Между нашими вдохами

***

Alice in Chains — Heaven Beside You Джуван ненавидел Ли Гехуна ровно четыре месяца, две недели и три дня. Счет он открыл в ту секунду, когда сосед по комнате в общежитии впервые посмотрел на него — не сверху вниз, они были одного роста, но с таким выражением, будто Джуван был мухой, севшей на край его чашки с кофе. Гехун тогда ничего не сказал. Просто сдвинул бровь и отвернулся к ноутбуку. С тех пор они говорили только затем, чтобы не соглашаться. — Ты опять занял всю полку. — Ты опять дышишь. Диалоги уровня песочницы, но Джувану почему-то было жизненно важно оставить последнее слово за собой. Гехун бесил его цветом волос — черным, слишком черным, будто красится, хотя не красился. Бесил тем, как поправлял очки — указательным пальцем, точно джедай какой-то. Бесил тем, что всегда оказывался прав. Особенно в мелочах. — Дождь пойдет, — сказал Гехун утром в пятницу, когда они грузили рюкзаки в багажник университетского микроавтобуса. — Солнце светит. — Это Сиэтл, тут светит только врунишка. — Ты просто ноешь. Джуван закинул свой спальник на самое дно, придавив куртку Гехуна. Случайно. Почти. Вылазка на выходные была идеей старосты — сплотить группу, пока всех не разорвала сессия. Три дня в лесу, палатки, гитара у третьекурсников и обязательное совместное приготовление еды, от которого у Джувана заранее болел живот. Он умел готовить только рамен и яичницу, и оба варианта гарантированно становились поводом для насмешек Гехуна. Потому что Гехун готовил как ресторанный повар. Это тоже бесило. К вечеру первого дня небо налилось свинцом. Тяжелым, мокрым, неизбежным. — Я же говорил, — Гехун стоял у входа в их палатку, глядя, как первые капли врезаются в пыль. — Ты говорил, что пойдет дождь. Окей. Ты гениальный. Дай пройти. Джуван отодвинул его плечом и нырнул внутрь. Палатка была рассчитана на двоих, но тот, кто это писал в инструкции, явно представлял двоих очень маленьких и очень влюбленных людей. Двое здоровых парней, каждый с самолюбием размером с Эверест, помещались здесь только в позе креветки, спиной к спине, чтобы случайно не соприкоснуться ногами. Дождь усилился. Он бил по тенту ровным, тяжелым ритмом. Бас-бочка. Малый барабан. Бесконечный гитарный фон. — Выключи свет, — буркнул Гехун со своего конца палатки. — Это не свет, это луна. — Луна не моргает. — Это дождь создает тени. Гехун не ответил. Джуван слышал, как он возится, пытаясь устроиться поудобнее. Спальник шуршал, дыхание сбивалось. Палатка стала пахнуть мокрым нейлоном, сосновой корой, которую они притащили на подошвах, и Гехуном. У Гехуна был запах — Джуван ненавидел признавать это, но он был. Табак, но не сигаретный, а трубочный, будто дед его научил, и что-то сладковатое, почти ванильное. Дорогой шампунь или просто кожа. — Холодно, — сказал Джуван в темноту. Не жалоба, констатация. — Угу. — У тебя спальник теплый? — Нормальный. Пауза. Дождь сменил ритм — застучал чаще, злее. — Давай сдвинемся, — голос Гехуна звучал глухо, будто он говорил в воротник куртки. — Иначе околеем оба. Джуван хотел возразить. Хотел сказать, что лучше замерзнуть насмерть, чем дышать одним воздухом с этим придурком. Но зубы уже начинали выбивать дробь, а до утра было еще часов восемь. — Только не вздумай храпеть. Они сдвинулись. Медленно, неловко, как два дикобраза, пытающихся согреться. Спальники соприкоснулись, и Джуван почувствовал тепло Гехуна спиной. Сквозь ткань, сквозь слой синтепона — все равно почувствовал. Горячий. Злой. Живой. Минут пять они лежали неподвижно, стараясь не дышать в такт. Потом Гехун пошевелился, поворачиваясь на другой бок. Теперь они оказались лицом к лицу. В темноте Джуван видел только очертания — линию плеча, изгиб шеи, блеск глаз. — Дыши тише, — шепнул Гехун. — Сам тише. Дождь бил по палатке. И вдруг Гехун сделал то, чего Джуван не ожидал. Он протянул руку — медленно, давая возможность отшатнуться — и коснулся его лица. Провел пальцем по скуле, остановился на подбородке. — У тебя кожа ледяная. — Отвали. Но Джуван не отодвинулся. Потому что пальцы Гехуна были теплыми. Очень. И потому что в темноте, под этот бесконечный дождь, границы между «ненавижу» и «хочу» размывались быстрее, чем акварель под струей воды. — Иди сюда, — сказал Гехун. Это не был вопрос. Это был приказ, который можно было послать. Но Джуван вдруг понял, что не хочет посылать. Он хотел тепла. Хотел злости, переплавленной во что-то другое. Хотел доказать, что этот самоуверенный ублюдок хотя бы в этом ошибается — что между ними ничего нет. Он подался вперед. Поцелуй вышел не нежным. Злым. Кусачим. Они сталкивались зубами, дышали вперебой, и руки Гехуна уже были везде — зарывались в волосы Джувана, сжимали, тянули, заставляя запрокинуть голову. Кинк на волосы родился здесь и сейчас, в этой драке за власть, когда Гехун намотал его пряди на кулак и Джуван вместо того, чтобы ударить, выдохнул — громко, рвано, согласно. — Тише, — выдохнул Гехун ему в губы. — Палатка не резиновая. — Тогда заткни меня. Гехун заткнул. Снова поцелуем. Они стаскивали друг с друга одежду вслепую, путаясь в молниях спальников и злясь на каждую секунду промедления. Дождь заглушал возню, тяжелое дыхание, сбитые ругательства, когда чей-то локоть врезался в чужое ребро. Потом кожа прижалась к коже, и стало не до ругательств. Гехун вошел в него медленно. Без подготовки, без смазки, кроме той, что уже была, но медленно — давая привыкнуть, давая решить, что дальше. Джуван закусил костяшки, уткнувшись лбом в плечо Гехуна, и думал: «Я ненавижу тебя, ненавижу, это просто холод, просто ночь, просто…» Гехун замер. Полностью. Внутри, но неподвижно. Рука все еще сжимала волосы Джувана, но не тянула — просто держала, будто якорь. — Что ты… — Джуван дернулся, пытаясь заставить его двигаться. — Тихо. — Голос Гехуна звучал странно — низко, севше. — Просто… Дай мне минуту. — Какую минуту? — Ты горячий внутри. Слишком. Я кончу, если пошевелюсь. Джуван замер. Это было так абсурдно, что хотелось рассмеяться. Они ненавидят друг друга четыре месяца, трахаются в палатке под ливень, и этот придурок признается, что не может шевелиться, потому что Джуван слишком горячий. — Ты серьезно? — Абсолютно. Гехун выдохнул — длинно, шумно, утыкаясь носом в его шею. И остался неподвижен. Кокварминг. Джуван не знал этого слова тогда. Он просто лежал, чувствуя чужой пульс внутри себя — ритмичный, тяжелый, живой. Чувствовал, как дыхание Гехуна выравнивается, становясь глубже. Чувствовал его пальцы в своих волосах — уже не сжимающие, просто перебирающие пряди, будто четки. Дождь стучал по тенту. Минута превратилась в пять. Пять — в десять. Джуван закрыл глаза и вдруг поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы это заканчивалось. Не секс. Это замирание. Эта странная, невозможная близость, когда ты соединен с человеком самым интимным способом, но не движешься, не стремишься к разрядке — просто существуешь внутри одного ритма. Гехун поцеловал его в ключицу. Легко, почти невесомо. — Спи, — шепнул он. И Джуван, к своему ужасу, понял, что действительно засыпает. С ним внутри. С его запахом. С этой невозможной нежностью, которая не вязалась с образом наглого соседа, вечно лезущего не в свое дело. Последнее, что он услышал перед сном — голос Гехуна, почти беззвучный: — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел.

***

Утро пришло мокрое, серое и неловкое. Джуван проснулся первым и минуту лежал, пытаясь понять, почему ему так тепло и почему тяжелая рука прижимает его к чьей-то груди. Потом память включилась — щелчком, без предупреждения — и он дернулся так, что разбудил Гехуна. — Осторожнее, — голос Гехуна был хриплым со сна. — Ты мне чуть ребро не сломал. — Ты… Мы… Джуван сел, натягивая спальник до подбородка, будто это могло стереть вчерашнее. Гехун смотрел на него из-под полуопущенных век. Спокойно. Даже лениво. — Мы согревали друг друга. Ты не против? — Я… — Потому что я не против. Гехун потянулся и тоже сел. Спальник сполз, открывая плечи — широкие, с выступающими ключицами, с родинкой на левом. Джуван смотрел на эту родинку и думал, что вчера целовал ее. Кажется. Или ему приснилось. — Нам нужно поговорить, — выдавил Джуван. — Нам нужно позавтракать. Потом поговорим. Гехун выбрался из палатки первым. Джуван слышал, как он возится с рюкзаком, доставая горелку и котелок. Слышал, как зашипел газ, как звякнула кружка. Обычные звуки. Будто ничего не случилось. Джуван вылез через пять минут — замерзший, злой на себя и на весь мир. Дождь кончился, но небо осталось низким, давящим. Гехун сидел у входа, помешивая что-то в котелке. — Каша, — сказал он, не оборачиваясь. — Ешь давай. — Не хочу. — Хочешь. Ты вчера ужин пропустил. Джуван хотел возразить, но живот предательски заурчал. Он сел напротив, принимая миску. Пальцы Гехуна коснулись его пальцев — намеренно? случайно? — и у Джувана перехватило дыхание. Они ели молча. Где-то в лагере смеялись девчонки, третьекурсник настраивал гитару, пахло дымом и сырой листвой. Обычное утро. Обычный поход. Никто не знал, что этой ночью Джуван заснул с врагом внутри себя. — Сегодня вторая ночь, — сказал Гехун, когда Джуван допил чай. — И? — И мы опять будем мерзнуть. — Я не мерзну. — Врешь. Гехун забрал у него пустую кружку и поставил в траву. Потом посмотрел прямо в глаза — впервые за утро без лени, в упор. — Сегодня все будет иначе, — сказал он. — Если ты хочешь. — Что иначе? — Я не буду просто лежать. Я буду двигаться. И ты будешь кричать. Но палатка тонкая, так что придется кулак в рот. Джуван поперхнулся воздухом. — Ты охренел? — Вполне возможно. — Гехун улыбнулся — впервые за четыре месяца нормально, открыто, без сарказма. — Но ты вчера спал с моим членом внутри. Думаю, мы прошли стадию «вы не охренели там, молодой человек?». День тянулся бесконечно. Они ходили на квест, который организовали старшекурсники, таскали дрова для костра, участвовали в дурацких конкурсах и делали вид, что ничего не изменилось. Но взгляды — взгляды были другими. Гехун смотрел на Джувана, когда тот не видел, и Джуван это чувствовал кожей. А когда их руки случайно соприкасались у общего котелка с супом, никто не отдергивал ладонь первым. К вечеру напряжение стало невыносимым. — Пойдем, — сказал Гехун, когда начало темнеть. — Спать. — Еще рано. — Для сна рано. Для другого — в самый раз. Они нырнули в палатку синхронно, будто репетировали это годами. Спальники полетели в угол. Фонарик погас. И темнота стала их союзником. В этот раз все было иначе. Медленно. Тщательно. Гехун целовал его так, будто хотел выучить наизусть — каждый миллиметр губ, каждую ямочку за ухом, каждый выдох. Руки не сжимали волосы в кулак, а перебирали пряди — долго, ласково, заставляя Джувана плавиться и терять связь с реальностью. — У тебя волосы как шелк, — шепнул Гехун. — Я всегда хотел к ним прикоснуться. Еще в первую неделю. — Врешь. — Не вру. Я тогда подумал: «Чертов богатенький мальчик с идеальными волосами. Хочу запустить в них пальцы». Не знал, что запущу совсем по-другому. Джуван рассмеялся — хрипло, удивленно собственным смехом. И потянул Гехуна на себя. Секс был нежный. Тот самый эпитет, который Джуван никогда не применял к сексу, потому что секс — это грубо, быстро, для разрядки. Но это было нежно. Гехун входил медленно, останавливался, давая привыкнуть, целовал влажные от пота виски и шептал что-то бессвязное — комплименты? ругательства? Джуван не разбирал слов, только интонацию: низкую, вибрирующую, почти испуганную. — Ты как… — выдохнул Гехун, когда Джуван выгнулся ему навстречу. — Ты как домой вернуться. — Глупости. — Знаю. Но чувствую так. Джуван закусил кулак, когда Гехун ускорился. Палатка действительно была тонкой, а мир за ней — слишком близким. Но внутри, в этом тесном пространстве, где пахло их потом и мокрым нейлоном, существовала только одна реальность — ритм, тепло, пальцы в волосах, губы на шее. Они кончили почти одновременно. Гехун — с хриплым стоном в плечо Джувану, Джуван — беззвучно, зажимая рот ладонью, чувствуя, как мир взрывается на тысячу осколков и собирается заново. Долго лежали молча. Потом Гехун поднял голову и посмотрел на него. В темноте глаз видно не было, но Джуван знал — смотрит. — Четыре месяца, — сказал Гехун. — Четыре месяца я искал повод прикоснуться к тебе. Искал ссоры, потому что только в ссоре мог смотреть на тебя дольше трех секунд. — Ты… — Я ненавидел не тебя. Я ненавидел себя за то, что ты мне нужен. А ты даже не смотрел в мою сторону. Джуван молчал. Потому что внутри него тоже что-то переворачивалось — тяжелое, давно лежавшее на дне. — Я смотрел, — сказал он тихо. — Просто делал вид, что нет. Гехун выдохнул. И улыбнулся — Джуван почувствовал эту улыбку щекой, потому что Гехун снова уткнулся лицом ему в плечо. — Мы идиоты, — констатировал Гехун. — Клинические. — Значит, подходим друг другу. Джуван хмыкнул и закрыл глаза. Завтра они вернутся в город. Завтра будут делать вид, что ничего не было, или не будут — Джуван еще не решил. Но сегодня, под шум затихающего дождя, с тяжелой рукой на своей талии и с чужой кровью, пульсирующей в унисон с его собственной, он позволил себе не думать о завтра. — Гехун, — позвал он в темноту. — М? — Я тебя по-прежнему ненавижу. — Я знаю. — Рука на талии сжалась крепче. — Я тоже тебя ненавижу. — Спокойной ночи. — Спокойной. Дождь кончился. Где-то за тучами, наверное, взошла луна, но они этого не увидели. Им хватало темноты друг друга.

***