождающаяся надежда. Гук зажмурился, ему стало страшно предать, не оправдать её. — Я, наверное, больше не умею верить людям, — Тэхён потёр глаза. — Меня слишком часто предавали. — Я знаю, — Чонгук осторожно, словно боясь спугнуть, взял его за руку. — Я тоже не умею. Но, может, научимся друг с другом? Тэхён молчал долго. Так долго, что Чонгук уже решил, что парень просто подбирает слова, как бы его деликатно послать. Но Тэхён не отпустил его руку. — Научимся, — сказал он еле слышно. — Попробуем. Ветер трепал их волосы, где-то вдалеке мчались машины, а они сидели на скамейке в пустом ноябрьском парке и держались за руки, как маленькие или как два взрослых идиота. Они просидели в парке, пока не стемнело. Говорили о боли, которая терзала душу, рвала её на части, как бешеный пёс. Чонгук рассказывал про отца. Тот верил в него, с детства сам учил музыке. Он был саксофонистом, но вот сам не писал. И безумно гордился, что сын с четырёх лет сочинял мелодии. — Знаешь, после его смерти у меня в груди такая огромная дыра, и её ничем не заполнить. Смотрел мультфильм «Как приручить дракона»? Помнишь, там была такая огромная пасть, куда драконы еду кидали, а заполнить всё не могли? Вот мне кажется, что у меня в груди такая пасть, и она пожирает меня. Тэхён кивнул. Он понимал, как никто другой. У него тоже в груди поселилась дыра и, видимо, отлично прижилась, не собираясь сваливать. Тэхён слушал, иногда вставлял короткие замечания, и в какой-то момент Чонгук поймал себя на мысли, что с ним удивительно легко. Не надо притворяться и выдавливать улыбку, когда внутри боль. Тэхён сам был ходячим оголённым нервом, и они странным образом дополняли друг друга. Парень, оказалось, тоже играл на саксофоне. Вот это совпадение. Чонгук рассмеялся, представив, как тот, наверное, смешно дует щёки. — Нам пора, — Тэхён посмотрел на небо, когда фонари зажглись, разгоняя ноябрьскую темень. — Замёрзнешь тут со мной. — А ты? — А я привыкший, — Тэхён дёрнул плечом, натягивая рукава свитера на пальцы. — Холод — это единственное, что чувствуешь, когда внутри всё онемело. Чонгук посмотрел на посиневшие губы и как Тэхён мелко дрожит, явно сильно замёрзнув, и принял решение. — Пошли ко мне. Тэхён резко повернул голову. — Что? — Греться. Чай пить. Или водку, — Чонгук усмехнулся. — Ты же любишь водку. — Я в тот раз просто хотел сдохнуть, — Тэхён отвёл глаза. — А не пить. — А сейчас? Тэхён помолчал. Потом поднял на него взгляд — тёмный, глубокий. — Сейчас тоже хочется, — признался он тихо. — Но меньше. Намного меньше. Ты… отвлекаешь. — Тогда пошли. Буду отвлекать дальше. В квартире Чонгука ничего не изменилось за неделю. Только разбросанной одежды и грязной посуды на столе стало больше. Тэхён стоял в прихожей, не решаясь пройти дальше. — Раздевайся, — Чонгук по привычке скинул пальто прямо на пол и ушёл на кухню ставить чайник. Когда вернулся, Тэхён всё ещё топтался у порога, комкая рукав своего жалкого свитера. — Ты чего? — Не знаю, можно ли, — Тэхён мотнул головой в сторону спальни. — Там же… ну, мы тогда… Чонгук вдруг понял, Тэхён боялся, что его снова используют и Чонгук позвал его не для чая, а для того же, что и в прошлый раз. — Слушай, — Гук подошёл ближе, останавливаясь в шаге от него. — Я не знаю, что у нас будет. Может, и ничего, сам решишь. Но поверь, я не мудак, который тащит человека в постель под видом заботы. Если ты не хочешь — и не надо. Просто посидим, попьём чай, поговорим о стихах. Идёт? — Я не хочу быть просто дыркой, которую отымели и забыли. Больше не хочу, — парень смотрел в пол, но настроен был явно решительно. — А я не хочу больше быть членом, на котором попрыгали и помахали ручкой, свалив в закат. Надеюсь, мы поняли друг друга? Тэхён кивнул и наконец-то разулся. Они пили чай на кухне. Чонгук нашёл старую пачку печенья, Тэхён закутался в плед, который Гук бросил ему со словами: — Заболеешь — лечить не буду, у меня денег нет. — А ты всегда такой добрый? — спросил Тэхён, грея руки о кружку. — Я не добрый, — Чонгук фыркнул. — Я просто устал быть злым. Это выматывает больше, чем помощь другим. — Философ. — Поэт нашёлся. Тэхён улыбнулся. Впервые по-настоящему, не той кривой усмешкой, которую Чонгук видел раньше. Улыбка у него была тёплая, немного детская, и Гук поймал себя на том, что хочет видеть её чаще. — Покажи ещё стихи, — попросил он. — Прямо сейчас? — А что тянуть? Тэхён полез в телефон, покопался в заметках и протянул Чонгуку. Тот читал долго, вчитываясь в каждую строчку. Стихи действительно были мрачными: про одиночество, боль и желание исчезнуть, но в них чувствовалась настоящая сила. — Это же золото, — выдохнул Чонгук, поднимая глаза. — Ты понимаешь, это же настоящая драгоценность, Тэхён. — Спасибо за комплимент. — Я серьёзно. Это не те сопли, которые льются из каждого утюга. Это… — он запнулся, подбирая слово. — Это как ножом по сердцу. Люди такое любят, потому что это правда! Тэхён смотрел на него с недоверием. — Ты серьёзно так думаешь? — Конечно. Давай завтра же попробуем что-то слепить. У меня синтезатор есть, я покажу, что умею, набросаю пару мелодий. — Завтра не могу, — Тэхён опустил глаза. — Завтра смена в клубе. Босс сказал: если ещё раз пропущу, точно выгонит. А мне эти деньги… ну, ты понял. — В каком клубе? — «Мурашки». В Хонгдэ. Чонгук поморщился. Он знал это место — дешёвый клуб со стриптизом для старых извращенцев, где танцоров используют как расходный материал. Однажды друг его туда затащил, по малолетке, любопытно было. Воспоминание осталось тошнотворное. — Ты же говорил, что тебе там противно. — А у меня выбора нет, — в голосе Тэхёна прорезалась горечь. — Либо там танцевать, либо на панель идти. А я пока не настолько отчаялся. Чонгук не знал, что сказать. Внутри закипала злость на этого придурка-босса и на бывшего Тэхёна, да вообще на весь этот грёбаный мир, который так и норовит добить тех, кто и так еле дышит. — Я приду, — сказал он. — Куда? — В клуб. Посмотрю на тебя. — Зачем? — Тэхён нахмурился. — Затем, что ты мне небезразличен, — Чонгук сказал это и сам удивился. Но слово — не воробей. — И если что — заберу тебя оттуда. Тэхён вдруг рассмеялся, очень тихо и немного нервно. — Ты странный, Чонгук. Правда странный. — Знаю. — Забирай, — Тэхён допил чай и поставил кружку на стол. — Если не шутишь. — Не шучу. Они сидели ещё долго. Тэхён читал стихи, Чонгук слушал и иногда напевал мелодии, которые рождались прямо там, на кухне. Было уютно, хотя печенье закончилось, а чай остыл, но расходиться никому не хотелось. — Оставайся, — предложил Чонгук, когда часы показали два часа ночи. — На диване. Приставать не буду, обещаю. Тэхён колебался всего секунду. — Ладно. Только без фокусов. — Без фокусов. Чонгук выдал ему второе одеяло, подушку и ушёл в спальню. Лёг и долго смотрел в потолок, прислушиваясь к дыханию из другой комнаты. Странное чувство — знать, что ты не один, что за стеной кто-то есть, кому ты нужен не для секса или денег, а просто так. Он уснул с улыбкой. --- На следующий вечер Чонгук стоял у входа в «Мурашки» и чувствовал, как его выворачивает от одной только вывески. Место было мерзкое: липкий пол прилипал к подошвам, запах дешёвого алкоголя бил в нос, полуголые танцоры вызывали скорее жалость, чем возбуждение. Он нашёл Тэхёна в гримёрке. Тот сидел перед зеркалом в одних стрингах и прозрачной рубашке, накладывая тональник на синяк под глазом. — Это что? — Чонгук шагнул к нему, забыв поздороваться. Тэхён вздрогнул, обернулся. — Ты пришёл? — Я спросил, что это? — А, это, — Тэхён мазнул по синяку пальцем. — Один клиент дал волю рукам. Босс сказал, что я сам виноват — надо было улыбаться, а я скорчил рожу. Чонгук почувствовал, как кулаки сжимаются сами и начинают чесаться. Он не был бойцом, но когда темперамент брал своё, его боялись даже охранники в студии. — Где он? Босс этот? — Чонгук, не надо, — Тэхён схватил его за руку. — Пожалуйста. Мне здесь хотя бы платят. Если ты устроишь скандал, меня выгонят, и я останусь вообще без ничего. — Ты не останешься, — Чонгук выдохнул, пытаясь успокоиться. — Я же сказал: мы попробуем вместе. Музыку, тексты. Если прогорим — тогда и вернёшься сюда. — А если не прогорим? — Значит, будем гореть вместе. Тэхён смотрел на него в зеркало. Глаза блестели подозрительно ярко. — Ты правда такой или придуриваешься? — Какой? — Хороший. Слишком хороший для этого дерьмового мира. Чонгук усмехнулся. — Я не хороший — я просто хочу, чтобы ты перестал падать. Помнишь? «Я падаю». Не надо. Я поймаю. Тэхён отвернулся, делая вид, что поправляет макияж. Но Чонгук видел, как дрожала его рука, смахивая влагу со щеки. — Иди уже, — сказал Тэхён глухо. — Скоро выход. Не смотри на это, ладно? Не надо. Чонгук кивнул и вышел. Но уходить не стал — сел в углу зала, заказал самый дорогой виски, который был, и смотрел. Тэхён танцевал красиво. Даже в этой пошлой обстановке, под эту дешманскую музыку, он двигался так, что глаз не оторвать: пластично, грустно, отстранённо. Словно был не здесь, а улетал куда-то, где нет липких взглядов и похотливых улыбок. Чонгук смотрел и понимал: он пропал. Окончательно и бесповоротно. Этот парень или вылечит его душу, или окончательно разобьёт сердце на такое количество осколков, которые просто не склеить. Когда танец закончился, и Тэхён скрылся за кулисами, Чонгук допил виски залпом и пошёл к выходу. Ждать у чёрного входа. Тэхён вышел через полчаса — переодетый, в своём жалком свитере. Интересно, у него ещё одежда есть? — Устал? — спросил Чонгук. — Есть немного. — Пошли ко мне. Чай будешь? — Буду, — Тэхён улыбнулся невероятной квадратной улыбкой инопланетянина. — А у тебя дома, кроме водки и чая, еда бывает? Или поэзию на вкус будем пробовать? Стихи мои… наши. — Наши? — Ну, если получится. Чонгук протянул руку. Тэхён взял её без колебаний. Дома Чонгук достал синтезатор. Пыльный, старый, с парочкой отвалившихся клавиш, но рабочий. — Садись, — кивнул он Тэхёну на стул. — Слушай. Он перебирал аккорды, напевал, иногда сбивался и ругался сквозь зубы. А Тэхён сидел, обхватив кружку руками, и слушал. По-настоящему слушал, не притворяясь. — Это про что? — спросил он, когда Чонгук остановился. — Про тотальное одиночество и бессмысленность, когда просыпаешься и не понимаешь, зачем вставать. — Под мои стихи подходит. — Знаю. Давай попробуем? Они пробовали до утра. Чонгук играл, Тэхён читал, они спорили, переделывали, ругались и мирились. К утру родилась первая песня. — Ничего так, — Чонгук откинулся на спинку дивана. — Для первой попытки. — Для первой, — эхом отозвался Тэхён. Он сидел рядом. Ближе, чем нужно. Чонгук чувствовал тепло его тела, слушал дыхание и вдруг понял, что хочет не секса, а просто прикоснуться. Убедиться, что Тэхён настоящий. — Тэхён, — позвал он тихо. — М? — Можно я тебя обниму? Просто так. Тэхён замер на секунду, а потом кивнул. Чонгук обнял его, прижимая к себе. Тэхён уткнулся носом ему в плечо и выдохнул так, словно держал этот выдох всю жизнь. — Тёплый, — прошептал он. — Ты тоже. Они сидели так долго. За окном светало, город просыпался, а для них двоих время словно остановилось. — Чонгук? — М? — Кажется, я перестаю падать. Чонгук улыбнулся в тёмные волосы. — Значит, я не зря тебя ловил. Время словно остановилось. Они работали сутками. Чонгук перебирал мелодии, Тэхён переписывал строчки десятки раз, пока не становилось идеально. Спали урывками, ели что попало, почти не выходили из квартиры. Но оба впервые за долгое время чувствовали себя живыми. Они знали, зачем просыпаться, горели этим. — Слушай, — Чонгук оторвался от синтезатора. — А давай саксофон добавим? Ты же говорил, что играешь. Тэхён поднял голову от тетради. — У меня инструмент есть. От отца остался. — Ну я бы с радостью, соскучился даже — Серьёзно? — Чонгук аж подскочил. — И ты молчал?! — Ну… я думал, это никому не нужно. — Тэхён, ты гений! — Гук схватил его и чуть не задушил в объятиях, а потом пошёл и достал с верхней полки шкафа потрёпанный кейс. Когда он открыл его и достал инструмент, у Тэхёна перехватило дыхание — не от вида саксофона, а от того, как бережно Чонгук к нему прикасался. Словно к живому. — Сыграй что-нибудь, — попросил он. Тэхён кивнул, приладил мундштук и заиграл. Мелодия полилась грустная, тягучая, пронизывающая до костей. Чонгук закрыл глаза и слушал. В этой музыке была вся боль Тэхёна — и она идеально ложилась на то, что они сочиняли вместе. После отца ещё никто не прикасался к инструменту, и Чонгук сначала немного боялся, но когда Тэхён заиграл — это было так, словно отец ожил и стоял рядом. — Идеально, — выдохнул он, когда Тэхён закончил. — Просто идеально. Мы должны записать это. Запись делали на старый ноутбук Чонгука, с микрофоном, который он когда-то купил для домашних демо. Звук был далёк от студийного, но в нём чувствовалась душа. Песню назвали просто — «Падаю». Чонгук пел, а в припеве они соединялись: его голос и саксофон Тэхёна. Получилось что-то невероятное. Сырое, но честное, разрывающее сердце. — Давай зальём в Spotify, — предложил Чонгук, когда всё было готово. — Просто так. Что терять? — А если засмеют? — Значит, будем смеяться вместе. — Чонгук пихнул Тэ в плечо, и тот неуверенно, но кивнул. Они залили трек глубокой ночью и легли спать, даже не надеясь на чудо. Утром Чонгука разбудил телефон. Он разрывался от уведомлений. Сотни, тысячи, десятки тысяч. Чонгук протёр глаза, думая, что это сон, и ущипнул себя за руку — блядь, больно. — Тэхён! — заорал он, влетая в комнату, где спал Тэхён. — Тэхён, твою мать, просыпайся! Тот подскочил, испуганно хлопая глазами. — Что? Что случилось? Пожар? — Смотри! — Чонгук сунул ему телефон в лицо. — Смотри, сколько просмотров! Тэхён уставился на экран, пытаясь сфокусироваться спросонья. Цифры росли прямо на глазах: 100 тысяч, 200 тысяч, полмиллиона. — Это… это наш трек? — голос Тэхёна сорвался. — Наш! — Чонгук схватил его за плечи и затряс. — Наш, понимаешь?! Люди пишут комментарии, плачут, делятся! Мы сделали это! Тэхён смотрел на него полными слёз глазами. — Чонгук… мы… мы что, проснулись знаменитыми? — Похоже на то. Они обнялись так крепко, что, казалось, кости затрещат. А телефон всё вибрировал и вибрировал — новые лайки, новые репосты, новые подписчики. К вечеру их нашёл первый продюсер. Потом второй, третий, десятый. Сообщения сыпались в директ, на почту, даже в личку в соцсетях, которую Тэхён завёл только вчера. Все хотели встретиться, подписать контракт, записать альбом. — Я схожу с ума, — Тэхён сидел на полу, обхватив голову руками. — Этого не может быть. Это сон. — Не сон, — Чонгук присел рядом. — Мы реально ворвались в этот грёбаный шоу-бизнес. — И что теперь? — Теперь выбирать. Самого лучшего. Самого честного. Кто не будет нас тупо использовать. Тэхён поднял на него глаза. — А если мы ошибёмся? — Значит, будем ошибаться вместе. Помнишь? — Помню, — Тэхён улыбнулся сквозь слёзы. — Вместе так вместе. --- Они выбрали небольшой лейбл, который не требовал переделывать песни и не лез в творчество. Контракт подписывали в уютном офисе, с видом на Ханган, в котором теперь не хотелось утопиться, как всего месяц назад. Сумма в договоре заставила Тэхёна побледнеть. — Здесь точно не лишний ноль? — спросил он дрожащим голосом. Директор лейбла рассмеялся. — Ребята, вы сейчас на вершине хит-парадов. Это только аванс. Если продолжите в том же духе, через год будете купаться в деньгах. Тэхён смотрел на Чонгука, Чонгук — на Тэхёна. Они держались за руки под столом, и оба не верили, что это происходит на самом деле. Первые деньги пришли через неделю. Сумма была такой, что Чонгук несколько раз перепроверил выписку. Потом надел куртку и вышел, сказав Тэхёну, что нужно кое-что купить. — Что купить? — Тэхён удивился. — Мы можем вместе сходить. — Нет, — Чонгук мотнул головой. — Это сюрприз. Посиди дома, отдохни. Ты последние дни плохо спал. Тэхён пожал плечами, но спорить не стал. Он действительно вымотался — запись, интервью, встречи. Организм требовал передышки. Чонгук вернулся через четыре часа. — Закрой глаза, — сказал он с порога. — И иди за мной. — Что за тайны мадридского двора? — Тэхён усмехнулся, но послушно зажмурился. Чонгук взял его за руку и вывел на улицу. Они прошли несколько метров, и Гук остановился. — Открывай. Тэхён открыл глаза и замер. Перед ним стояла БМВ. Новенькая, сверкающая на солнце, чёрная, идеальная. Та самая модель, о которой Чонгук рассказывал в парке и которую разбил его бывший. — Это… — Тэхён не договорил. — Это тебе, — Чонгук улыбался, но в глазах блестело что-то подозрительное. — Спасибо, что не дал мне сдохнуть той ночью. Спасибо за стихи. За то, что ты есть. Тэхён стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на машину, потом на Чонгука, потом снова на машину. — Это же стоит… это же безумные деньги, — голос дрожал. — Ты не должен был. Я не могу принять. Это слишком. — Тэхён, — Чонгук подошёл ближе. — Ты спас меня. Ты подарил мне смысл. Ты писал эти чёртовы стихи ночами, когда я метался по квартире. Ты танцевал в этом ублюдочном клубе, чтобы мы могли есть. Ты оживил саксофон, а это ведь всё, что у меня осталось от отца. — Но это другое… — Это не другое, — Чонгук перебил. — Это моя благодарность. И не спорь. Тэхён ошарашенно моргал ресницами, а потом его лицо исказилось, и слёзы потекли сами. Он не рыдал в голос — просто стоял и плакал, размазывая слёзы по щекам, пытаясь утереться рукавом. — Чонгук, — выдавил он сквозь всхлипы. — За что? За что ты со мной так? Я же никто. Я просто неудачник, который писал никому не нужные стихи и танцевал голым для старых извращенцев. — Ты не никто, — Чонгук взял его лицо в ладони. — Ты — всё. Ты мой соавтор. Мой друг. Мой… — он запнулся. — Ты мой человек, Тэхён. Понял? Мой. Тэхён смотрел на него сквозь пелену слёз и не верил. Не верил, что такое бывает. Что кто-то может просто взять и подарить ему мечту. Не за секс, не за услугу, а просто так. — Я не знаю, как тебя отблагодарить, — прошептал он. — А ты не благодари, — Чонгук улыбнулся. — Просто будь рядом. И пиши стихи. Это лучшая благодарность. Тэхён уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался уже по-настоящему — громко, взахлёб, как ребёнок. Всё, что он копил годами, выплеснулось наружу. Чонгук обнимал его и гладил по спине, шепча успокаивающие слова. Мимо проходили люди, оглядывались, но им было плевать. В их мире существовали только они двое и эта чёрная блестящая машина — символ того, что даже с самого дна можно выбраться, если есть ради кого. Через месяц у выхода из студии их ждал сюрприз. Тэхён вышел первым и остановился как вкопанный. У дверей, прислонившись к фонарному столбу, стоял его бывший. Выглядел он паршиво — мятая одежда, небритая щетина, красные глаза. — Тэхён, — шагнул он вперёд. — Тэхён, подожди. Я тебя везде искал. Ты стал звездой, я знаю. Я слышал твои песни. Ты гений, я всегда это знал. Прости меня, пожалуйста. Я был дураком. Я люблю тебя, давай всё начнём сначала. Тэхён смотрел на него и не чувствовал… ничего. В душе было пусто. Ни обиды, ни сожаления. Тот человек, от которого когда-то зависело его дыхание, сейчас вызывал только лёгкую брезгливость. — Ты опоздал, — Тэхён решил просто пройти мимо. — Тэхён, не будь идиотом! — бывший, шагнув ближе, схватил его за руку. — Ты думаешь, этому твоему новому дружку ты нужен? Ему нужны твои тексты! Как только ты испишешься, он тебя выбросит, как я выбросил! Но я-то тебя знаю, я настоящий, я… Договорить он не успел. Чонгук вылетел из студии, как ураган, схватил бывшего за грудки и с размаху въехал кулаком прямо в лицо. Хруст раздался отвратительный, и бывший с воем схватился за нос, из которого хлынула кровь. — Ещё раз подойдёшь к нему, — Чонгук говорил тихо, но так, что мурашки бежали по коже, — я сломаю тебе не только нос. Я каждую кость в твоём теле пересчитаю. Ты понял меня, мразь? Бывший отшатнулся, зажимая лицо. — Вы пожалеете! — крикнул он уже издалека. — Оба пожалеете! — Вали отсюда! — рявкнул Чонгук. Когда бывший скрылся за углом, Чонгук повернулся к Тэхёну. Тот стоял бледный, но спокойный. — Ты как? — Чонгук выдохнул, разжимая кулаки. — Я? — Тэхён посмотрел на него и вдруг улыбнулся. — Я прекрасно. У меня есть ты. У меня есть музыка. А этот кусок дерьма пусть катится. — Не больно? — Чонгук осторожно коснулся его щеки. — То, что он сказал? Про то, что мне нужны только тексты? — Больно было бы, если бы это была правда, — Тэхён прижался щекой к его ладони. — А это неправда. Я знаю. — Откуда? — Ты подарил мне БМВ, — Тэхён рассмеялся. — За тексты так не дарят. За тексты платят гонорар. А машину дарят только тем, кого… Он не договорил. Смутился, отвернулся. — Кого? — Чонгук развернул его обратно. — Договаривай. — Тем, кого любят, — прошептал Тэхён, глядя вниз. Чонгук приподнял его лицо за подбородок. — Я тебя люблю, — сказал он просто. — Давно уже. С той ночи, наверное. Или с того дня в парке. Я запутался во времени. Но люблю. И мне плевать, что это быстро. Мне плевать, что мы знакомы всего ничего. Я просто знаю — ты мой человек. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как сердце заходится в бешеном ритме. — Иди сюда, — выдохнул он и сам потянулся за поцелуем. Они целовались посреди улицы, под моросящим дождём, а прохожие оборачивались и улыбались. Два парня, которые нашли друг друга в самом тёмном переулке Сеула и вытащили друг друга из бездны. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Тэхён ему в губы. — Только никому не говори, ладно? А то засмеют. — Кто засмеёт? — Да все. Скажут — быстро, неправда, не может быть. — Может, — Чонгук поцеловал его в нос. — Ещё как может. --- Ночной Сеул растекался за окнами автомобиля светящейся рекой. Неоновые вывески, фары встречных машин, огни высоток — всё сливалось в яркие полосы, которые Тэхён лениво провожал взглядом, устроившись на пассажирском сиденье. В салоне играл ненавязчивый ритм, но музыку почти не было слышно из-за ветра, который с силой врывался в приоткрытое окно, трепал чёрные пряди волос и уносился дальше, в тёплую летнюю ночь. За рулём сидел Чонгук. Одна рука небрежно лежала на руле, другая уютно устроилась на колене Тэхёна. Солнцезащитные очки он сдвинул на лоб, и в свете приборной панели лицо сверкало довольной улыбкой. — Гууук, — позвал Тэ, не поворачивая головы. — Куда мы едем? Чонгук бросил на него быстрый взгляд, полный хитринки, и лишь сильнее нажал на газ. Автомобиль послушно рванул вперёд, оставляя позади очередной квартал. — Туда, где ветер громче, — ответил он довольным голосом. Тэ усмехнулся. Это было совершенно в духе его парня: вот так сорваться посреди ночи, усадить Тэхёна в машину и просто ехать в никуда, поддавшись порыву. Город кончился внезапно. Огни остались позади, и дорога нырнула в темноту, освещаемую только фарами их машины. Тэхён приоткрыл окно ещё шире, и салон наполнился ночной прохладой. — В потоки ветра мы еле слышим, — тихо пропел Чонгук и бросил взгляд на Тэхёна. Оценил? Тот наконец повернул голову и встретился с ним взглядом. — Не беспокойся, — вдруг совершенно серьёзно сказал Чонгук, словно отвечая на невысказанную мысль. — Ведь тебя я не обижу. Сердце Тэхёна пропустило удар. Чонгук редко говорил такие вещи в лоб. Обычно он выражал чувства взглядами, прикосновениями, заботой. Но иногда, в такие вот моменты, он позволял себе быть откровенным. — Знаю, — просто ответил Тэхён. — Я дышу с тобой одним дыханием. Они замолчали. Тишина была наполнена большим смыслом, чем любые слова. В ней слышался шум ветра и стук двух сердец, бившихся в унисон. Чонгук свернул на обочину и заглушил двигатель. Они вышли из машины. Тэхён облокотился на капот, глядя в бесконечное звёздное небо. Чонгук подошёл и встал рядом, почти вплотную. Тёплый летний ветер играл их волосами. — Зачем мы остановились? — спросил Тэхён, хотя ответ уже знал. — Чтобы ты понял, — Гук повернулся к нему, — что я для тебя… самый лучший. Или ты для меня? — он улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой у Тэхёна всегда подкашивались колени. — Ты для меня — это то, что надо, — выдохнул Чонгук, цитируя строчку, которая сейчас крутилась у них обоих в головах. Гук протянул руку и убрал с лица Тэ прядь волос, которую растрепал ветер. Его пальцы задержались на щеке, поглаживая скулу. — Твои губы кусаю… — прошептал он, глядя на них. — Люблю… Понимаю? — он сделал паузу, придавая каждому слову вес и значимость. — Желаю. Он говорил это и, казалось, что смотрел прямо в душу. Тэхён не выдержал и поцеловал первым, долгим тягучим поцелуем, в котором не было страсти, сметающей всё на своём пути, но притаилось столько нежности, что хотелось раствориться в ней, расплывшись мокрой лужей. Наверное, это и было счастье.