Открытость

      Хонджун задумчиво осматривает манекен со всех сторон: обводит пальцами декольте, а после прикладывает различные рюши, чтобы определиться с конечным вариантом.              Это последняя модель, через три месяца показ. Все почти готово: здание арендовано, анонс мероприятия опубликован, модели найдены. Новая коллекция посвящена элегантному женскому белью. Хонджун — известный модельер в Корее. И что уж таить, заграницей о нем тоже молвят словечко.       Работа с нижним бельем для него в новизну. В портфолио достаточно коллекций, которые гендерно нейтральны и в них заложено много смысла, но сейчас, когда Хонджун заканчивает шить женскую коллекцию — в голове пустота и полнейшая тишина, только жужжащих сверчков не хватает для полной коллекции.       Ни единой дельной мысли.       В начале карьеры не все понимали стиль Хонджуна, но прошло уже более восьми лет с момента дебюта в мире моды. Теперь каждый модник и модница выстраиваются в «очереди» на официальном сайте, чтобы прикупить новую вещицу или купить билет на показ.       Правда, от выгодного предложения Хонджун не смог отказаться. И деньги хорошие, и новый опыт. Почему бы и не испытать себя, как настоящий профессионал?       За раздумьями он не замечает, как день подходит к концу. Солнце проникает сквозь тюль, падая яркими отблесками на блестящую ткань цвета жемчуга. Хонджун готов здесь находиться до посинения, корпя над собственными изделиями. Даже боль в пояснице не мешает творить. Так, становится неприятным моментом в процессе.       Но дома кое-кто ждет.       И Хонджун совсем не против упасть в объятия любимого парня — и по совместительству своего креативного директора — чтобы рассказать все-все о почти завершенной новой коллекции. Хонджун берет телефон в руки, и совсем не замечает, что на пальцах остался не засохший клей.       — Черт, — вязкий развод внезапно появляется на чехле. Он сплевывает на пятно и трет краем рубашки. Это помогает.       Сегодня он без машины, вызывать такси впадлу, да и зачем, когда есть бесплатное. Ухмыльнувшись, Хонджун набирает излюбленный номер, и через пару коротких гудков Сонхва берет трубку:       — Неужели ты закончил? — Хонджун слышит в голосе явную издевку.       — Да, дорогой. — В такой же манере отвечает Хонджун, — можешь выезжать. Я тебя буду ждать.              Спустя некоторое время, которое пролетает незаметно, пока Хонджун доделывает работу, приезжает Сонхва. Тот, как и всегда, выглядит безупречно. На нем льняная бежевая рубашка, укороченный черный жакет и брюки свободного кроя.       Сонхва заходит в мастерскую вальяжной походкой, постукивая каблуками по паркету.       — Солнце не мешает? — смеется Хонджун и кивает в сторону окна, где уже давно стемнело, а на Сонхва все еще солнцезащитные очки.       — Блатным и в помещение светит, — отшучивается Сонхва в ответ.       — О-ой, сильно не зазнавайся. Ты на моей территории.       Хонджун подходит к Сонхва вплотную и кладет руки на его плечи, мягко сжимая, а после обхватывает за шею и утягивает в поцелуй.       От Сонхва пахнет домом, и Хонджун понимает, что пора уходить, но перед этим…       — Что думаешь об этом?       Сонхва с явной неохотой отстраняется и направляется к манекену.       — А что ты хочешь показать этим комплектом? Подчиненность или свободу?       Хонджун, если честно, не вкладывал глубоких мыслей, когда придумывал последнюю модель. Она всего-навсего выдержана в общей идее: объемные кружева, бархатные вставки, пуговицы и воздушные рукава.       Неужели в этом всем должен быть потаенный смысл?       — Эм, ничего? Идею?       Сонхва наконец снимает очки и трет переносицу, из его рта вырывается вымученный вздох.       Он молчит долгие секунды, в то время как Хонджун заламывает пальцы от нетерпения и страшной реальной критики. Ему без разницы, когда его работы комментируют посторонние люди, он часто прислушивается к их словам, но с Сонхва не так. С Сонхва всё не так.       Хонджуну тяжело слушать критику именно от него. Слов — почему же так — у него пока что нет, чтобы ответить хотя бы самому себе на этот вопрос.       — Ты правда не думал, что хочешь показать этой коллекцией?       Хонджун без обиняков пожимает плечами и говорит:       — Это просто очередная коллекция.       Сонхва поворачивается к нему лицом и кладет руки на талию. Хонджун вздрагивает от неожиданности и криво улыбается, предугадывая, что скажет Сонхва дальше.       — У тебя не может быть «просто так». Я же знаю.       Сонхва снова отстраняется, чтобы подойти к манекену. Касается пальцами тканей и слегка оттягивает кружево, которое прилегает к тканевой шее.       — Смотри: здесь у тебя есть акцент, но ниже все словно теряется. В зоне груди полно воздуха, а на талии — как-то тяжеловато. Вставки из бархата давят. Пуговицы интересные, правда кажутся немного громоздкими и перегружают образ.       Хонджун скрещивает руки на груди. Ему действительно неприятно. Не потому, что Сонхва критикует, а потому, что говорит по делу.       Что-то давит внутри, мешая думать здраво.       — Я не собирался вкладывать какую-либо философскую мысль. Понимаешь? Просто изящное белье для женщин. Неужели должен быть сакральный смысл в этом всем?       — Ты всегда что-то да вкладываешь.       — А ты слишком хорошего обо мне мнения.       Хонджун опускает руки и отворачивается. Ему срочно нужно чем-то отвлечься, он берет сантиметр и зачем-то начинает то скручивать, то раскручивать его.       Сонхва подходит к нему и мягко обхватывает ладони, водя большими пальцами по костяшкам. От этого жеста Хонджун перестает мучить сантиметр и, наконец, поднимает взгляд на Сонхва.       — Ты словно прячешься. Это действительно красиво и, безусловно, разлетится как горячие пирожки, но в этом всем нет тебя.       — А что ты предлагаешь?       — Быть честным, — Сонхва прижимается лбом ко лбу Хонджуна, притираясь носом к носу. — Для начала — хотя бы перед собой.       Между ними повисает вязкая тишина, Хонжун хочет ее нарушить, но спокойное дыхание на собственных щеках и гул кондиционера не дают этого сделать.       — Поехали уже домой, — Хонджун отстраняется первым не потому, что ему не нравится, а потому что иначе застрянет в этом слишком надолго и ночных самокопаний не избежать. — Все равно я сегодня уже ничего толкового не придумаю.       Сонхва кивает без лишних комментариев, видя, что Хонджун вымотан и истощен. Он помогает ему собрать разбросанные ткани и вырезки. Аккуратно, со своей истинной педантичностью, складывает все ровно по полочкам и забирает жакет со стула. Когда Хонджун подходит к двери, Сонхва накидывает его ему на плечи, выключая свет на выходе.       Хонджун ловит этот крохотный жест краем глаза, но ничего не говорит, а просто проворачивает ключ до щелчка.              Оказывается, в мастерской было куда шумней, потому что, выйдя в коридор, Хонджун не слышит ничего кроме своего громкого дыхания.       Тяжесть от слов Сонхва все еще давит на плечи, но жакет, накинутый поверх них, странным образом смягчает противное и колкое ощущение под ребрами. Одежда пахнет одеколоном, сухим и чуть сладковатым, как груша.       Машина Сонхва — вместительная Kia темного цвета — припаркована прямо у входа. Они молча садятся внутрь. Когда Сонхва начинает движение и выезжает уже на опустевшие улицы, Хонджун прикладывается лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как ночной Сеул проплывает мимо, размытый в каплях недавно прошедшего дождя.       Первым нарушает молчание Сонхва, переключая передачу на светофоре.       — Прости, если был резок.       Голос звучит приглушенно, почти растворяясь в звуке тихо играющего радио.       — Не стоит. Ты был прав, — Хонджун продолжает смотреть в окно. — В этом всём действительно нет меня. Просто красивые тряпки. Я их сшил, но не вложил ни грамма себя, словно по методичке, как в универские времена.       — Я думаю, что ты просто зажал себя в рамки конкретно «женской коллекции», — мягко замечает Сонхва. — Ты думал о том, что «должно» нравиться женщинам, о трендах, о продажах. Но забыл подумать о том, что интересно тебе и что отражает именно тебя.       Хонджун откидывается на спинку кожаного кресла, наконец отпрянув от окна, и смотрит на профиль Сонхва, освещенный фонарями и яркими вывесками с улиц.       — А что я могу сказать бельем? «Смотрите, как красиво»? Этого мало.       — Почему мало? Красота — уже высказывание. Но твоя красота всегда была… с изнанкой. С определенным смыслом. Помнишь свою первую коллекцию, ту, с пышными юбками поверх бэгги-джинсов? Или половинчатые платья? Ты всегда бросаешь вызов. А сейчас… просто прикрываешь тканями обнаженные тела.       Слова попадают точно в цель. Хонджун сжимает ладони в кулаки в изнеможденном желании найти ответ в пустой голове. Изо рта вырывается хриплый вздох, а по виску течет первая капля пота.       — Так что делать? Перешивать все за три месяца до показа? — вымученно шепчет Хонджун.       — Нет, — Сонхва качает головой, свернув с шоссе. — Эту коллекцию оставь как есть. Она коммерчески безупречна, ее купят. Но дай себе право на эксперимент.       Машина останавливается у их апартаментов, но Сонхва отчего-то не спешит выключать двигатель. Вместо этого он поворачивается к Хонджуну всем корпусом и в полумраке салона его глаза кажутся очень темными и серьезными.       — Сшей коллекцию, которую хочешь сшить сам. Не для рынка — для себя, как ту первую.       — Но я же… — Хонджун запинается на полуслове. — Я работаю над женским бельем. Контракт…       — Я не прошу нарушать контракт, а предлагаю найти то, что зажжет тебя снова. Возможно, это… будет не совсем женское белье.       Сонхва рад, что в потёмках совсем не видно лица, потому что он готов дать миллион вон на то, что он сейчас красный, как рак.       За столько лет отношений он просил Хонджуна о многом. Но сейчас, сидя в салоне машины, пока у Хонджуна явно накатывающая паника и выгорание, он хочет попросить сшить того нижнее белье для себя.       — Я бы… Я бы посмотрел на тебя.       Хонджун замирает, ловя стремительно улетающую мысль за хвост. Она начала надоедать еще в мастерской, неприятно пульсируя в висках, и только сейчас он до нее «дотрагивается».       — О чем ты?       Сонхва тянется вперед и легонько поправляет воротник на жакете, пальцы ненадолго задерживаются на ни чем не прикрытом участки шеи.       — Ты сегодня говорил, что у тебя нет опыта в мужских образах. Что это странно и никто не оценит…       — И?       — И я хочу сказать еще раз, что оценил бы, — Сонхва улыбается, уголки его глаз собираются в лучики мелких морщинок. — Я совершенно серьезен. Почему белье должно быть заперто в гендерные рамки? Почему кружево, шелк, прозрачность — предназначено только для женского тела? Ты, с твоим умением подчеркивать и скрывать, с твоей любовью к текстурам… Ты мог бы показать мужскую чувственность с такой стороны, что у людей перехватит дыхание. Не как часть БДСМ, не как фетиш, а как искусство. Как новую форму откровенности.       Идея, наконец, оформилась, ударив Хонджуна с почти физической силой. Он видит это: не грубые боксеры, а струящиеся ткани, обвивающие бедра. Кружево не как украшение, а как вторая кожа, подчеркивающая рельеф мышц. Игра силы и уязвимости, которая всегда присутствует в его лучших творениях.       — Ты предлагаешь создать мужскую коллекцию белья? — голос Хонджуна звучит хрипло от внезапно нахлынувшего возбуждения, творческого азарта, который он не чувствовал уже несколько месяцев. — От моего имени? Это же… Это вызов… Скандал, возможно!       — Вызов — это весь ты, — Сонхва наконец вставляет ключ зажигания и выключает машину. — А скандал — лучший пиар. Но дело не в этом. Дело в том, что ты уже что-то придумал — по тебе видно.       Хонджун смущается и отворачивается к двери, неохотно тянясь к ручке. Мозг лихорадочно работает, выстраивая образы, комбинируя ткани. Он смотрит на отражение Сонхва, на спокойное, уверенное лицо, на плечи под тонкой рубашкой, и вдруг ясно видит, что действительно ему нет разницы ни на скандалы, ни на что другое.       — Да, — говорит уверенно Хонджун. — И кое-что уже имеется на примете.       Сонхва это явно веселит, поэтому он не сдерживается от тихого смешка, когда открывает дверь машины. Ночной воздух врывается и пролетает сквозь салон, он свежий и обещающий. Только Хонджун ежится от неприятного холодка, прокатившегося под жакетом, и спешно вылазит следом.              Первым в квартиру заходит Сонхва и по привычному маршруту включает подсветку над вытяжкой и под кухонным гарнитуром. Отрицание основного освещения — у них на двоих, поэтому Хонджун в почти темноте стягивает жакет Сонхва и кое-как вешает его на крючок.       — Чай будешь? — раздается голос Сонхва из кухни.       — Не, спасибо. Я сразу в душ.       Ему срочно надо подумать. Причем хорошенько. Ведь в голове летает множество эфемерных образов, и ни один из них пока что не формируется во что-то цельное.       Пока он снимает брюки — ничего в голову не приходит, стягивает рубашку — то же самое, а на трусах — мысли просто сбиваются в испуганную кучку и сбегают через уши.       Хонджун громко выдыхает и садится на бортик ванны, прижимая ладони к лицу.       Женская коллекция не выпущена, а он уже спит и видит, какая она неудачная. Еще и Сонхва со своими авантюрами. Хонджун ведь не уснет сейчас и будет думать об этом всю ночь. Дай бог, вразумительная идея придет к утру.       

***

             На утро Сонхва находит Хонджуна спящим в кабинете. Тот в три погибели скрючился над столом явно в неудобной позе. Он осторожно подходит к нему со спины и кладет руку на плечо. Хонджун не просыпается, поэтому Сонхва решается взглянуть на наработки, хаотично раскиданные по столу.       Их огромное количество: он берет первый попавшийся эскиз и всматривается. Белье ничем не отличается от вчерашнего женского, только если крой, который ориентирован на мужское тело.       Сонхва закусывают щеку с внутренней стороны, его гложет вина, что он загрузил Хонджуна еще больше. У того сложности были только с одним делом, а здесь пришлось думать и о втором. Ведь не ляпни вчерашние слова, то его парень сейчас бы преспокойно спал, пуская слюни в подушку бок о бок с Сонхва.       За своими самокопаниями Сонхва не замечает, как просыпается Хонджун, а когда встречается с сонным взглядом, ойкает и кладет эскиз обратно. Вся поза выдает Сонхва с потрохами, он заводит руки назад и тушуется, отводя глаза.       — Ты не ложился.       Хонджун на это утвердительно кивает и откидывается на кресле. Спина от неудобной позы затекла, а в глаза будто песка насыпали. Состояние отвратное — всю ночную мотивацию, словно ветром сдуло.       — Попробуй сшить для себя, — вдруг предлагает Сонхва, садясь на диван неподалеку от рабочего стола.       Хонджун вымученно поворачивается на стуле к нему и смотрит так, будто явно не понимает, что от него требуется.       — Может, это поможет больше, чем ты будешь смотреть на всякие лекала.              Совет Сонхва действительно помогает и Хонджун застревает в мастерской на всю неделю безвылазно. У творцов частенько бывают такие перепады творческого настроения: то неделями ничего не выходит, а потом период, когда все получается с полуоборота.       Зеркало в мастерской всегда служило предметом декора или использовалось во время финальной примерки уже на моделях, но в последние дни Хонджун оккупировал его полностью. Он не отходит от зеркала часами, прикладывая к телу различные эскизы и наметки из тканей. Делать это на себе спустя столько лет — непривычно и слегка неудобно. Последний раз он проворачивал это еще в университете, когда не было ни модели, ни денег на тряпичного манекена.       Сначала это просто куски материала: шёлк, струящийся по бедру; грубоватый, но нежный на просвет гипюр; трикотаж, подчеркивающий каждые изгиб и линию. Потом наспех сколотые булавками лекала, которые Хонджун драпирует на себе, создавая силуэты. Он смотрит, как свет играет на разных фактурах на мужском, а конкретно, своем теле; как кружево, обычно предназначенное для объемного декольте, ложится на почти плоскую грудь и живот; или как ленты контрастируют с рельефом предплечий.       Настоящий энтузиазм начинается, когда Хонджун впервые берет в руки почти готовый, сшитый на скорую руку черновик. Надевая белье, он чувствует себя уязвимо и непривычно. Это не стыдно — просто невероятно открыто. Ничего подобного он раньше даже и не пробовал шить или покупать. Одно дело — модели, но видеть себя в отражение в чем-то подобном — действительно захватывает дух.       Особенно когда в дверном проеме появляется Сонхва.       Он обещал снова заехать за Хонджуном после работы, но тот не отвечал на сообщения, отвлеченный примеркой, поэтому Сонхва решил подняться в мастерскую лично. И как раз вовремя, потому что Хонджун стоит все в том же белье, рассматривая себя со всех сторон.       Сонхва останавливается в проеме, затаив дыхание.       Он не прикасается и не комментирует сразу. Просто стоит и смотрит. Глаза, обычно такие насмешливые и острые, теперь медленно бегают по силуэту Хонджуна, задерживаясь на деталях. Так не смотрят на тело — так смотрят на воплощение искусства.       И когда он наконец заговаривает, это не слова вроде «красиво» или «сексуально». Это что-то вроде анализа, сыплющегося умными и техническими словечками, как и всегда.       — Вау, драпировка вышла удачной, а контраст кожи и черного кружева подчеркивает твою фигуру очень… А этот шов… внизу живота… создает…       Сонхва замолкает, стоит опуститься взглядом ниже. Туда — где начинается кайма атласного исподнее. Он ощущает жар, а в брюках становится тесно подозрительно быстро. Хонджун тоже возбужден, сейчас это ничего не скрывает. Они еще даже не касались друг друга. Сонхва достаточно одного вида, а Хонджуну — восхищенного и искрящегося взгляда на себе.       Хонджун чувствует дрожь в коленях от собственной наготы в новом свете. Как будто бы, стой он здесь полностью нагой — будь куда привычней, но кружева, сетка во весь крой и глубокий узорчатый вырез…       Все вместе явно что-то творит с разумом и желанием заняться сексом прямо здесь и сейчас.       — Тебе нравится? — только и может спросить Хонджун.       Сонхва медленно поднимает на него взгляд. В глазах — сплошное наслаждение, и Хонджун понимает, что они хотят одинаково сильно и обоим невтерпеж.       — Я покажу — насколько.       Всё происходит так, будто Хонджун наблюдает со стороны. В зеркале он видит отражение: свою собственную фигуру, застывшую в нерешительности, и Сонхва, прижимающегося сзади.       Он смотрит со стороны, словно зритель, как теплые ладони ложатся ему на бедра, чуть выше края шелковистой ткани. Касание не просто плотское — оно исследующее, почти благоговейное.       — Ты видишь? — мокро шепчет Сонхва на ухо, едва касаясь сережек на хряще, отчего дыхание обжигает чувствительную кожу.       Хонджун замечает, как расширяются его глаза в отражение — слишком открыто.       — Видишь эту линию? — Сонхва проводит ладонью вдоль груди до самого паха, по пути цепляя петельки и раззадоривая Хонджуна, что тот срывается на тихий стон. — Как она подчеркивает не оголенность, а твою волю. Ткань не скрывает твою силу, а делает ее буквально осязаемой.       Сонхва целует в шею, и Хонджун зажмуривается на секунду, но тут же открывает глаза, не в силах оторваться от зрелища.       Собственное тело реагирует на прикосновения — мурашки по коже, легкая дрожь. Он видит, как Сонхва смотрит на него в отражении, и этот взгляд полон не просто желания, а глубокого признания и обожания. Это взгляд на произведение искусства, которое одновременно является и предметом страсти, и любимым человеком. Слова, которые шепчет Сонхва, связаны не только с сексуальностью тела, но и с самой сутью Хонджуна.       — Ты всегда оставляешь часть мысли недосказанной, как этот открытый шов. Это словно доступ к твоей сложности.       Сонхва стискивает бедра сильнее, а у Хонджуна в голове ни единой здравой мысли от похвалы и притягательных ладоней, которые касаются его всего и повсюду.       Хочется развернуться лицом к лицу, прижать еще ближе, может, стянуть белье — жаль случайно испортить — и наконец-то заняться сексом.       Пока Сонхва садится перед ним на колени, обводит влажным взглядом рельефные бедра, сжимает руками задницу и смотрит-смотрит, то Ходжуну необъяснимо приятно от этого внимания, и он готов отдать Сонхва весь контроль над сложившейся ситуацией: не важно, что тот решит учудить, сейчас ему все можно.       — Я ужасно хочу тебе отсосать, — без обиняков признается Сонхва и притирается носом к еще прикрытому бельем паху. Хонджун от неожиданности выдыхает весь воздух из легких и вплетает пальцы в мягкие темные волосы.       — Так кто тебя останавливает? — на выдохе произносит он.       Лампы позади них, стоящие на столе, отбрасывают на стены подвижные тени их тел, сплетающиеся в одну единую.       Сонхва не торопится, признание повисает в воздухе густым, как мед, обещанием. Он трется лицом о шелк, скрывающий напряжение Хонджуна, тягуче вдыхает его запах сквозь ткань.       — Ничто, — шепчет Сонхва, и его голос звучит низко, что колени Хонджуна в очередной раз за этот вечер подгибаются. — Абсолютно ничто.       Пальцы в волосах Сонхва сжимаются непроизвольно, когда тот прижимается губами к члену через ткань. Медленно, влажно, с таким знающим нажимом, что Хонджун непроизвольно подается бедрами вперед. Он все это безобразие видит в зеркале: свою часто вздымающуюся грудь, обтянутую кружевом, руки, вцепившиеся в темные пряди и…       И Сонхва, опустившегося перед ним на колени: как же прекрасно выглядит его зад в отражении, обтянутый брюками. Хонджун не знает, за что конкретно зацепиться взглядом, поэтому пытается запечатлеть все сразу. Сонхва пальцами цепляется за трусы, шелк плавно стекает по бедрам, обнажая кожу.       Он не стягивает ткань полностью, а лишь слегка сдвигает, освобождая себе доступ — от этого действие кажется еще более непристойным и интимным, чем полная нагота. Взгляд Сонхва, поднятый к Хонджуну, непроницаемый, считывает каждую реакцию.       Первое прикосновение языка — размашистое, по всей длине — заставляет Хонджуна тихо вскрикнуть. Звук вырывается из горла, и Сонхва принимает его, как должное, как часть сегодняшнего ритуала. Он губами ласкает головку, а рукой водит по длине. Хонджун впитывает всем телом каждый поцелуй и небрежное касание, отчего тело не перестает выгибаться навстречу ласкам.       Хонджун смотрит в зеркало из-под ресниц, и картина перед ним раздваивается. Лицо искажается от приятных ощущений внизу живота и от такого развязного Сонхва, причиной состояния которого является именно Хонджун.       Сонхва же полностью поглощен процессом и совсем ничего не замечает: слюни растекаются по рту и вниз по подбородку, глаза закрыты. Время от времени он издает сдавленные звуки, когда собственное возбуждение тянет коснуться еще надетых штанов.       — Коснись себя. Прошу. — Хонджун отодвигает Сонхва за загривок, и тот не противится на это действие.       Между ними протягивается слюна, и Хонджун не в силах это выдержать — чуть не кончает от одного развязного вида напротив.       Сонхва громко дышит и наконец одной рукой резко сжимает свое колкое возбуждение и снова берет член в рот, глубже; и Хонджун с подавленным всхлипом запрокидывает голову, но тут же, через силу, опускает подбородок обратно, чтобы не упустить ни секунды этого зрелища.       Зрелища, как Сонхва, словно жаждущий, сосет его член, параллельно дроча себе.       Чувство нарастает, оно горячее и острое, сжимающее низ живота тугой пружиной. Хонджун чувствует, как содрогается все тело, как натягивается каждая мышца. Пальцы судорожно гладят голову Сонхва, то притягивая, то пытаясь отодвинуть — тело мечется между желанием продлить это и потребностью наконец излиться.       — Я сейчас… — он пытается предупредить, но голос срывается на очередной хрип.       Сонхва отвечает не словами, а только крепче обхватывает его руками за бедра, прижимаясь всем лицом, принимая полностью, без остатка.       И этого хватает Хонджуну сполна.       Он изгибается в немом крике, взгляд в зеркале затуманивается окончательно, свет расплывается в золотые кольца. Хонджун садится на колени от судороги в ногах, но Сонхва не отпускает, удерживая его на плаву до последнего.       Тишину нарушает только тяжелое, прерывистое дыхание.       Сонхва медленно отстраняется, его подбородок весь в собственных слюнях и сперме Хонджуна. Он смотрит снизу вверх, и во взгляде нет и тени сожаления. Есть удовлетворение художника, завершившего крайний мазок на холсте. Хонджун, все еще дрожащий, слабой рукой проводит по его горячей щеке.       — Теперь моя очередь заставить тебя страдать, дорогой.       Сонхва тихо смеется и поджимает губы. Все становится очевидно, стоит Хонджуну опустить взгляд на брюки Сонхва.       Оу…       — Ты когда успел?       Хонджун явно удивлен и поражен, потому что обычно именно ему достаточно совсем ничего, чтобы кончить… Но сегодня все идет не по плану.       На эмоцию честного удивления уже нет сил, поэтому по итогу он просто улыбается в ответ и прижимается лбом к плечу.       

***

             Утром на столе лежит первый законченный эскиз. Через, по обычаю, не прикрытый тюль просачивается солнце. Хонджун морщится и с явным нежеланием разлепляет глаза. Он не дома и не в спальне. Спохватившись, Хонджун резко встает, в поясницу стреляет, а шею тянет с одной стороны, что не повернуть.       Ну, и ночка выдалась.       Хонджун замечает спокойно спящего Сонхва сбоку. Тому, видимо, на диване в мастерской прекрасно спится. Волосы взлохмачены, а на подбородке красное пятно — натер о плечо Хонджуна. Хмыкнув, он тянется почесать спину.       О, черт, кажется, он вчера забыл стянуть белье до конца.       Кружево натерло буквально везде: спину, грудь и задницу. Красота красотой, но в подобном спать уж точно нельзя.       — Проснулся? — еще совсем сонный Сонхва привстает на локте. Он смотрит на Хонджуна еще расплывчатым взглядом и не замечает проблему. — Хорошо спалось?       — Ты бы знал как, — хмыкает Хонджун и поднимается с дивана, чтоб наконец стянуть белье. Сонхва за этим пристально следит и улыбается. — Чего лыбишься? Что-то новое увидел?       — Нет, ты просто очень красивый, — без обиняков выдает Сонхва.       Хонджун закатывает глаза, но ярко улыбается на такой неожиданный, но приятный комплимент.       — Теперь можешь думать над коллекцией, а я готов всегда помочь.       Пока Хонджун надевает вчерашние вещи чуть поодаль от дивана, где все еще лежит Сонхва с так и не застегнутой с ночи ширинкой, то в голове уже зарождаются всякие идеи.       Но… Есть одно «но»…       — Если ты будешь оценивать так каждый эскиз, то, я не позволю никаким моделям это надевать после меня.       Сонхва на это только щурится довольно-довольно, как сытый кот, поправляет сбившийся воротник рубашки Хонджуна, — тот даже не заметил, что надел задом наперёд, — и легко хлопает ладонью по бедру.       — Ладно. Поехали завтракать. Только сначала прими душ, от тебя пахнет мастерской и… мной.       Хонджун фыркает, но послушно тянет рубашку обратно через голову. Солнце уже вовсю лезет в окно, тюль колышется от сквозняка, и в этом свете даже пыль над столом кажется интересным дополнением декора.       В мастерской полный беспорядок, но зато в голове все начинает потихоньку устаканиваться по полкам.       Впервые за последние месяцы Хонджун знает, что будет шить дальше. В особенности, с каким смыслом и идеей.