Та, кто слышит

Ксимена означает “та, кто слышит”.  Она всегда выбирает выслушать. У нее во всем мире есть только маленький сын, и наказывать его за проделки Ксимена Талис не будет, пока не узнает его сторону медали. Окружающим нередко подобное кажется странным, ведь зачем выслушивать несвязные слова десятилетки, но Ксимена, воспитывающая сына в одиночку, стойко придерживается своей позиции. Несмотря на культи вместо двух пальцев, она работает не покладая рук, обнимает Джейса вечерами и изо всех сил старается ему донести простую истину.  Семья — это главное.  Вдохновленный поддержкой матери и ее примером в кузнице, в одиннадцать лет Джейс приносит ей перевязанную лентой бархатную коробочку. Открыв ее, Ксимена видит протезы — металлические пальцы, изящные, хоть и без изысков, удивительно филигранно сделанные для совсем еще ребенка. Джейс стесняется, прячет глаза и переминается с ноги на ногу, ожидая вердикта матери. Чего он не ожидает, так это порывистых объятий, оторвавших его от земли. Ксимена поднимает уже тяжелого сына на руки с трудом, и в груди у нее щемит от понимания, что ее мальчик уже совсем взрослый. Казалось бы, совсем недавно она прижимала к груди сверток с недовольно вопящим младенцем, а теперь сын вырос так, что может позаботиться о ней самой.  — Мам, теперь твои руки по-настоящему золотые, — с недетской серьезностью говорит Джейс, и Ксимена смаргивает непрошеные слезы, на миг застилающие взгляд.  С горящими глазами (их зелено-золотистый оттенок он унаследовал от отца) Джейс помогает ей приладить новые пальцы на руку, потом дергает за крошечный рычажок, и вот Ксимена уже может ими шевелить. У нее в глазах стоят слезы гордости — сын подумал о том, о чем она сама забыла, завертевшись в работе и домашних хлопотах. После обморожения Ксимена запретила себе оплакивать потерянные пальцы. Она была жива, и Джейс тоже, и она тихо поклялась портрету мужа, что всегда будет защищать то, что осталось от их семьи.  В одиннадцать лет Джейс по обыкновению убегает из дома на улицу, чтобы вернуться чумазым и растрепанным, с кучей металлолома и всякой всячины, которую Ксимена позволяет пронести в дом, только тщательно отмыв. Несмотря на то, что в ее собственной кузнице и кабинете подобных штуковин не счесть, Джейс все равно подбирает эту мелочевку, чтобы потом мастерить из нее поделки. Вся комната сына заставлена механизмами, ковер завален гайками, шестеренками и отвертками, “позаимстствованными” из материнской мастерской.  Как бы ей ни хотелось, Ксимена не ругает Джейса за беспорядок. Помнит, как однажды решила прибраться: рассортировала инструменты по наборам, наброски сложила аккуратной стопкой, разгребла по кучкам разношерстные детали. Помнит, как услышала из комнаты сына крик: “Мама, что ты наделала?!”, а потом вернувшийся со школы Джейс несколько часов лил горькие слезы у нее на плече. Как выяснилось, она случайно уничтожила наработки парового автомобиля, и воссоздать их у Джейса получилось лишь спустя две недели. Для уже не ребенка, но еще не подростка — целая вечность.  Тем вечером Ксимена пьет вино из бокала на тонкой ножке, задумчиво рассматривая портрет мужа. С каждый годом их сходство с Джейсом становится все очевиднее, выбирается за пределы необычной золотистой радужки, проникает в широкую улыбку, щербинку между зубами, непослушные темные вихры, которые ей приходится вечно поправлять. Просачивается в привычке ерошить волосы, бросаться ей на шею, крепко обвивая руками. В неиссякаемый оптимизм и совершенно наивную веру в светлое будущее.  — Надеюсь, ты гордишься им так же сильно, как и я, милый, — она салютует портрету бокалом. После смерти мужа в груди намертво поселилась глубокая рана, кровоточащие края которой смог склеить только ее мальчик с солнечными глазами. Без него Ксимена не осмеливается признаться даже самой себе, что вряд ли нашла бы в себе силы двигаться дальше.  Материнский взгляд склонен идеализировать детей, но Ксимена твердо уверена в том, что ее сын — золотой мальчик. Он послушен, особенно для своих одиннадцати, когда по словам ее знакомых начинается самый ад; самостоятелен настолько, что может взять на себя домашние хлопоты, если она задерживается на работе. Джейс приносит ей кофе по утрам и галантно открывает двери, Джейс всегда забирает у нее тяжелые мешки с продуктами. Хорошо учится, вовремя возвращается домой, не грубит.  Единственное, что смущает Ксимену, это отсутствие у сына друзей. Казалось бы, у него душа нараспашку, он бы весь мир обнял, обхватил тонкими еще руками, но ее сын в одиночку бегает по улицам, один собирает свои механизмы и на дни рождения никого не зовет. Ксимена отваживается как-то спросить, нет ли у него знакомых мальчишек, которых он хотел бы пригласить домой, на что Джейс странно по-взрослому пожимает плечами и отвечает: — Есть знакомые, но с ними неинтересно. Они глупые, мам, не понимают моих разработок, не знают механики. Поговорить не о чем, — и, предугадав тревогу на материнском лице, добавляет. — Не переживай, мам! Мне и самому хорошо, а тем более, у меня есть ты.  Ободряюще улыбнувшись, Джейс звонко целует ее в щеку и уносится за дверь. Ксимене только и остается, что покачать головой. Весь в отца. Она свыкается с тем, что они с сыном оба — одиночки, ведь и она сама так и не обзавелась ни подругами, ни какой-либо мало-мальски светской жизнью. Зато у нее есть работа, покупатели и любимое дело. И этого ей хватает с лихвой.  Со своих вылазок сын всегда возвращается домой засветло — зимой пораньше, летом попозже, но никогда не опаздывает. Их дом находится далековато от центра Пилтовера, но не так уж и далеко от Нижнего города, и когда солнце садится, а Джейса ещё нет, Ксимена ловит себя на том, что сердце бьется чуть чаще и чуть тяжелее. Понимает, что бездумно меряет шагами гостиную, нервно прижимает металлические пальцы к губам. Перед глазами невольно встают страшные картины с участием Джейса — он мог упасть и сломать ногу, его могли похитить заунские бандиты, ее доверчивый мальчик вполне мог последовать куда-то за незнакомцами… За окном темнота, и Ксимена заламывает руки, мечется по дому в попытках решить, идти ли за миротворцами и бить тревогу или все же стоит подождать. Она допивает второй бокал вина, призванный успокоить ее, когда входная дверь рывком распахивается, и в дом вваливается запыхавшийся, красный, растрепанный Джейс. Навстречу друг другу они бросаются одновременно — Ксимена падает на колени, сын виснет у нее на шее, сжимает так крепко, что почти перекрывает кислород. Судорожно хватая воздух ртом, Ксимена отстраняется, бегло осматривает лицо и руки Джейса на предмет повреждений, но ничего не находит. Только крупные бусины пота на лбу, пунцовые щеки да сбившееся дыхание. Бежал. От кого?..  Джейс набирает полную грудь воздуха и выдает скороговорку прежде, чем она успевает спросить.  — Мамочка-прости-меня-пожалуйста-я-не-заметил-времени-потому-что-играл-с-новым-другом-и-с-ним-было-так-весело-и-интересно-что-солнце-селоияпобежалпотомучтобоялсячтотыбудешьпереживать…  Ксимена поднимает в воздух ладонь в надежде остановить поток извинений, что тараторящий Джейс умудряется уложить в одно слово, и это работает. Сын резко замолкает, выворачивается из ее рук и виновато опускает голову, прячет глаза. Знает, что его ждет нагоняй.  Та, что слушает.  Подавив первоначальный порыв на повышенных тонах выплеснуть на Джейса скомканный ворох собственных эмоций, Ксимена делает глубокий вдох. Он ненарочно. Он не хотел опаздывать. Он сам переживал за нее. Он был не один, а с другом. С другом?.. — Давай так, — Ксимена поднимается на ноги, обнимает сына за дрожащие плечи, — мы сейчас пойдем попьем чаю, а ты расскажешь мне все в подробностях. Я очень хочу узнать про твоего нового друга.  — И ты не злишься? — Джейс вскидывает голову. В круглых глазах стоят непролитые слезы. Ксимена треплет его по волосам, чувствуя, как тугой узел тревоги и напряжения в груди развязывается наконец.  — Не злюсь. Идем, сынок.  Джейс пьет чай, обжигая губы, и, перескакивая с одного на другое, рассказывает матери, как он гулял вдоль реки. С его слов Ксимене удается понять, что сын увидел игрушечный кораблик на паровом двигателе, последовал за ним и нашел его хозяина, который думал, что его игрушка пропала. Джейс вернул кораблик владельцу, спросил имя, и дети разговорились.  — Его зовут Виктор, мам, у него такой смешной акцент! Он на год старше, а еще он очень умный, ты представляешь, он сам собрал пароход с двигателем, он понимает физику, знает, чем фотон отличается от протона, знает, как работает химия, умеет руками собирать классные штуки! С ним так интересно разговаривать, мы еще кораблик его запускали, такой быстрый! — захлебывается словами так, что аж руки дрожат. — Я догонял, приносил обратно, — и тут его лицо теряет былую радость, а темные брови сводятся к переносице. — У Виктора нога болит, он не может бегать. Ходит с палочкой, как бабушка когда-то.  Ксимена вспоминает собственную мать, которая на старости лет была не в состоянии передвигаться без трости, и внутренне содрогается. Одно дело, когда это пожилая матрона, но совсем другое — двенадцатилетний мальчишка. Интересно, из-за чего мальчик хромает? Родился таким, или же?..  Не стоит.  — Звучит так, будто ты и впрямь нашел хорошего друга, — Ксимена улыбается, когда Джейс согласно трясет головой. — А где Виктор живет? Может, пригласишь его к нам на днях?  Сын вдруг мнется, подбирает слова.  — Мам, Виктор, он…, — набирает воздуха и снова выдает скороговорку, — он из Зауна, но он хороший, правда, Виктор смешной и интересный, только немного грустный из-за ноги, но он такой же, как я, не страшный! …Заун. Не то чтобы Ксимена Талис может назвать себя образцом предубеждения, однако при упоминании Нижнего города все же невольно каменеет лицом. Как и любая приличная женщина в Пилтовере, она наслышана об ужасах, творящихся внизу. Чего только стоит отравленная токсинами вода и едкий, загрязненный воздух, а уж об уровне беспредела и преступности и говорить не стоит. И тем не менее, в Нижнем городе тоже живут дети. И ее сын подружился с одним из них.  Допив чай, она аккуратно ставит чашку на стол с негромким стуком. От этого звука Джейс вздрагивает, но не ежится, как в прошлый раз. Наоборот, расправляет плечи, с вызовом поднимает подбородок.  — Мама, я тебе клянусь, Виктор не похож на других. Я готов это доказать.  Ксимена приподнимает бровь. Нечасто она видит, чтобы ее обычно беспечный сын так яро вставал бы на чью-то защиту, и одного этого ей достаточно, чтобы услышать. Чтобы поверить. Она обходит стол и крепко обнимает Джейса.  — Пригласи Виктора в гости, — снова предлагает она, и чувствует его улыбку в ответ.  И все же проходит не одна неделя, прежде чем новый друг Джейса появляется у нее на пороге. Стоит конец лета, и обрадованный длинным световым днем сын пропадает на улице, каждый раз прибегая домой за несколько минут до заката, оправдываясь, что они с Виктором снова засиделись над очередным механизмом. Ксимене удается смириться с этим довольно быстро, и все же она вздыхает с облегчением, когда Джейс со странно пунцовыми щеками сообщает ей, что Виктор придет в гости следующим вечером.  Ожидаемо, поутру Джейс снова пропадает, и Ксимена, качая головой, неторопливо прибирается на кухне, попутно обращаясь к мужу: — Милый, ну наконец-то наш мальчик нашел себе компанию. И что, что из Зауна? Достойные люди есть везде, надо лишь уметь их замечать, — получив от портрета воображаемое согласие, она довольно кивает, отпивая крепкого кофе. Муж поддержал бы ее, Ксимена знает. Смотрит на часы — уже за полдень, мальчики вот-вот должны появиться. Снимает с плиты кастрюлю с нехитрым обедом. Она недолго ломала голову, что бы приготовить, остановилась на любимом блюде Джейса.  — Надеюсь, у Виктора нет аллергии на розмарин, — качает головой, когда муж с портрета не отвечает. — Знаю, любимый, ты скажешь, что я слишком переживаю. Но пойми, первый друг Джейса! Это важное событие!  В дверь робко стучат, а затем она распахивается, громко ударившись о стену. Джейс так и не научился нормально заходить домой.  Ксимена спешит в коридор, на ходу стягивая фартук, и видит на пороге двух мальчишек. Джейса, ладонь которого лежит на плече друга, и самого Виктора, который несмело озирается из-под густой темной челки. Виктор оказывается точь-в-точь таким, как она представляла — щуплый, с чуть согнутой спиной, но открытым взглядом больших глаз. Ксимена с удивлением замечает, что глаза у детей почти одинакового золотого оттенка, разве что у Джейса чуть темнее, с примесью зелени. И тут же видит тонкую трость, на которую мальчик тяжело опирается, хватаясь правой рукой.  Видит и грусть в глазах, о которой говорил Джейс.  — Мальчики, что же вы? Не стойте на пороге! — она поправляет платье, разглаживает несуществующие складки. Понимает, что ей неловко. Так давно гостей не было в доме, что Ксимена Талис испытывает замешательство при виде двенадцатилетнего мальчика, и быстро одергивает себя. — Ты, верно, Виктор?  Тонкие пальцы хватаются за трость посильнее, и этот защитный жест не ускользает от ее внимания. Виктор кивает темноволосой головой.  — Да, миссис Талис. Мне очень приятно познакомиться.  — Зови меня Ксимена, — она улыбается, чувствуя, как материнское сердце щемит при виде вежливого, но такого печального ребенка. — Идем, дорогой, вы как раз к обеду.  Увлекает Виктора в сторону кухни и позволяет себе улыбнуться уголком губ, когда слышит за спиной облегченный выдох Джейса.  Ксимена хлопочет вокруг стола, а Джейс что-то взахлеб рассказывает, дожидаясь весьма односложных ответов Виктора. Она понимает, что мальчику тоже неловко, и изо всех сил пытается разрядить атмосферу, задавая ни к чему не обязывающие вопросы. Стреляет наугад, пытаясь понять, какая тема разговорит молчаливого ребенка, растопит поверхностный лед. Хорошая ли погода на улице? Не отходили ли дети слишком далеко от дома? Виктор, а это правда, что ты собрал самоходный корабль? И попадает. Оживившись, Виктор пускается в подробные объяснения схемы двигателя, поиска деталей и неудавшихся прототипов.  — У меня их штук пять уплыло, — поникнув плечами, говорит он. Но тут же переводит взгляд на Джейса, который прямо светится от гордости. — И этот бы уплыл, если бы не Джейс.  — Вы оба — огромные молодцы, что даете жизнь таким сложным механизмам, — Ксимена ставит на стол дымящуюся миску с горячей едой и не может не заметить, каким взглядом Виктор провожает ее протезы на месте пальцев. Замечает она и то, как взгляд мальчика сразу опускается вниз, к его больной ноге.  Еще не время, говорит себе Ксимена. Захочет — спросит. Она расскажет. А если ему будет что рассказать, она выслушает. Обед проходит в достаточно непринужденной атмосфере, преимущественно под радостную трескотню Джейса и ремарки Виктора. Ксимена видит, как мальчики дополняют друг друга в разговоре, как сияющий Джейс смотрит на друга, как Виктор понемногу выползает из своей защитной скорлупы и тоже раскрывается. За худой (чересчур худой, по мнению самой Ксимены) оболочкой и большими глазами скрывается живой, беспокойный разум, которому постоянно нужно занятие, и им, к ее приятному удивлению, становится Джейс.  Ее вечно беспокойный сын словно смерч: то тараторит что-то о замкнутых цепях, то уносится в свою комнату за журналом, то болтает ногами, подскакивая на стуле, пока Виктор чертит схемку механизма. Задумчиво хмурится, погруженный в свои мысли, и вдруг разочарованно отодвигает журнал в сторону. — Ничего не выйдет, Джейс, здесь нужен специфический маховик, таких нет в производстве современной техники. Я сколько копался по запчастям, и именно такого нет ни в одном устройстве.  — Так это не проблема! — Джейс вскакивает на ноги, бросается к журналу. Тоже хмурится, разглядывая чертеж, но его лоб быстро разглаживается. — Его сделать будет несложно, я выкую на раз! Идем, Вик, покажу тебе кузницу, начнем работу!  Виктор медленно сползает со стула, тяжело опираясь на трость, и Ксимена только усилием воли заставляет себя не бросаться мальчику на помощь. Даром что он вчерашний ребенок, по Виктору сразу видно — гордый. И она наблюдает, сжимая кружку в пальцах, как он, покачиваясь, направляется к кузнице. Выхватывает взглядом любопытную деталь: Джейс, который всегда несется вперед нее самой, стоит им куда-то выбраться, держится чуть позади Виктора, а его рука висит в воздухе над плечом друга. Не касаясь, но страхуя. Замечает она и то, что трость Виктору определенно короткая ему, из-за чего худые плечи перекошены вправо. Делает мысленно пометку: нужно бы аккуратно подступиться и изготовить новую, чтобы его позвоночник окончательно не искривился с годами.  Ксимена залпом допивает чай и останется в одиночестве, стоит детям исчезнуть в кузнице. С недавних пор она выдала Джейсу неограниченный допуск к ее рабочему месту, и сын быстро начал помогать, ловко справляясь с простыми заказами. А теперь он нашел друга, который не только разделяет его увлечения, но и подталкивает развиваться.  Она убирает тарелки со стола, складывает грязную посуду в раковину. Пользуясь прикрытием от шума воды, поднимает глаза на мужа.  — Ты хотел изменить мир к лучшему, милый. А что, если это удастся нашему сыну?  Портрет ожидаемо оставляет ее без ответа, но Ксимене не привыкать. За годы одиночества безмолвное изображение мужа становится ее единственной компанией, кому она может доверить свои горести — и радости, потому что сегодня уж точно радостный день.  Взъерошенные и слегка закопченные дети вываливаются из кузницы под самый вечер, когда солнце клонится к закату. У Джейса в руках сумка, в которой что-то металлически звенит, волосы дыбом, в глазах — незамутненный восторг. У Виктора на бледных щеках черные отпечатки, руки покрыты сажей, а поношенная, но еще несколько часов назад чистая и опрятная рубашка выбилась из штанов и тоже украшена разного рода пятнами. Всплеснув руками, Ксимена журит сына: — Джейс, ну как так можно? Ты что же, не показал Виктору, где фартук?  Смех обрывается, и Джейс звонко стучит себя по лбу. Виктор опускает глаза, словно только сейчас замечает, во что превратилась его одежда, и стремительно заливается краской. Вот он, переломный момент — либо скромный, очевидно не в достатке выросший мальчик сейчас замкнется, либо… — Ну, не переживай, — Ксимена быстро берет инициативу в свои руки. — Идем, я покажу уборную. Оставишь одежду в корзине для белья, а тебе мы присмотрим что-нибудь из вещей Джейса. Уверена, что-то подходящее найдется.  — Миссис Талис, не стоит… — пытается было возразить Виктор, но Талисы в четыре руки увлекают его на второй этаж, Ксимена достает из шкафа рубашку Джейса, из которой тот успел вырасти, и не успевший опомниться гость оказывается усажен ужинать.  Джейс смотрит на улицу, где совсем стемнело, и хмурит густые брови. Вопросительно смотрит на мать: — Мам, темно уже. Можно, Виктор останется ночевать?  Ксимена и без умоляющего взгляда предложила бы, но сначала она смотрит на самого Виктора, с чьих щек до сих пор не сходит пунцовый оттенок. Сам мальчик не поднимает глаз от тарелки.  — Виктор, что скажешь? Останешься у нас, а утром я провожу тебя домой. Твои родители не будут сильно переживать?  — Нет, — тот еще сильнее горбится. — Мама умерла, а отец меня не хватится, он работает.  Ксимене хочется всплеснуть руками, но она сдерживается. Вместо этого треплет Виктора по худому плечу, на котором даже старая рубашка Джейса свободно висит, и мягко говорит:  — Тогда оставайся. Столько, сколько захочешь. По непонятным причинам ей, как и Джейсу, хочется, чтобы мальчик с печальными золотыми глазами задержался. Ксимене кажется, что сам их дом оживляется с появлением гостя. Она зажигает лампы, задергивает шторы, и становится совсем уютно, уже забыто — в последний раз она испытывала нечто подобное еще когда ее муж был жив, а семья — цела.  Позже, когда из комнаты Джейса перестает доноситься возня и металлический лязг, Ксимена бесшумно открывает дверь. Ковер покрыт набросками, разбросанными деталями, все будто вверх дном перевернуто. Как типично, улыбается она себе под нос. Посреди этого бардака на полу крепким сном спит Джейс, раскинув руки в стороны, а на самом краю кровати она находит и негромко сопящего Виктора в обнимку с подушкой. Его трость аккуратно стоит в ногах. Осторожно ступая, чтобы не задеть какую-нибудь жизненно важную безделушку, Ксимена укрывает теплым пледом сына, затем подходит к кровати. Подтягивает сползающее с худых плеч одеяло и не сдерживается — проводит ласково ладонью по разметавшимся темным волосам. Виктор дергает ногой и прячет нос в подушке.  Ксимена выключает свет. И только прикрыв дверь понимает, что улыбается.  *** Виктор становится частым гостем в доме Талисов, и Ксимена ловит себя на том, что привязалась к мальчику. Он умен не по годам, всегда вежлив и готов помочь. Они с Джейсом проводят дни то в кузнице, то убегают к реке, то часы напролет что-то мастерят. В один прекрасный день дети приносят ей нехитрое приспособление — нечто вроде ящика с крючковатой металлической лапой. Перебивая друг друга, на два голоса рассказывают: на крючок цепляешь полотенце, вставляешь в паз тарелку, а механизм ее вытирает.  — Это чтобы тебе легче было, а то посуды у нас всегда много, — Джейс совершенно не по-детски серьезен. Рядом Виктор решительно кивает, подтверждая его слова.   Растроганная Ксимена крепко обнимает мальчишек. Джейс привычно обвивает ее руками в ответ, а вот Виктор тушуется на минуту, замирает. Но проходит секунда, другая — и вот ей на спину осторожно ложится узкая ладошка. И Виктор утыкается ей в плечо лбом.  Про его родителей Ксимена больше не спрашивает — ей и так понятно, что это больная тема, а вот решение предложить мальчику новую трость она принимает достаточно быстро. Почти полностью уверенная в том, что дети как обычно прибегут домой к обеду, она целует Джейса на прощание, отпуская его на улицу, а сама отправляется в мастерскую. У нее есть несколько чертежей, но снять бы мерки, а для этого нужен сам Виктор…  Уверившись в своей правоте окончательно, она погружается в заказы, которых для ранней осени необычно много. Пусть и приходится целыми днями корпеть в кузнице, но у них появляются деньги. И сейф, в который она вынуждена была постоянно запускать руку, наконец-то начинает пополняться. Работа приносит доход, у Джейса появился друг, в следующем году она сможет позволить себе отправить сына в хорошую школу… — Кажется, жизнь налаживается, — выдыхает она, и ее слова глотает пламя в горне.  Входная дверь хлопает неожиданно громко и необычно рано. Вытерев лицо, Ксимена спешит в коридор, чтобы найти там расстроенного сына, который зло отпихивает ногой ботинки. — Джейс, что случилось? Почему ты так рано? Где Виктор? — она осторожно трогает его за плечо, но тот отворачивается.  — Виктор не пришел. Я ждал его, думал, он опаздывает, но он так и не пришел.  — Может быть, он заболел? Или что-то случилось с его отцом, — Ксимена наклоняется, заглядывает Джейсу в глаза. — Ты не можешь на него злиться из-за того, что он однажды не появился, у людей могут быть дела, сынок.  У Джейса на лице обида написана крупными мазками непонимания — наивная еще, совсем детская, построенная на неопытном эгоизме.  “Какие могут быть дела, кроме друзей?”  Ксимена откладывает работу на завтра и проводит вечер с сыном, помогая ему собрать небольшой заводной автомобиль. И при виде того, как Джейс недовольно морщится, вынужденный объяснять матери элементарные по его мнению вещи, тревожно закусывает губу изнутри. Где-то на задворках сознания селится нехорошее предчувствие.  Виктор не появляется ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Свой двенадцатый день рождения Джейс встречает один, угрюмо задувает свечи и не возвращает матери вымученную улыбку. Вежливо благодарит за торт и исчезает в комнате, как делает каждый день с того момента, как Виктор не появился в их назначенном месте. Пропал, будто сквозь землю провалился. Ксимена не может не думать о нем, об этом печальном мальчике с тонкой тростью, не может не переживать. Она тоже прикипела к нему за эти месяцы, привыкла к звукам детских голосов в доме, в том, что готовит еду на троих. К мягкому постукиванию трости по половицам, неровным шагам и привычному “добрый день, миссис Талис”. Ей тоже не хватает Виктора.  Джейс же и вовсе перестает о нем говорить. Предпочитает не вспоминать, только становится грустнее, улыбается реже. В остальном он все тот же золотой мальчик Ксимены — прилежно учится, приносит домой похвалы от преподавателей, выигрывает научные конкурсы. Только вот мать видит, что ему плохо без друга. Джейсу двенадцать, и мир только что нанес по его огромной душе нараспашку первый удар.  Время идет, а вместе с ним в гору идут дела. Их маленькая семья богатеет, и вот Ксимена с замиранием сердца отпускает четырнадцатилетнего Джейса в новую, очень дорогую и престижную школу, где учатся дети всей пилтоверской верхушки. Прижимает руки к груди, глядя, как сын, сверкнув белозубой улыбкой, машет ей на прощание и растворяется в толпе детей. Кончиком ногтя нервно ковыряет металлический палец и тут же сжимает кулак. Глупая привычка.  — Первый раз?  Вздрогнув, Ксимена оборачивается и видит статную женщину с такими же нервно сцепленными руками. Качает головой с улыбкой: — Моему уже четырнадцать. Новая школа, теперь переживаю, правильно ли решила. В этом возрасте все перемены воспринимаются, как конец света.  Женщина понимающе кивает в ответ, и Ксимена украдкой оглядывает собеседницу. Темные, коротко подстриженные волосы, дорогое платье, тяжелые золотые кольца на руках. Пронзительный взгляд льдисто-светлых глаз.  — Моей дочери сейчас четыре, и я с ужасом думаю о том, как придется отпустить ее в школу. Кассандра Кирамман, — женщина протягивает руку, и Ксимена пожимает ее с удивлением.  — Советница Кирамман, это честь для меня. Ксимена Талис.  — Просто Кассандра, — самая богатая и влиятельная женщина Пилтовера машет рукой. Ксимена не успевает задаться вопросом, что она здесь делает в первый учебный день, если ее дочери еще весьма рано идти в школу — Кассандра ловит ее взгляд и поясняет сама. — В этом году мы спонсируем программу юных талантов. Я ожидала, что денег хватит, но директор потребовал еще и сказать речь для подрастающих поколений, и, не поверите, я в замешательстве. Говорить в Совете кажется намного легче, чем перед толпой детей.  Не сдержавшись, Ксимена смеется. Год назад она не могла бы и подумать о том, что будет стоять с Советницей у ворот престижной пилтоверской школы, будто они ровня, а ее собственный сын будет зачислен в эту самую школу. И все же чудеса случаются.  — Просто будьте собой, — Ксимена ободряюще улыбается. — Дети ценят искренность, очень хорошо чувствуют ее.  Кассандра долго смотрит на нее, а затем кивает, будто сама себе.  — Что ж, мой выход. Приятно познакомиться, Ксимена.  Джейс с легкостью попадает в программу юных талантов. Даже слишком легко — он не просится туда, учителя сами его записывают, пророчат светлое будущее. Ксимена читает табель оценок, который сын приносит домой, и светится от гордости. Гладит Джейса по волосам, довольно ставит на стол угощение.  — Мам, это несложно, — говорит Джейс. — Учиться несложно. Но учителя не хотят меня слушать, когда я говорю им, что в механику можно интегрировать магию — нужно только понять, как.  Тарелка со свежеиспеченным ореховым хлебом опускается на стол громче положенного в неожиданно повисшей тишине. Ксимена сдавленно выдыхает.  — Джейс, сынок. Мы с тобой уже говорили об этом, давно. Ты обещал не приближаться к магии. Это опасно. Это неизученное, неизвестное поле, которое может тебе навредить. Ты обещал.  Она говорит, а внутри поднимается метель. Колючими воспоминаниями впивается в кожу на лице и руках, оседает онемением в пальцах, стылым страхом в теле. Снег вихрем вьется вокруг нее, застилает взгляд, она чувствует, как выпускает руку сына и медленно оседает вниз, туда, где холодный снег освещает такой же холодный магический свет…  — Мама! Мама, очнись!  Ох. Кажется, все-таки осела.  Ксимена часто моргает, и размытые пятна перед глазами формируются в перекошенное от тревоги лицо Джейса, который в панике трясет ее за плечо. Она вздыхает, трет лоб. С помощью сына встает на ноги, но тут же падает на подставленный стул. Ей все еще холодно, все еще страшно. Никогда ей не было так страшно, как в ту метель. По крайней мере, Ксимена Талис так думала до этого момента, когда сын в открытую заявляет, что хочет изучать магию.  — Джейс, я тебя умоляю, — она смотрит на сына снизу вверх, вдруг замечая, как тот вытянулся за последний год. — Не надо лезть в это. Магия опасна.  — Магия нас спасла! — лицо Джейса каменеет. — Мы бы пропали в той метели, если бы не появился маг. Он дал мне камень с какой-то целью, и я обязан понять, какой именно! Прошу тебя, пойми!  Камень. По возвращению домой Ксимена больше всего на свете хотела отнять у сына переливающийся голубым самоцвет, но тот не расставался с ним ни на минуту, и она сдалась. Привыкла игнорировать его, как обычную побрякушку, и почти убедила себя, что никакой ценности самоцвет не несет. Но ей суждено узнать об истинных мотивах сына спустя каких-то четыре года, и женщина напугана. Ей страшно за него, за себя, за то, что может произойти, ступи Джейс на эту скользкую дорожку. Но в голове звенят слова мужа, что он говорил перед смертью, а на плечах чудятся широкие ладони.  Не бойся того, что еще не произошло. Бойся пожалеть о неслучившемся.  В золотых, так похожих на отцовские глазах Джейса она читает безмолвную мольбу — услышь меня — и сдается.  В конце концов, Ксимена означает та, кто слышит.  — Ты пообещаешь мне быть осторожным, — упавшим голосом говорит она. — А еще пообещаешь, что никто в школе не узнает о магии. Изучай, но не болтай об этом. Я не хочу, чтобы тебя исключили за распространение небылиц или чего-то подобного.  Джейс бросается ей на шею быстрее, чем она успевает выдохнуть. Прижимается крепко, стискивает руками и судорожно тараторит: — Спасибо-спасибо-спасибо! Я никому не расскажу, клянусь тебе! А еще клянусь, что с помощью магии сделаю мир лучше!  Ксимена обнимает его в ответ и возносит короткую молитву, чтобы все так и случилось. Чтобы боги уберегли ее мальчика от невзгод.  На следующее утро она приносит сыну подарок — небольшую, собственноручно изготовленную шкатулку на хитром замке. Благоразумно умалчивает о том, что металлические стенки сделаны из закаленного металла, а замок, не зная кода, можно только спилить. На шкатулку у нее уходит целая ночь в мастерской, и Джейс скользит взглядом по ее осунувшемуся лицу, молча подливает горячий чай. Благодарит за подарок, гордо сказав: — Теперь магия в безопасности, — и Ксимена кивает, не желая портить ему настроение. Потому что обезопасить она хочет не магию.  *** Как бы сильно она не переживала, никаких инцидентов не происходит — ни год, ни два, ни четыре спустя. Окрыленный материнской поддержкой Джейс с блеском заканчивает школу и тут же поступает в Академию, что находится под крылом самого главы Совета и клана Кирамман, с матриархом которого Ксимена пьет крепкий кофе по субботам в небольшой семейной кофейне.  Ксимена приходит в школу, когда Кассандра отдает туда дочь, чтобы поддержать подругу, слушает рассказы о том, как Кирамманы спонсируют академические успехи Джейса, видит Кейтлин — худенькую шуструю девочку с пронзительными голубыми глазами, точь-в-точь, как у матери. Видит, как совсем уже взрослый Джейс в нарядной форме Академии на широких плечах представляет свои проекты по улучшению города, сложные технические разработки, в которых и словом не упоминает о магии, и позволяет себе задуматься — а может, сын и забыл о детской блажи?  Но она знает, что заветную шкатулку с голубым самоцветом Джейс все еще держит при себе. Ему девятнадцать, у него широкая, заразительная улыбка, темные вихры аккуратно зачесаны назад. У него за плечами — поддержка самых влиятельных людей города и щедрые гранты. У его ног — целый мир.  Ксимена возвращается в свой огромный дом одна. Этот особняк она купила несколько лет назад, чтобы обеспечить Джейсу родовое гнездо в будущем, но сын уже год как переехал в кампус при Академии, и Ксимена призраком ходит по многочисленным комнатам, бесцельно перебирает вещи. Все так же, как и в их маленьком домике на окраине Пилтовера, сидит на кухне вечерами с бокалом вина и долго, безмолвно теперь уже смотрит на выцветший портрет мужа.  Не бойся того, что не случилось. И ведь вправду ничего не предвещает беды — Джейс подает огромные надежды, а если он и углубляется в изучение магии, то на их еженедельных встречах об этом тактично умалчивает. Боится ее расстроить, и эти недомолвки ранят сильнее правды.  Кассандра поднимает бокал, в котором дорогое красное вино плещется о тонкие хрустальные стенки.  — За прогресс!  — И за наших детей, которые строят его, — улыбается Ксимена. Кирамман согласно кивает.  А прогресс наступает быстро — Академия с подачи Кассандры щедро спонсирует все новые и новые разработки. Джей заканчивает обучение с отличием и после просьбы профессора Хеймердингера остается там в качестве ученого. Ксимену он навещает все реже, с головой погруженный в научную деятельность. Та не противится. Сын все-таки строит то самое будущее, которым грезил.  Джейсу уже двадцать четыре, у него широкая улыбка и уверенная поступь, своя лаборатория, куда он гордо приводит мать. Она видит такой знакомый беспорядок, огромную доску во всю стену, сплошь покрытую записями, измерения и ворох бумаг на абсолютно всех плоских поверхностях, и не может сдержать улыбку.  — Сынок, я так тобой горжусь, — Ксимена смаргивает непрошеные слезы, когда Джейс обнимает ее за плечи. Он высокий, уже выше нее — когда только успел вырасти? Он уже не ребенок, и тем не менее, Ксимена говорит вслух то, чего не говорила уже давно. — Твой отец тоже тобой гордится, я уверена.  В золотых глазах знакомо расцветает зелень, и Джейс заключает ее в объятия.  — Спасибо, мама. Если бы не ты, меня бы здесь не было. Ты первая, кто поверил в меня, и погляди, как много удалось сделать. И как много еще предстоит, — он хулигански играет бровями, улыбается, и Ксимена со смешком пихает его в бок.  Она еще не знает, что через какую-то неделю в лаборатории сына прогремит взрыв, волна которого всколыхнет весь город. Она не знает, что проснется от громкого стука в дверь, за которой ее встретят миротворцы, которые сообщат ей, что Джейс взят под стражу за нелегальные и опасные эксперименты. Не знает, что будет лихорадочно бегать по дому, хватаясь то за почтовый аппарат, то за ключи от сейфа.  Что будет трясущимися руками писать Кассандре, только чтобы получить в ответ короткую записку, в которой острым почерком будет выведено холодное: “Его будут судить, Ксимена. Таких экспериментов допускать нельзя”. Что потратит немало денег, чтобы попасть в подземелье, где за литыми решетками в полутьме она едва разглядит сгорбленную фигуру сына.  От лифта, что с устрашающим лязгом захлопывает свои металлические створки, она буквально бежит, путаясь в юбке. Спотыкается, падает грудью на решетку, цепляется неверными руками за прутья. Металлические пальцы с громким звоном встречаются с клеткой.  — Джейс… — Мама? Мама! — Джейс резко вскидывает голову, бросается к ней. Обхватывает широкими ладонями ее, сомкнутые вокруг решетки. — Что ты здесь делаешь? Как тебя пустили? — Какая разница, как пустили, — Ксимена горько усмехается, а сердце щемит при виде кругов под запавшими яркими глазами. — Теперь надо думать, как тебя отсюда вытащить. Что же ты наделал, сынок?  — В мою лабораторию вломились. Какие-то дети-зауниты, чудом остались живы. Кто их дернул лезть к самоцвету? — Джейс зло ерошит и так стоящие дыбом волосы. — А потом пришли миротворцы, нашли оборудование, увидели, что тоже из Зауна… И завертелось. Меня сразу скрутили, привезли сюда, сказали ждать суда. Хеймердингер так на меня смотрел… разочарованно. Будто я подвел всех, — плечи Джейса опускаются под весом происходящего. Ксимена протягивает руку сквозь прутья и сжимает шершавую ладонь. — Джейс, тебя будет судить Совет. Я постараюсь поговорить с Кассандрой, сделаю все возможное, но тебе тоже нужно будет пойти на уступки. Не отрицай вины, сынок. Наоборот, постарайся вызвать у них сочувствие. Возможно, удастся смягчить наказание, или вообще отделаться легким испугом…  Джейс поднимает на нее взгляд, полный горечи.  — Мам, это дело моей жизни. Я не стану лгать, чтобы кому-то понравиться, пусть даже это Советники, — и невесело поднимает уголок губы. — Я не говорил, кто явился из Академии, когда меня задержали? Виктор собственной персоной.  Ксимене кажется, что она ослышалась.  — Виктор? Но… Как? Он-он тебя узнал?  — Он, как выяснилось, ассистент профессора Хеймердингера. Странно, что мы ни разу не пересеклись за все то время, что я в Академии. Может, он намеренно избегал меня. Не знаю, мам. Удивительно, но он похвалил мою работу, — Джейс вдруг сверкает искренней улыбкой, что тут же гаснет. — Вернее, то, что от нее осталось.  — Может, Виктор сможет посодействовать? — цепляется за ниточку Ксимена. Сын в ответ только качает головой.  — Не стоит его втягивать в это. Мы не виделись больше десяти лет, мы уже не друзья.  Ксимена еще что-то говорит, пытается убедить сына поднять связи, найти кого-то, кто сможет за него ходатайствовать, но тот упрямо отказывается. В конце концов, она сдается. Лишь по щекам текут тихие слезы, который Джейс аккуратно смахивает, просунув ладонь между прутьями.  — Суд завтра, мама. Постарайся отдохнуть и приходи. Мне будет приятно знать, что в зале есть хоть один человек, что не настроен меня линчевать.  — Джейс, — она ловит его руку. — Скажи мне, что ты пытался создать?  — Нечто, что перевернуло бы мир, — в его глазах упрямство закручивается по спирали.  Ксимена на негнущихся ногах добирается до темного дома. Зажигает лампы на кухне, наливает в бокал почти половину бутылки вина и обессиленно падает на стул, делая большой глоток. В глазах мужа с портрета ей чудится укоризна.  — Что я могла поделать? — тихо спрашивает она. — Запретить ему следовать своей мечте? Отобрать и уничтожить камень прежде, чем он уничтожит его самого? Что я, по-твоему, могла поделать?!  Срывается на крик, роняет лицо в ладони, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.  — Ты умер, оставил нас одних, и я справлялась как могла! Я не хотела, чтобы он изучал магию, слышишь?! Но когда он меня слушал! Содрогаясь всем телом, Ксимена рыдает. Громко, с подвываниями, вцепившись пальцами в волосы. Стучит кулаком по столу, раз-другой-третий, роняет голову на сложенные руки. Рывком вскидывается, хватается за бокал. Пальцы дрожат так, что спиртное едва удерживается в граненых стенках.  Она выплакивает свое горе так долго, что незаметно засыпает, обессилев. Просыпается от лучей солнца, мазнувших по сомкнутым векам, распрямляет затекшую спину. Во рту стойкий кислый привкус, прическа больше напоминает воронье гнездо.  У нее еще есть время.  Тихо ступая по комнатам, Ксимена приводит себя в порядок. Туго стягивает волосы в пучок, морщится при виде широкой седой пряди, будто не видит ее в зеркале каждое утро. Достает из шкафа парадное платье, повязывает платок на шею. Подкрашивает губы, щиплет себя за бледные щеки и покидает дом, твердо укрепившись в намерении найти Виктора.  Виктора, который пропал из их с Джейсом жизни больше десяти лет назад, чтобы каким-то чудом появиться именно сейчас.    Перед башней она натыкается на шум толпы. Газетчики, доносчики, простые зеваки да торговцы с соседей площади громко галдят, обсуждая дело, прогремевшее по всему Пилтоверу — в буквальном смысле. Внутрь ее пускают без проблем, стоит только назвать фамилию. Миротворец из охраны смеривает ее нечитаемым взглядом, но послушно открывает двери.  Призрачная надежда найти Виктора в этом бедламе моментально растворяется, стоит ей переступить порог. В зале Совета звенит тот же гул, что встретил ее на улице — сюда что, весь город собрался? — и Ксимена на секунду теряется, вскидывает руку ко лбу, что покрывается испариной.  — Вам нехорошо, мэм? — кто-то спрашивает рядом, но она вежливо качает головой и пробирается вперед сквозь толпу, ближе к столу советников. Ее толкают со всех сторон, люди наваливаются друг на друга, откуда-то резко пахнет потом.  К горлу подступает тошнота. Ей нехорошо. Но ноги делают еще шаг, и Ксимена вдруг оказывается в первом ряду собравшихся. Пытается поймать взгляд Кассандры, но та смотрит прямо перед собой — ее губы сжаты в тонкую линию, вокруг рта отчетливо видны прорези морщин.  Раздается удар гонга, прошивший Ксимену, кажется, насквозь, и зал постепенно погружается в тишину. Краем глаза она видит, как из лифта под конвоем выпускают Джейса — слава богам, не закованного в кандалы. Как сын шагает к месту своего суда, а над ним медленно, со скрежетом, смыкается крыша зала, отрезая от них яркое полуденное солнце.  — Джейс Талис, — Кассандра говорит это таким тоном, будто уже вынесла приговор.  А дальше для Ксимены все сливается в монотонный гул шумящей в ушах крови и страшных, неправильных слов, что произносят советники. Спорят, перебивают друг друга, возмущенно тычут пальцами в Джейса — ее Джейса, который держится молодцом, на едкие нападки отвечает спокойно, даже с грустью. Но ее собственное сознание все глубже погружается в панику, когда она слышит, как Джейс выкрикивает: — Магию! Я пытался создать магию! Зал ахает. Ахает и Ксимена, осекается и жмет пальцы ко рту. Неужели Джейс сказал это? Нет, не может быть. Он обещал ей не лезть в магию, он спрятал самоцвет, он не мог… Ей страшно. Страшно слышать, как сын горячо отстаивает свои эксперименты, призывая к прогрессу. Страшно видеть, как он роет себе яму, рассказывая о применении магии на пути к лучшему будущему для их города. И все же лаборатория взорвалась именно из-за магии.  Взрывается и Совет. Снова сыпятся обвинения, советники, брызгая слюной, на разный лад называют ее сына безумцем, хотя сейчас сами больше похожи на умалишенных. Даже с лица Кассандры слетает привычно-холодное выражение, и та громко выражает недовольство.  Замолкает этот балаган лишь с подачи профессора Хеймердингера. Глава Совета стучит по столу крошечным кулаком, и возмущения наконец стихают — советники рассаживаются обратно по своим местам, суд продолжается. Ксимена отмечает, что по-отечески отчитывающий Джейса Хеймердингер ему симпатизирует, и в ее груди разгорается робкая искра надежды, что приговор смягчат.  — …За подобные преступления и несанкционированное использование Аркейна с риском для жизни своей и других наказание — изгнание из города. Пожизненное.  У Ксимены подкашиваются ноги. Она видит, как округляются глаза Джейса, как он открывает рот, но ни слова не срывается с побелевших губ. У нее в голове набатом звенят страшные слова главы Совета, бьется лихорадочно мысль на повторе — Только-не-это-только-не-это-только-не-это… Будто со стороны, она слышит собственный голос. Слабый, не привлекающий внимания. Делает робкий шаг вперед, затем еще один. И еще. Прокашливается.  Я должна что-то сделать.  — Позвольте мне сказать! — голос ломается на последнем слове, слова падают в повисшую тишину. На Ксимену устремляется восемь пар внимательных глаз.  — Мой голос не имеет существенного веса, ибо я всего лишь представляю один из нижних домов. Но сейчас я говорю как мать. Мой сын, — Джейс, умоляю, прости, — не в себе. Всю свою жизнь он гнался за невозможным, преследовал эту… — она качает головой, прижимая сложенные руки к груди, — эту мечту. Он натворил глупостей, да, но у него доброе сердце. Прошу вас. Позвольте ему хотя бы вернуться домой.  Она договаривает на одном дыхании, тяжело дышит и прячет глаза, чтобы не видеть полного боли взгляда Джейса. Она предала его, почти что прямо выставила умалишенным. Но ей нужно лишь чтобы Совет поверил. С Джейсом она сможет объясниться. По крайней мере, она отчаянно хочет в это верить. И ее речь меняет положение дел. Советники многозначительно переглядываются, а атмосфера  в зале неуловимо меняется. Это все, что важно в данный момент, думает Ксимена, стараясь абстрагироваться от вида растерянного, уязвленного сына. Все, что важно, повторяет себе, когда после короткой дискуссии Совет выносит приговор.  Исключение из Академии с последующим запретом на научную деятельность. Передать обвиняемого на попечение семьи.  Джейс выглядит так, будто предпочел бы смертную казнь.  Ксимену сносит толпой, что жаждала крови, но так ее и не получила, и теперь разочарованно гудит. Она пробивается сквозь поток вперед, к сыну, но людей слишком много, и она вдруг оказывается на улице, окруженная зеваками. После полутемного зала яркий солнечный свет слепит, она прикрывает глаза ладонью, пытается восстановить зрение. Мечется туда-сюда перед башней, пока не понимает, что так ей Джейса не найти, и почти бегом направляется в сторону дома. Единственная надежда — что сын поймет, куда она подевалась, и вернется туда, где его ждут.  Захлопнув дверь, Ксимена сползает по ней вниз, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Руки дрожат, сердце бьется о ребра, по вискам стекают капли пота. Она трет лицо ладонями, судорожно пытаясь перевести дыхание. Ей страшно, снова, глупо, иррационально — его же почти оправдали, он останется в Пилтовере, он останется дома. Но облегчение не наступает. Напротив, Ксимене видится предательство в этом всем, в ее словах и поступке, который спас сына от изгнания, но ранил его душу.  Она кое-как встает на ноги, отряхивает юбку. Джейс вернется, и она все ему объяснит.  Не проходит и часа, как он появляется. Тихо закрывает за собой дверь, оборачивается к матери, что заламывает руки, не в силах сказать ни слова. Ксимена стоит посреди гостиной и не знает, что делать. Только чувствует, как в сердце острыми иглами вонзается горечь в его глазах, опущенные плечи, поджатые губы.  — Сынок… — всхлипывает она.  Джейс разочарованно качает головой.  — Я думал, ты веришь в меня.  Она верит. Всегда верила, пусть и боялась, переживала бессонными ночами, когда все ее нутро противилось исследованиям сына и его интересу к магии Аркейна. Она всего лишь хотела для него самого лучшего.  — Джейс, я сделала то, что должна была, — по щекам проливаются горячие слезы. — Они бы изгнали тебя, сынок, я хотела уберечь тебя… Я не считаю, что ты сошел с ума, клянусь, я всегда буду поддерживать тебя, но там… Они говорили ужасные вещи, а я просто, — сбивается, взмахивает рукой, — я просто хотела, чтобы ты вернулся домой. Я не могла допустить, чтобы тебя изгнали.  Ксимена плачет, сжимая кулаки. Джейс стоит напротив, растерянный, расстроенный, и она бы все отдала, чтобы тот сказал хоть слово, но между ними пропастью повисает тяжелое молчание, прерываемое лишь ее тяжелыми всхлипами.  Если бы она знала, что, посодействовав прерыванию научной деятельности Джейса, она возведет между ними ледяную стены отчуждения, она бы молчала.  Время тянется, секунды, что тихим тиканьем отмеряют большие напольные часы, падают в пространство. Джейс наконец отмирает, качает головой. Делает шаг, протянув руки, и она падает в его объятия, заливаясь слезами.  — Прости меня, прости пожалуйста, — повторяет Ксимена снова и снова, цепляясь за лацканы его пиджака. Джейс крепко обнимает ее, опустив голову ей на плечо, бормочет неразборчиво: — Это ты прости, мам. Я эгоист, даже не подумал, каково тебе было это слушать. Прости меня, я дурак.  Ксимена улыбается сквозь слезы.  — Видимо, это у нас семейное.  За ужином она замечает, что Джейс все же непривычно тих. Она садится рядом, кладет сыну руку на плечо.  — О чем думаешь?  — О Викторе. Он был в зале, но я не успел с ним поговорить, — Джейс задумчиво вертит в пальцах вилку. Ксимена опускает глаза на помявшуюся за день юбку.  Ох. *** Джейса нигде нет. Его нет в лаборатории, нет в Совете, он не появляется дома. Его нет месяц, два, три, а в Пилтовере творятся ужасные вещи – Кассандра мертва, у власти становится Кейт, которая заключает союз с Ноксусом против Зауна, а Ксимена только и может, что бесцельно влачить существование, полное пустоты после исчезновения сына. Исчез и Виктор — она узнала это, пока обивала пороги полуразрушенной башни Совета, услышала краем уха. Может, дети покинули город перед лицом угрозы, спаслись бегством?  Ксимена поняла бы, приняла бы, но Джейс никогда бы не ушел, не попрощавшись, не сообщив ей. За эти месяцы она перебирает в голове самые худшие варианты, плачет вечерами, пытаясь сквозь слезы найти утешение в любимых чертах мужа на фотографии, но не находит. Муж умер, покинул ее. Теперь пропал и Джейс.  Ксимена остается совсем одна в свое большом доме, призраком бродит по коридорам. Спустя пять месяцев она вешает рядом с портретом мужа и фотографию Джейса тоже — не потому, что сдается и перестает искать, а потому, что хочет видеть сына хотя бы так. Пьет вино, глядя на родные лица, и понимает, что зашла в тупик. Ей некуда обратиться, некому поплакать. Кассандра мертва, Совет развалился, Хеймердингер тоже пропал.  Кажется, что череда исчезновений волнует только ее одну.  Когда в город входят ноксианские солдаты, Ксимена, как может, баррикадирует двери и окна и прячется в подвале. Сидит, прижимая к груди отчаянно дрожащие руки, и непроизвольно задумывается: а может, не стоит пытаться спастись? Ее муж мертв, сын пропал без вести, и его уже, несомненно, объявили или мертвым, или бросили все поиски.  Что держит ее в этом мире?  Надежда, отвечает она сама себе, слыша взрывы где-то далеко даже сквозь толщу земли над головой и прочные стены. Джейс не погиб, он пропал. Пока она дышит, есть надежда на то, что ее мальчик вернется домой.  Слезы тихо капают на сцепленные в замок пальцы; Ксимена плачет тихо, потому что скорбь стала ее привычной спутницей, и рана от потери мужа снова раскрылась новой потерей, закровоточила беспрерывно в душе. Она сидит в подвале долго, пока не замерзает и не осознает, что в воздухе висит тишина — взрывы наверху давно стихли. Осознает и тогда осмеливается покинуть подвал, выбраться из сырости и затхлости в комнату. Ксимена обходит дом, ведомая непонятным ей самой порывом, заглядывает в комнаты и открывает даже те двери, которые давно держит закрытыми. Но в помещениях царят лишь тишина и пустота.  Она наводит порядок, сдвигает тяжелые шкафы, которыми забаррикадировала двери, обратно на свои места, смахивает по привычке пыль с поверхностей. Снова идет по дому, поднимается на второй этаж, распахивает окна, чтобы выпустить затхлый воздух. Руки у нее мелко подрагивают, но Ксимена заставляет себя делать дела по дому, отвлекается на привычные движения. Ее мучают вопросы, на которые некому ответить.  Она не знает, что будет с Пилтовером. Не знает, что будет с ней. Но она готовит ужин, наливает себе вина и садится за стол на освещенной одним только маленьким светильником кухне, чтобы поднять глаза на портреты своей семьи.  Семья — это главное, говорила она Джейсу двадцать лет назад.  Рядом с улыбками сына и мужа ей вдруг резко не хватает еще одного портрета. Виктор, человек-загадка, мальчик с грустными золотыми глазами и партнер Джейса по работе. Ксимена много раз подозревала, что Джейс испытывает к Виктору что-то за пределами обычного дружеского тепла, но никогда не лезла не в свое дело. И все же она привязалась к Виктору, с которым общение возобновилось после того, как они с Джейсом начали работать вместе, привязалась заново и накрепко. Потеряла разделение на мой сын и Виктор, начала думать о них как о своих детях. Снова.  Теперь она остается одна, и все же выдавливает ломкую улыбку, глядя на любимые лица. Надежда все еще есть, а пока Ксимена жива, она не перестанет верить в чудо. *** — Миссис Талис, — за дверью стоит Кейт, чье лицо покрыто синяками, а левый глаз закрыт плотной повязкой. Ксимена охает, спотыкается на пороге, а затем приглашает гостью войти, едва опомнившись. Она не общалась с юной Кирамман несколько лет — на похоронах Кассандры Ксимена стояла позади, оплакивая подругу молча и в одиночестве — и вдруг ей снова становится неловко, она не знает, куда себя деть, и рефлекторно ведет Кейт на кухню, где заваривает гостье чай, усаживает за стол и с извиняющейся улыбкой ставит перед ней хрустальную тарелку с печеньем.  — Прости, бакалейные лавки закрыты, а у меня понемногу истощаются запасы, — пытается шутить Ксимена. С момента битвы прошла неделя, и Пилтовер все еще только пытается прийти в себя. Многие торговцы все еще держат лавки закрытыми, а город постоянно патрулируют вооруженные миротворцы. — Все в порядке, — уголками губ улыбается Кейт и кончиками пальцев ведет по кромке фарфорового блюдца под чашкой. Ксимена смотрит на нее во все глаза, пытаясь увидеть ту самую любопытную девчушку, что хвостиком следовала за Джейсом. И не находит ее в этой такой молодой, но уже познавшей страдания женщине.  Дела — а точнее, поводы суетиться — у Ксимены заканчиваются, и она заставляет себя сесть напротив Кейт. Руки начинают дрожать; она привычно сцепляет их в замок, прячет под столом, сложив на коленях. Кейт сверлит взглядом здорового глаза черный чай в белой чашке, а затем вздыхает, опускает плечи.  — Миссис Талис, — уже по интонации можно понять, что что-то не так, что-то очень не так, но Ксимена душит тревогу, пытается сохранять самообладание. Чуть поднимает подбородок, без слов просит Кейт продолжить. Та барабанит пальцами по столу, а затем с необъяснимой, тоскливой злостью выдыхает. — Джейса нет в списке живых. И Виктора тоже. Ксимена кивает прежде, чем ее сознание осознает услышанное.  А затем ее мир рушится.  Она понимает, что плачет, только когда о поверхность уже остывшего чая разбивается маленькая капля. А за ней еще одна, и еще, и Ксимена Талис проливает свое горе в чашку, давясь рыданиями, воздухом и отчаянным криком боли, который бурлит в груди, но не срывается с губ. Кейт пытается ее успокоить, встает и подходит вплотную, крепко обнимая за плечи, притягивает к себе — но выходит из рук вон плохо, потому что плачет и она сама — и Ксимена не знает, по кому. Или по чему.  Не хочет знать.  Джейс улыбается с фотографии на стене, как будто бы спрашивая:  Мам, ну ты чего? *** Ее рука уже не дрожит, когда Ксимена берет небольшой бумажный прямоугольник и аккуратно выводит на нем имя. Джейс Талис. Ее мальчик. Пилтовер знал его как Человека Прогресса и создателя хекстека.  Для Ксимены он был целым миром.  Аккуратно сложив кусочек бумаги, она прижимает его к губам обеими руками, прикрывает глаза. У нее уже не осталось слез, не осталось криков и бессвязного воя, что эхом отражался от стен в опустевшем доме. Доме, который она уже не передаст сыну. Несправедливость мира лилась по щекам и драла горло несколько часов кряду, пока Ксимена не задохнулась ею, не охрипла, не перестала пытать себя мыслью, что не должна мать хоронить ребенка — а ей и хоронить было нечего, тел так и не нашли, и у могилы мужа ей пришлось установить памятник над пустой могилой. Пустой, как ее душа.  Ее саму уже никто не услышит. Смежив веки до боли, Ксимена откладывает бумагу с именем Джейса в сторону и берется за второй прямоугольник. Пишет шесть букв имени — только имени, даже фамилии нет, нет ничего — и тоже прижимает к губам. Виктор. Стоявший в тени годами, блестяще гениальный, острый на язык и грустный глазами. Ее второй мальчик.  Ксимена осторожно, боясь повредить, складывает обе бумажки в нагрудный карман, разглаживает лацканы на пиджаке. Ей пора идти — торжественно-официальная церемония прощания скоро начнется на пилтоверском мосту, а она уже одета и собрана, и волосы затянуты в пучок так туго, что кожа на висках неприятно ноет. Ей все равно. Перед тем, как выключить свет на кухне, Ксимена Талис оборачивается и смотрит на стену. Муж улыбается ей со старого, поблекшего уже портрета. Рядом с отцом задорно смотрит в светлое будущее Джейс, выросшая его копия с широким разворотом плеч и задорной улыбкой. А слева, в совсем новой рамке, еще одна фотография.  Виктор не смотрит в камеру и не улыбается; он глядит куда-то в сторону, а брови его чуть нахмурены — не зло, скорее сосредоточенно. Темные волосы чуть взъерошены с правой стороны, а на лбу круглые защитные очки, которых тот касается рукой. Кадр случайный и не самый лучший, но Ксимена все же нашла фотографию Виктора, который камер всеми силами избегал на протяжении всей своей академической карьеры. Нашла и принесла домой.  Она кладет руку поверх нагрудного кармана, где покоятся бумажные прямоугольники. Опускает глаза и на выдохе выключает свет, оставляя портреты молчаливо взирать со стены в темноте.