Поле влияния

Спасаясь от давящей ауры тренировочного поля и пронизывающего взгляда Годжо, я почти бежала по коридору. В ушах все еще звенели его слова: «Если будешь прятаться в своей раковине... останешься на дне». Между грудями, под тканью униформы, татуировка — изящный, похожий на древний манускрипт узор — излучала слабое, едва уловимое тепло. Видимо, в этом здании постоянно обитали низкоуровневые проклятия, или же само место было пропитано остаточной энергией. Столовая Токийского техникума не была похожа на обычную школьную. Это было большое, аскетичное помещение с высокими потолками и длинными дубовыми столами. Здесь пахло не пищей, а старой древесиной, воском и чем-то металлическим — возможно, скрытыми оберегами. Вместо окон — витражи, изображавшие абстрактные символы сдерживания и изгнания, отбрасывавшие на пол цветные блики. Я взяла поднос с простым обедом (рис, рыба на пару, мисо-суп) и замерла в нерешительности. В дальнем углу, у самого большого окна, сидели они. Белая голова Годжо выделялась, как маяк. Он что-то оживленно рассказывал, размахивая палочками, а Шоко, доедая свой десерт (какую-то сладость в яркой упаковке), время от времени кивал с невозмутимым видом. Гето Сугуру сидел прямо, словно вырезанный из темного дерева, и ел методично, не обращая внимания на шумного соседа. Их стол казался островом, окруженным невидимым, но ощутимым барьером. К ним никто не подсаживался. Им, видимо, никто и не был нужен. Я резко развернулась и выбрала самый дальний, пустой столик у противоположной стены. Спиной к ним. Так, чтобы видеть только тень от витража на полу. Я не хотела видеть его ухмылку, не хотела, чтобы он снова заметил мой взгляд и прокомментировал его. Я разложила еду с почти церемониальной аккуратностью, стараясь сосредоточиться на простых действиях: выровнять миски, положить палочки параллельно. Но даже сквозь гул других немногочисленных студентов (старшекурсников, наверное) его голос временами пробивался — бархатный, насмешливый, всегда уверенный в своей правоте. Смех. Затем спокойный, ровный тон Шоко, что-то отвечавшего. Мое тату слегка пульсировало теплом, но я не могла понять — от близости ли их могущественной, необузданной энергии, или в столовую заглянуло что-то невидимое и неприятное. Я ела медленно, маленькими кусочками, глядя в тарелку. Мои длинные темно-каштановые волосы, обычно убранные, сейчас были распущены и образовали живой занавес между мной и остальным миром. Я чувствовала их тяжесть на спине — как панцирь, как напоминание о весе клана. «Ямидзато не прячутся», — говорил отец. Но я пряталась. И от них, и от этого нового, пугающего мира. Комната в общежитии для девушек оказалась неожиданно просторной, но пустой. Четыре голые стены, деревянный пол, окно, выходящее в тихий внутренний садик с каменной чашей цукубаи, где журчала вода. Этот звук был единственным утешением. Старейшины, несмотря на всё богатство и влияние клана, сочли излишним отправлять мне какую-либо мебель или украшения. «Ты там не для комфорта. Ты там для обучения. Аскетизм закаляет дух». Я поставила свой единственный чемодан у стены. В нем лежала простая постельная принадлежность, запас униформы, пара книг по теории магии и маленькая, завернутая в шелк семейная реликвия — нефритовая подвеска в форме капли воды. Я повесила ее на ручку окна, и она закачалась, отражая последние лучи солнца. Я села на пол у окна, поджав ноги, и, наконец, позволила себе выдохнуть. Протянула руку к цукубаи за окном, и тонкая струйка воды, словно живой ручей, потянулась сквозь стекло, обвивая мои пальцы, послушная и холодная. Это было единственное, что не менялось. Вода. Она всегда понимала меня. В отличие от людей. И особенно — в отличие от него. Вечерние размышления Позже, лежа на жестком футоне, я смотрела в темноту. Тату между грудей теперь была прохладной — проклятия, видимо, спали. Но в голове бушевали свои демоны. Годжо Сатору был… ураганом. Самоуверенным, насмешливым, холодным в своей силе. Он смотрел на мир как на свою игровую площадку, а на людей — как на интересные или скучные игрушки. Мысль о том, что я могу хоть как-то привлечь его внимание, пугала. Он «забирал» не потому что видел в тебе личность, а потому что ты попался на глаза. Как диковинный камушек. Но его слова о силе… в них была горькая правда. Великий, богатый, могущественный клан… А что, если его последняя надежда — это тихая девушка, которая боится даже посмотреть в глаза своему сокурснику? Что я смогу передать Момо? Угасающую традицию? Я сжала ладонь в кулак. В темноте вокруг него заструился слабый, фосфоресцирующий голубоватым светом контур воды. Пока только вода. Но она чувствовала во мне что-то… спящее. Глубинное. Как тихое озеро, под которым скрываются неисследованные течения и подводные ключи. Я не буду торопить события. Ни с силами, ни с ним. Я буду наблюдать. Учиться. Как вода точит камень. Медленно, незаметно, но неотвратимо. А он… пусть пока шутит. Его время — это его ослепительное, яркое сейчас. А у меня, у Ямидзато, за спиной — века тихого течения. И это тоже сила. С этим странным утешением я закрыла глаза, под мерный шепот воды в саду. Первый день подошел к концу. Впереди было все.