С 14 февраля

Тильзит, 1807 год. Воздух в кабинете был густым, как после сражения, но вместо пороха его пропитали запахи старой бумаги, воска и дорогого коньяка. Александр чувствовал это буквально каждой порой своей кожи. И каждый нерв на его теле был напряжен, как струна, под неуклонным взглядом человека, сидевшего напротив. Наполеон Бонапарт. Он был невысок, но его присутствие заполняло всю комнату, вытесняя воздух, вытесняя саму возможность мыслить о чем-то другом. Он только что подписал мир, этот корсиканский выскочка, этот гений войны, который заставил трепетать всю Европу. И теперь он заставлял трепетать его, русского императора. - Ваше величество, Вы сегодня особенно задумчивы, - голос Наполеона был низким и властным, он не предлагал, а требовал внимания. - Мир вам не по душе? - Нет, что вы..- Александр смущенно отвел взгляд, чувствуя, как горит его лицо, - Я просто размышляю о судьбах наших империй. - Империи.. - Наполеон отхлебнул коньяк, его глаза, серые и пронзительные, не отрывались от Александра, - Они построены из железа и крови, но управляются плотью и страстью, - он чуть усмехнулся, - Не находите? Александр почувствовал, как по спине пробежал горячий трепет, он пытался подавить в себе это странное, греховное волнение, которое возникало в нем всякий раз, когда они оставались наедине. Эта похотливая робость, стыдливое желание, которое он никогда никому не позволял увидеть, но Наполеон видел. Всегда видел. - Я.. не совсем понимаю, о чем вы, - прошептал Александр, играя перстнем на своей руке. Наполеон встал с места. Невысокий, но неумолимый, как прибой. Он обошел стол и остановился рядом с креслом русского царя. Александр замер, сердце колотилось где-то в горле. - Вы понимаете, - тихо, но твердо произнес Наполеон, - Вы всегда понимаете, просто боитесь своих желаний, но не я. Теплая, сильная рука легла на его плечо. Александр вздрогнул, но не отпрянул. Сквозь тонкую ткань мундира он чувствовал жар этих пальцев, обещание силы, которую он так тайно жаждал. - Я.. это неправильно, - выдохнул он, но его тело говорило обратное. Он откинул голову на спинку кресла, обнажив горло в жесте покорности, которую сам себе никогда не признал бы. - Есть только воля и сила, - Наполеон наклонился, его губы почти касались уха Александра, дыхание было горячим, с примесью коньяка, - А Ваша воля, она хочет, чтобы ею командовали и вижу это, ты этого хочешь. Он использовал "ты", сбрасывая покровы формальностей, как ненужный хлам. Александр закрыл глаза, сдавленный стон застрял в его груди. Его рука дрожала, когда он поднял ее и неуверенно коснулась руки Наполеона на своем плече. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы прижать сильнее. Это было все, что было нужно французскому императору. С ловкостью, не оставляющей сомнений в его намерениях, Наполеон повернул кресло, заставив Александра оказаться к нему лицом. Его взгляд был голодным и оценивающим. - Скромность - это милое украшение, Александр, - прошептал он, - но сейчас ты ее снимешь, не так ли? Пальцы Наполеона нашли пряжку его офицерского пояса. Металлический щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Александр, охваченный стыдом и пьянящим возбуждением, позволил ему. Он позволил ему расстегнуть мундир, откинуть его в стороны, позволил этим настойчивым рукам коснуться его дрожащего тела. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, но по-королевски желанным. Каждое прикосновение Наполеона было декретом, каждое движение завоеванием. - Ты дрожишь, - констатировал Наполеон, его губы скользнули по шее Александра, оставляя по коже огненный след, - Не от страха, а от желания, ну же, Александр, признай это - Я.. желаю, - прерывисто выдохнул Александр, и в этом признании было освобождение. Его собственная похотливая натура, которую он так тщательно скрывал под маской благочестия, наконец-то получила разрешение. Наполеон улыбнулся, торжествующе и властно. Он привлек Александра за собой к софе у стены, его движения были резкими, лишенными нежности, но полными невероятной уверенности. Александр, покорный и пылающий, последовал. Он был пассивной глиной в руках скульптора, который не спрашивал, а лепил по своей воле. Когда Наполеон прижал его к шелковой обивке, телом своим утверждая полный контроль, Александр лишь закрыл глаза, полностью отдавшись потоку ощущений. Боль от укуса в плечо смешалась со сладостью ласк, грубый шепот на непонятном французском с корсиканским акцентом звучал для него как молитва и приказ одновременно. Это был не акт любви. Это было завоевание и капитуляция. Наполеон провёл горячим языком по его коже и тогда волна нахлынула, смывая последние остатки стыда, Александр вскрикнул, вцепившись в мундир завоевателя, в его сильные плечи. Он был покорен, унижен, но чувствовал себя более живым, чем когда-либо. Наполеон, тяжело дыша, отстранился. Его взгляд был спокоен и удовлетворен, как у полководца после выигранной битвы. Он поправил мундир, его движения были точны и выверены. Александр лежал, растрепанный, разгоряченный, с пылающими щеками. Он не смел поднять глаза. - Встань, - мягко, но непреклонно приказал Наполеон, - Император не должен выглядеть побежденным. Наполеон, тяжело дыша, отстранился. Его взгляд был спокоен и удовлетворен, как у полководца после выигранной битвы. Он поправил свой мундир, его движения были точны и выверены. Александр лежал, растрепанный, разгоряченный, с пылающими щеками. Он не смел поднять глаз, но его взгляд упал на деталь мундира победителя, которая красноречиво напоминала о только что пережитом могуществе и прежде чем ум успел остановить тело, им овладела новая, еще более глубокая волна похотливого подчинения. Он медленно, почти на цыпочках, соскользнул с софы на колени на персидский ковер. Поза его была унизительна и прекрасна одновременно - русский царь, коленопреклоненный перед корсиканским выскочкой. - Ты что делаешь? - голос Наполеона был ровным, но в его глубине читалось любопытство и одобрение. Александр не ответил, лишь потянулся губами к пряжке на брюках Наполеона, его пальцы дрожали, расстегивая ее. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд, и этот взгляд заставлял его гореть изнутри. Когда он, наконец, взял его в рот, действуя неумело, но с жадной преданностью, он услышал тихий, властный вздох над головой. Рука Наполеона легла на его затылок, не толкая, но направляя, контролируя ритм. - Вот так, - прошептал он хрипло, - Вот так своему императору.. Александр закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям и чувству полного подчинения. Он был орудием, слугой, рабом чужого наслаждения, и в этом была его собственная, извращенная свобода. Через некоторое время Наполеон мягко, но твердо отстранил его. -Довольно. Александр отпрянул, смущенно вытирая губы тыльной стороной ладони. Его щеки пылали, а покрасневшие губы сильно дрожали. Наполеон смотрел на него с нескрываемым удовольствием, затем его взгляд скользнул вниз. - Повернись, - скомандовал он тоном, не терпящим возражений. Сердце Александра заколотилось, он медленно, покорно повернулся, опершись руками о шелковую обивку софы, подставив свои округлые, упругие ягодицы. Он слышал, как за его спиной Наполеон негромко усмехнулся. - Красиво, - произнес он, и прежде чем Александр успел подготовиться, раздался первый звонкий шлепок. Удар был не сильным, но унизительно отчетливым. По коже разлилось жжение, заставившее его вздрогнуть. Второй шлепок последовал незамедлительно, чуть сильнее. Стыд и возбуждение смешались в нем в один клубок. Третий удар заставил его тихо вскрикнуть, и из груди вырвалось слово, которое он сам от себя не ожидал, слово, рожденное на стыке детской покорности и развратного экстаза. - Папочка!. — прошептал он, задыхаясь, его голос был полон мольбы и стыда. На мгновение воцарилась тишина. Затем Наполеон наклонился к его самому уху, его голос был низким и обжигающе властным. - Повтори. Александр, пойманный в ловушку собственного унижения и желания, повинуясь тому, кто заставил его быть честным, прошептал снова, уже громче, яснее: - Папочка, прости. Сильная рука легла на его нагретую кожу, уже не шлепая, а лаская. -Хороший мальчик, - провладел Наполеон, и от этих слов по телу Александра пробежали мурашки, Теперь ты понял свое место. Он позволил Александру повернуться и посмотреть на него, взгляд русского императора был полон слез стыда, но и безграничного обожания. - Встань, - приказал Наполеон, но Александр, опьяненный стыдом и подчинением, не встал. Вместо этого, движимый импульсом, еще более глубоким и постыдным, чем предыдущие, он позволил своему телу обмякнуть и опуститься на пол, положив голову и грудь на колени Наполеона. Это была поза полнейшего доверия и самоуничижения. Наполеон замер на мгновение, удивленный этой новой степенью покорности. Затем его рука снова опустилась на обнаженные ягодицы царя. Шлепки зазвучали снова, теперь более ритмично, то усиливаясь, то затихая. - Так "папочка"? - прозвучал над ним насмешливый, полный власти голос. Рука на мгновение замерла в воздухе. Шлепок. - Откуда в русском царе такие слова? - ещё шлепок, чуть звонче. Александр лишь постанывал, вжимаясь лицом в его ляжки, не в силах ответить. - Я жду ответа, - продолжил Наполеон, его пальцы впились в нагретую кожу, заставляя Александра вздрогнуть, - Кто твой папочка? - Ты - выдохнул Александр, его голос был приглушен тканью мундира, - Ты.. мой папочка. Услышав это признание, Наполеон коротко усмехнулся, и в его смехе было торжество. - Правильно, запомни это раз и навсегда. Он прекратил шлепки, одним движением поднял Александра со своих колен и легким, но уверенным толчком направил его к софе. - Прими позу собачки, мой мальчик. Александр, дрожа, повиновался, встал на колени на мягкую обивку, опершись на локти, подставив себя полностью всю свою уязвимость и стыд взору завоевателя. Он слышал, как Наполеон снимает с себя остатки одежды, затем чувствовал его пристальный взгляд на себе. И тогда он почувствовал нечто, от чего его разум чуть не помутился. Нет, не грубое вторжение, а влажный, горячий язык, коснувшийся его самого интимного, нетронутого места. Александр вскрикнул от неожиданности и потрясения, его пальцы вцепились в шелк. Это была последняя граница, и она была пересечена с такой же легкостью, с какой Наполеон пересекал границы государств. Унизительно, шокирующе, но невыносимо возбуждающе. Но Наполеон не был бы собой, если бы позволил русскому царю закончить только от языка. Через несколько минут он потянул Александра за бедра, переворачивая его, меняя их позиции, пока они не оказались в тесном, запутанном переплетении. - Теперь твоя очередь, мой хороший мальчик, - прозвучал снизу властный приказ, - И постарайся лучше, чем в прошлый раз. Александр, голова у него кружилась от запаха кожи и власти, с новым рвением, глубоким и отчаянным, склонился к возбуждению Наполеона. Он хотел угодить. Он жаждал этого одобрения. Пока он работал ртом и языком, он чувствовал, как сильные пальцы Наполеона снова касаются его, но теперь не шлепают, а ласкают, готовят, расстягивают его, нанося масло, которое он, казалось, достал из ниоткуда. Каждое прикосновение было обещанием и угрозой одновременно. - Достаточно, - Наполеон снова взял управление на себя. Он легким шлепком по бедру заставил Александра прекратить. - Выпрямись, повернись ко мне. Задыхаясь, с губами, блестящими от слюны, Александр послушно поднялся и повернулся, его тело было одним сплошным нервом. Глаза Наполеона, темные и бездонные, смотрели на него с немым приказом. Он понял без слов.. Дрожа, он встал над ним, навис, а затем, медленно, опустился, садясь окончательно на его лицо, отдавая ему свое последнее дыхание, свое последнее право на стыд, свою душу. Ощущение было ошеломляющим. Горячая, бархатистая плоть языка Наполеона, настойчивая и умелая, скользила, проникала, исследовала его с хирургической точностью и в то же время с животной страстью. Стыд пылал на его щеках алым позором, но желание, темное и всепоглощающее, кричало в нем громче любого приличия. Он чувствовал каждую шероховатость, каждое движение этого властного языка внутри себя, и это было постыднее, интимнее и возбуждающе любого полового акта. Не в силах сдержаться, его глаза закатились под веки, в горле вырвался сдавленный, хриплый стон. Ноги его задрожали, бёдра начали непроизвольно, предательски покачиваться, подчиняясь ритму, который задавал Наполеон. Он был полностью во власти этих ощущений, плыл по волне унизительного, невероятного наслаждения. Инстинктивно, почти в обмороке от переполнявших его чувств, его рука потянулась вниз, к своему собственному напряженному, томившемуся возбуждению. Ему нужно было касаться, нужно было ласкать себя, ему нужно было.. Сильная рука Наполеона схватила его за запястье, резко прервав движение. - Руки, мой мальчик, - прозвучал снизу приказ, приглушенный, но абсолютно властный. Губы Наполеона на мгновение оторвались от его тела, чтобы говорить. - Ты не кончаешь без моего разрешения, ничего не делаешь без моего приказа, понял? Александр, почти рыдая от отчаяния и покорности, смог только кивать, его тело выгибалось дугой. - Ты хочешь касаться? - продолжал Наполеон, и его язык снова принялся за свою работу, заставляя Александра взвыть, - Тогда ласкай свои соски, - без эмоций сказал он, - Сдавливай их, хочу видеть, как ты это делаешь. Дрожащими, непослушными пальцами Александр повиновался, он поднял руки к своей груди, сжав между пальцами напряженные, чувствительные соски. Электрическая волна удовольствия, острая и странная, пронзила его, смешавшись с тем, что делал ему Наполеон. Это было извращенно, Александр слышал эти голоса в голове, что кричать ему, оскорбляют. Но разве сейчас это так важно? Он стоял на коленях над лицом величайшего полководца Европы, ласкал себя по его приказу, пока тот осквернял его самым возбуждающим образом и чувствовал, как сходит с ума от наслаждения. - Да, вот так, - донесся снизу одобрительный шепот, и этот звук, полный удовлетворенной власти, стоил для Александра больше, чем любые похвалы от всего его двора, - Мой развратный маленький царь, мой хороший мальчик. И Александр, плача от стыда и кончая без единого прикосновения к себе, как и было приказано, лишь от одного звука его голоса и мастерства его языка, понял, что его завоевание было полным. Но Наполеон не был бы удовлетворен только этим. Он перевернул обессилевшего царя на спину, его взгляд был темным и голодным. Обещание в его глазах сменилось требованием. - Теперь, - произнес он коротко, позиционируя себя между дрожащих бедер Александра, - Прими своего императора. Одной рукой он направил себя, другой вцепился в светлые, мягкие кудри Александра, резко оттянув его голову назад. Александр вскрикнул от неожиданности, когда острая, щемящая боль пронзила кожу головы, и в тот же миг он почувствовал, как тело его медленно, но неумолимо наполняется. Боль от дергания за волосы смешалась с давлением и растяжением, и по его лицу, прижатому к подушке, потекли тихие, беспомощные слезы. Он не сказал ни слова, не просил остановиться, лишь закрыл глаза, подчиняясь, принимая каждый толчок, каждый рывок, каждый новый виток этого болезненного наслаждения. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, слезы смешивались с потом на его щеках. Наполеон, увлеченный яростью обладания, заметил это не сразу. Его ритм был жестким, грубый, но когда его взгляд упал на мокрое от слез лицо под ним, он замер на мгновение, его движение прервалось. Что-то дрогнуло в его строгом выражении не жалость, но некое осознание, удивление от этой хрупкости. Он не отпустил его волосы, но его хватка смягчилась. Он медленно наклонился и губами, грубыми и стремительными, вытер слезы с его щек, затем его рот нашел губы Александра в коротком, почти неистовом поцелуе, уже потом он перешел на шею, оставляя влажные следы, к груди, где его язык лизнул один из замученных сосков. Александр, оглушенный этой внезапной, неожиданной лаской среди бури грубости, открыл глаза. Его собственное дыхание сбилось, в тишине, разорванной лишь их тяжелыми вздохами, он прошептал, его голос был хриплым от слез и страсти: - Почему ты остановился, папочка? Это слово, это сочетание покорности и требования, стало последней искрой. Что-то дикое и первобытное вспыхнуло в глубине глаз Наполеона. Любая мимолетная нежность испарилась, сожженная новым витком желания. Он не ответил. Вместо этого он резко поднялся с софы, сильными руками подхватил Александра и с легкостью, демонстрирующей его физическую мощь, прижал его к ближайшей стене. Холодная штукатурка обожгла горячую кожу спины Александра. - Потому, что здесь тебя лучше видно, когда ты плачешь, — прошипел Наполеон ему в ухо, и прежде чем Александр успел перевести дух, он вошел в него снова, еще грубее, еще глубже, чем прежде. Движения его были теперь яростными, почти наказывающими, будто он хотел стереть следы той краткой слабости, что он себе позволил. Александр вскрикивал при каждом толчке, его тело било о стену, но его руки вцепились в плечи Наполеона, не отталкивая, а притягивая, его ноги обвились вокруг его талии, принимая, приглашая. Его слезы текли с новой силой, но теперь это были слезы не только от боли и подчинения, но и от экстатического освобождения. Он был разбит, завоеван и любим в своей унизительной роли. Его тело било о стену в такт неистовым, яростным толчкам Наполеона. Каждый удар был как удар молота по раскаленному металлу, высекающий искры из самой его души. Слезы текли по лицу Александра ручьями, но это были уже не слезы стыда или боли. Это был очищающий поток, смывающий последние остатки короны, титула, всей той тяжелой маски, которую он был обязан носить. В этом грубом обладании, в этой животной ярости, с которой Наполеон входил в него, он наконец-то чувствовал себя живым, каждый нерв, каждая клетка кричала, плавилась, возрождалась, он был нужен. Не России, не престолу, а этому человеку его силе, его неукротимой воле. Он был необходим, как воздух для легких, как цель для завоевателя. И когда он смотрел в эти горящие страстью и яростью глаза Наполеона, он видел в них не просто похоть. Он видел сосредоточенность полководца, ведущего решающую битву. И в этой сосредоточенности, в этой абсолютной, тотальной вовлеченности, Александр чувствовал всепоглощающее ощущение безопасности. Его больше не тяготила ответственность, не мучили сомнения. Здесь, прижатый к стене, будучи трахаемым до потери сознания, он был свободен. Его мир сузился до этого тела, этого взгляда, этого грубого шепота. И это было единственное место, где он хотел быть. Прошли долгие, изматывающие минуты. Ритм Наполеона стал еще более отчаянным, его дыхание стал хриплым рыком. Он вцепился в бедра Александра так, что наутро должны были остаться синяки, его тело напряглось в последнем, мощном порыве. - Александр, - его имя, вырвавшееся из губ завоевателя, прозвучало как высшая форма одобрения, как признание. И с этим криком Наполеон излился в него, глубоко и полно, с такой ярой силой, что Александру почудилось, будто его метят, запечатывают навсегда, волна жара в теле, заполнившая его, стала последней каплей. Его собственное тело, уже измученное, исступленное, взорвалось очередной, долгой, почти болезненной кульминацией. Он выгнулся, закинув голову, и его истощенное семя, которого было уже совсем немного, брызнуло на грудь и живот Наполеона, лежа на его коже бледными, жемчужными каплями случайным, немым знаком осквернения победителя побежденным. Они замерли так на мгновение. Оба дрожащие, покрытые потом, слезами и следами их страсти. Наполеон, все еще внутри него, тяжело дышал, его лоб был прижат к стене над плечом Александра, затем он медленно выскользнул, отступив на шаг, его взгляд упал на пятно на своем теле. Александр, лишившись поддержки, медленно сполз по стене на пол, чувствуя себя абсолютно пустым и абсолютно целым. Он смотрел на Наполеона, на это пятно.. Доказательство его собственной, пусть и иссякшей, но власти, и по его лицу расплылась слабая, блаженная улыбка. Наполеон посмотрел на него, затем на свое запачканное тело. В его глазах не было гнева, было странное, почти одобрительное удовлетворение. Он провел пальцем по капле, размазав ее по коже. - Смотри, как метишь своего императора, - тихо произнес он, и в его голосе снова зазвучала знакомая власть, но теперь приправленная чем-то почти нежным, - Никто не сделает тебя таким, как я. Александр, все еще сидя на полу, у стены, лишь кивнул, прижимая руку к своему лихорадочно бьющемуся сердцу. Он был завоеван. Разрушен. И он никогда не чувствовал себя более любимым. Наполеон, чье дыхание еще не совсем пришло в норму, посмотрел на Александра. Что-то дрогнуло в его строгом, властном выражении. Вместо того чтобы удалиться, он наклонился и, с удивительной для его комплекции силой, бережно подхватил Александра на руки. Тот слабо вскрикнул от неожиданности, его тело, обмякшее и переполненное ощущениями, беспомощно прильнуло к груди завоевателя. Он отнес его к софе и аккуратно уложил на шелковую обивку, теперь прохладную по сравнению с их пылающей кожей. Александр лежал с закрытыми глазами, его ресницы были мокрыми от слез, по лицу разливался румянец стыда и блаженства. Наполеон взял брошенное ранее полотенце, намереваясь вытереть пот с его лба и груди, но его взгляд уловил движение. Александр отвернулся, а его бедра инстинктивно сжались, ноги попытались сомкнуться в тщетной попытке скрыть то, что происходило в самой его глубине - из него, по внутренней стороне его бедер, медленно вытекала сперма Наполеона. Ещё совсем теплая, влажная, неумолимая улика его полного подчинения. Уголки губ Наполеона дрогнули в едва уловимой улыбке: - И чего же стесняться теперь, мой скромный царь? - его голос прозвучал непривычно мягко, почти ласково, - После всего, что было? Он наклонился и, не ожидая ответа, нежно поцеловал Александра в лоб. Этот жест, столь отеческий и заботливый, заставил сердце Александра сжаться, затем сильные, но теперь удивительно нежные руки Наполеона раздвинули его дрожащие ноги. Он не делал этого резко, а скорее уступая, уговаривая. Наполеон встал, взял небольшой серебряный таз с водой, стоявший в углу комнаты для умывания, и вернулся, поставив его на пол рядом с софой. Он смочил уголок полотенца в чистой воде. - Расслабься, - тихо приказал он, и в его тоне не было приказа, а была просьба, - Нужно убрать это. Александр, затаив дыхание, чувствовал, как смоченное прохладной водой полотенце нежно протирает его внутреннюю поверхность бедер, но затем он почувствовал нечто большее. Пальцы Наполеона, сильные и уверенные, коснулись его вновь, но на этот раз не для возбуждения, а для очищения, он аккуратно, почти с медицинской тщательностью, помогал остаткам своей же спермы вытечь из него, мягко надавливая, направляя. Александр ахнул, его лицо залилось новым румянцем. Это было так невероятно интимно, так по-хозяйски и в то же время так бережно, что слезы снова навернулись ему на глаза. Это был финальный акт обладания - не только взять, но и позаботиться о том, что взял. - Вот и все, - прошептал Наполеон, вытирая его насухо чистым краем полотенца, он снова наклонился и на этот раз поцеловал его в губы, - коротко, но глубоко, - Спи, мой царь заслужил отдых. И Александр, чувствуя странную, невозможную безопасность в присутствии этого человека, закрыл глаза. Он истощенный до предела пережитыми чувствами, наконец отпустил себя и погрузился в тяжелый, безмятежный сон. Его дыхание выровнялось, став тихим и ровным. Наполеон, уже успевший быстро вытереться и надеть свой мундир, стоял над ним. Внезапно его пронзила странная, несвойственная ему тревога.. В комнате было прохладно, а кожа Александра, еще недавно пылавшая, теперь казалась бледной и хрупкой. Эта мысль "вдруг он замёрзнет?" показалась ему абсурдной. Его, Наполеона Бонапарта, человека, который только, что безжалостно и страстно обладал русским императором, теперь волновала такая мелочь? К утру будут вопросы, интриги, необходимость поддерживать маску политических партнеров, но сейчас все это казалось далеким и неважным. Он снял с вешалки свое тяжелое, шинельное пальто, пахнущее дорогим табаком, холодом и властью. Осторожно, почти с благоговением, он укрыл им спящего Александра, подоткнув края вокруг его плеч. И в этот момент его накрыло воспоминание. Яркое, как удар шпаги. Жозефина. Он так же когда-то укрывал ее, свою Жози, после их бурных ночей. Той, что была его любовью, его навязчивой идеей.. Он одаривал ее той же смесью жестокости и заботы, желая полностью владеть не только ее телом, но и ее комфортом, ее благополучием, а Жозефина.. Жозефина отшатывалась от этой всепоглощающей опеки, её душа, легкомысленная и свободная, не выносила тяжести его тотального внимания. Она любила его страсть, но бежала от его нежности. И вот теперь, глядя на спящего Александра, он чувствовал, как эта странная, забытая смесь власти и желания заботиться возвращается к нему с новой силой. Тот, кому он был готов подарить весь мир и тут же отнять его, тот, кто должен был быть его злейшим врагом и стратегическим партнером, этот человек, этот царь принял это.. Более того, он жаждал этого, он плакал от этого, он называл его "папочкой" в порыве наслаждения. Тот, кто даже не должен был знать о такой стороне его натуры, теперь был тем единственным, кто ее понял и полюбил. Наполеон медленно провёл рукой по светлым волосам Александра, уже не дергая, а просто касаясь. - Спи мой царь, - тихо прошептал он, и в его голосе не было ни команды, ни насмешки. Он повернулся и вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если тому что-то понадобится и впервые за долгое время его сердце, привыкшее только к завоеваниям, билось не только от ярости обладания, но и от тихого, тревожного, нового чувства ответственности за того, кого он сломал и кого теперь должен был беречь. *** Сознание возвращалось к Александру медленно, как сквозь толщу теплой воды. Первым к нему пришло не зрение, а обоняние, тот самый знакомый, ни на что не похожий запах - дорогой табак, тонкие духи с нотой кожи, холодная сталь и что-то неуловимо мускусное, животное. Запах Наполеона. Он открыл глаза. В шатре царили сумерки, последние лучи солнца робко пробивались сквозь полотно, окрашивая все в сизые и золотые тона. Он лежал на софе, и первое, что он осознал - шелк обивки холоден к его совершенно голой коже. И второе - на нём лежало тяжелое, теплое пальто. Его пальто. Темнота, словно бархатный занавес, окутала его, смывая последние остатки дневного стыда. Здесь, в полумраке, он не был императором. Он был просто тем, кого раскрыли, тем, кому подарили эту странную, властную заботу. Он приподнялся на локте, и прежде чем разум успел возмутиться, его тело действовало само. Он снял пальто с плеч, обеими руками прижал его грубый воротник к своему лицу и, закрыв глаза, вдохнул полной грудью. Этот аромат был как физическое прикосновение. Он был Наполеоном, его силой, его требованием, его неожиданной нежностью. Он был всем, что произошло, и всем, что могло произойти. Волна жара накатила на него, стремительная и всесокрушающая. Возбуждение, острое и нетерпеливое, заставило его кровь пульсировать. Рука, все еще сжимавшая воротник, дрожала. Другая рука, будто сама по себе, скользнула вниз по его животу. Он не нуждался в фантазиях.. Воспоминания были ярче и реальнее любого воображения. Его пальцы на своем теле были не его пальцами. Это были пальцы Наполеона. Его грубые, уверенные, знающие каждую его тайную точку. Он чувствовал на своей коже взгляд его серых глаз, жгучий и собственнический, он слышал его низкий голос, отдающий приказы, шепчущий похабности, произносящий "мой хороший мальчик". Он представлял его руки - одна, вцепившаяся в его бёдра, другая, дергающая за волосы. Он представлял его вес, его власть, его безраздельное обладание, от одной только этой мысли, от этого всепоглощающего ощущения присутствия Наполеона, которое теперь жило в его обонянии и в памяти его кожи, волна наслаждения нарастала с невероятной, взрывной силой. Это было слишком быстро, слишком ярко. Его тело выгнулось, он глухо вскрикнул, вжимаясь лицом в шерсть пальто, и мгновенно кончил, заливая руку и живот горячими струями. Он лежал, тяжело дыша, в полной тишине сумерек, все еще прижимая к лицу воротник пальто. На его губах блуждала слабая, побежденная улыбка. Он был опустошен, унижен и абсолютно счастлив. Власть Наполеона над ним была настолько полной, что даже его запах, даже призрак его прикосновения могли довести его до края. И в этом не было ничего страшного. В этом было его освобождение. И именно в этот миг, когда тело Александра содрогалось в последних судорогах наслаждения, а губы его были прижаты к шерсти пальто, из-за стенки шатра донесся голос. Тот самый. Командующий, отрывистый, узнаваемый из тысячи. Наполеон отдавал распоряжения кому-то неподалеку. По телу Александра, еще влажному и трепещущему от оргазма, пробежали ледяные мурашки. Восторг сменился животным, первобытным страхом. Он замер, сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Быстрые, решительные шаги, принадлежавшие, без сомнения, одному человеку, становились все громче и ближе, приближаясь к шатру. Не было времени думать, не было времени одеваться. В панике он схватил пальто и кое-как прикрыл им свои ноги и торс, съежившись в углу софы, пытаясь стать как можно меньше. Дверь шатра откинулась, впуская длинную полосу вечернего света, в которой застыла строгая, невысокая фигура. Наполеон вошел, его взгляд, привыкший оценивать обстановку мгновенно, скользнул по полутемному пространству. Он не увидел Александра сразу, приняв сгорбленную фигуру в темноте за груду одеял. С коротким, усталым вздохом он прошел к письменному столу, намереваясь, видимо, найти сигары или просто передохнуть от суеты лагеря. Его пальцы механически провели по столешнице, и тут его взгляд упал на подлокотник соседнего кресла. На нем был аккуратно развешен мундир Александра. Наполеон замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову к софе, его глаза, уже привыкшие к полумраку, теперь ясно различали очертания: сжавшиеся колени, бледные плечи, широко раскрытые глаза, блестящие в темноте. Воцарилась гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Александра. Наполеон не двигался. Его лицо, освещенное косым лучом снаружи, было подобно маске - холодное, недоумевающее, высеченное из камня. В его взгляде не было гнева. Была.. Лишь тяжелая, испытующая неподвижность. Он видел все: смущенную наготу под пальто, растрепанные волосы, румянец стыда на щеках и тот животный, невинный и испуганный взгляд пойманного на месте преступления юнца. Он видел. Александр, не в силах выдержать этот взгляд, опустил глаза, чувствуя, как горит все его тело. Он был пойман. Не как император, а как развратный мальчишка, укрывшийся запахом своего господина. И в глубине души, под слоем леденящего ужаса, копошилось что-то постыдное и сладкое - желание, чтобы его наказали за это. Прямо сейчас. Тишина в шатре была густой и звенящей, разорванной лишь прерывистым дыханием Александра. Холодный, недоумевающий взгляд Наполеона висел на нем, как приговор. - Ты почему не оделся? - мягко спросил Наполеон. Его голос был ровным, но в его глубине сквозила сталь. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Но Александр молчал, его губы были сжаты, а взгляд беспомощно блуждал. Любая другая неповиновение, любое другое молчание вызвало бы у Наполеона мгновенную ярость. Но сейчас его пронзила другая мысль, острая и неожиданная: "А если.. ему больно?" И в этот самый момент, словно в насмешку над его зарождающейся заботой, он увидел, как взгляд Александра в полумраке помутнел, стал влажным и несфокусированным. И сквозь щель в пальто Наполеон заметил легкое, предательское движение его бедра. Страх, который он почувствовал, был не страхом перед скандалом, а страхом перед этой всепоглощающей силой, которую этот русский царь имел над ним, даже ничего не делая. И тогда Александр пошевелился. Медленно, как лунатик, он сполз с софы на пол и, не отрывая испуганного взгляда, прислонил горящую щеку к его колену. - Ты не приказывал мне одеваться, папочка.. Словно сильнейший разряд тока прошел по всему телу Наполеона. Каждый мускул напрягся до предела. Кровь ударила в виски, а внизу живота возникла знакомая, тяжелая волна желания. Он резко прикрыл глаза, сжав веки, пытаясь взять себя в руки. Ему нужно было успокоиться. Не наброситься на него тут же, не вломиться в него со всей яростью, на которую был способен. Нужно было ждать. Контролировать. Не чувствуя отпора, Александр, ободренный, придвинулся ближе. Его плечо и грудь теперь прижимались к ноге Наполеона, а щекой он упирался уже в его бедро, всего в сантиметрах от быстро наполняющегося кровью члена. - Ты оставил меня, - его голос прозвучал грустно и невинно, но каждое слово было до невозможности возбуждающе, - Совсем одного.. Вдруг меня заметят голым, а, папочка? Он поднялся на колени, его руки легли на бедра Наполеона, пальцы впились в ткань мундира. Его глаза, теперь ясные и полные вызова, смотрели прямо в него. - А если я.. прикасаюсь к себе без твоего приказа, папочка? - он произнес это почти шепотом, с сладострастным ужасом, - Разве меня не стоит наказать? Наполеон открыл глаза. Его дыхание было тяжелым, грудь поднималась и опускалась в сбитом ритме. Контроль трещал по швам. Он видел все: и вызов, и мольбу, и абсолютную, готовую на все покорность. И он понял, что наказание уже не будет просто наказанием. Оно будет еще одной формой обладания, еще более глубокой, чем все предыдущие. Слова Александра повисли в воздухе, сладкий и ядовитый вызов. Наполеон медленно поднялся. Его тень накрыла Александра, стоявшего на коленях. В его глазах уже не было ни холодного недоумения, ни попыток сдержаться. Горел лишь чистый, концентрированный огонь власти. - Встань, - его голос был низким и не терпящим возражений. Александр, дрожа, поднялся на ноги, пальто соскользнуло с его плеч на пол, оставив его полностью обнаженным перед своим завоевателем. Сильной рукой Наполеон развернул его и прижал голым телом к холодной столешнице письменного стола, спиной к себе. Александр вскрикнул от неожиданности, его пальцы вцепились в полированное дерево. Он был готов ко всему к грубым ладоням, к резкому вторжению, к чему угодно. Он ждал наказания, которого сам же и выпросил. Но то, что он услышал, заставило его кровь застыть в жилах. Резкий, звонкий звук - лязг металлической пряжки и свист кожи. Ремень. Наполеон расстегнул и вытащил свой офицерский ремень. Александр замер в оцепенении, его тело напряглось, ожидая не шлепков, а чего-то гораздо более жестокого и унизительного. Он чувствовал, как возбужденный член Наполеона прижимается к его голой ягодице, горячий и твёрдый, как сталь, обещая награду за вынесенное наказание. - Так, - прошептал Наполеон ему в ухо, его губы почти касались мочки, - Ты хотел поговорить о наказании? Давай поговорим.. Кто разрешал тебе трогать себя? Шлепок ремня обжег кожу. Не плашмя, а именно жесткой лентой кожи. Боль была острой, точной и оглушительной. Александр вскрикнул, его тело дернулось. - Я задал вопрос! - голос Наполеона был громким и властным. - Никто..- выдавил Александр, зажмурившись. Еще удар, чуть ниже. - Никто? - Никто, папочка! - выдохнул Александр, и это слово, вырвавшееся сквозь боль, наполнило его странным, извращенным восторгом. Следующий удар был сильнее. На коже проступала алая полоса. Но вместе с волной жгучей боли по телу Александра разливалось и жаркое возбуждение. Каждый удар ремня был подтверждением власти Наполеона над ним. Каждый стон - молитвой, обращенной к своему мучителю. - Ты кончил? - рычал Наполеон, его дыхание сбилось, он прижимался к нему всем телом, и Александр чувствовал его бешеный пульс. - Да, папочка, прости! Удар. - Ты пачкал себя, думал обо мне, без моего разрешения? - Да! Думал о тебе! - плакал Александр, уже не стыдясь своих слез, его бёдра непроизвольно потели навстречу каждому новому прикосновению, будто умоляя продолжать. Наполеон замер, положив горячую ладонь на запыванную кожу. - Хорошо, - его голос внезапно стал тише, но от этого еще более опасным, - Ты принял наказание, а теперь получишь свою награду. Он отбросил ремень в сторону. Звук падающего на пол ремня был страшнее, чем его свист и прежде чем Александр успел понять, что происходит, Наполеон, направляя себя, вошел в него одним резким, безжалостным толчком, заполнив его до краев: и болью, и наслаждением, и абсолютным ощущением того, что он там, где должен быть. Отброшенный ремень глухо шлёпнулся о ковер. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Наполеона и тихими, жалостными всхлипами Александра, все еще прижатого к столу. Эти звуки пронзили Наполеона острее, чем крики боли. Внезапная, холодная мысль вонзилась в его мозг: "Я переборщил. Сломал его по-настоящему". Он медленно отступил на шаг, его собственное возбуждение внезапно показалось ему постыдным. Он грубо ухватил Александра за плечо. - Повернись ко мне, - его голос прозвучал резко, почти сердито, чтобы скрыть пробивающуюся тревогу. Александр, весь в слезах, с покрасневшими от ремня полосами на коже, послушно повернулся. И Наполеон замер, его глаза расширились от неподдельного изумления. Между ног Александра, вопреки всему боли, унижению, слезам - стоял его член, налитый кровью, твердый и явно требующий внимания. Удивление, почти шок, на мгновение вытеснило все другие эмоции. Насколько же должно нравиться это унижение, эта боль, чтобы тело реагировало так? Но Наполеон был актером и стратегом. Он не позволил ни единой морщинке выдать свое потрясение. Он молча опустился в кресло, его взгляд был тяжелым и нечитаемым. - Садись, на колени, - скомандовал он, расстегивая ширинку и наконец освобождая свое собственное, все еще возбужденное напряжение. Александр, все еще плача, но с новым, странным светом в глазах, подполз на коленях. Его заплаканные, красные глаза смотрели на плоть Наполеона не со страхом, а с чистым восторгом, как на долгожданную награду после сурового урока. Он совсем перестал стесняться, его стыд сгорел в огне наказания, оставив лишь обнаженную, жаждущую покорность. Он наклонился и, с почти благоговейной осторожностью, коснулся губами, а затем кончиком языка горячей кожи. Действие было медленным, исследовательским, полным странного обожания. Наполеон наблюдал за этим, его пальцы сжали подлокотники кресла. Он смотрел не на Александра, а на стену перед собой, будто не в силах выдержать эту смесь абсолютной власти и хрупкости. - Не больно? - его голос прозвучал неожиданно тихо, с той самой странной заботой, что появлялась у него лишь изредка. Александр на мгновение оторвался, его взгляд сиял от счастья, что его папочка проявил участие. Эта смесь.. Жестокости ремня и вот этого, тихого вопроса сводила его с ума сильнее любого ласка. - Больно, папочка, - тихо признался он, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта. Он снова провел языком по всей длине члена, нежно и преданно, - Но папочка поцелует после? Этот вопрос, этот наивный торг за ласку после боли, стал для Наполеона последним рубежом. Он понял, что перед ним не просто развращенный аристократ. Перед ним существо, которое не просто принимало его темную сторону, но и жаждало ее, видя в ней единственную форму истинной близости. Он медленно, почти нехотя, кивнул, все еще глядя в стену. -Да. Поцелую. И Александр, счастливый, получивший прощение, с новым рвением склонился к своей награде, полностью отдаваясь человеку, который стал для ним и болью, и утешением, и всем на свете. Его рот был влажным, горячим, ненасытным. Он проталкивал член все глубже в горло, с каждым движением издавая приглушенные, влажные стоны и мычание, которые эхом отдавались в напряженном теле Наполеона. Звук был неприличным, пошлым, абсолютно развратным, чавканье слюны, смешанное с мольбами, застревающими в горле. Наполеон сидел неподвижно, его пальцы впились в подлокотники, глаза были закрыты, челюсть сжата до скрежета зубов. Он сдерживал себя из последних сил, позволяя Александру брать то, что тот так отчаянно хотел, но когда до кульминации оставались лишь жалкие секунды, когда мир сузился до этого влажного, покорного рта, его контроль рухнул окончательно. С глухим рыком, больше похожим на звериный вой, он вцепился в светлые кудри Александра, дернув голову вниз, насаживая горло на себя до упора. Его тело выгнулось, и с громким, хриплым стоном он кончил прямо в рот Александра, горячими, мощными толчками. Сперма заполнила рот, ударила в горло, обжигая и душа. Александр, не имея выбора и не желая его иметь, глотал все до последней капли, чувствуя, как пульсирует член его папочки прямо у него в глотке. Наполеон все еще держал его за волосы, не отпуская, не позволяя отстраниться. Тишина длилась лишь мгновение. Александр, находясь в состоянии полнейшего, абсолютного подчинения, чувствовал, как его собственное тело предательски дрожит. Не касаясь себя, лишь от ощущения члена во рту, от запаха, от власти, он тихо, почти беззвучно кончил прямо на ковер, его бедра дернулись в последней судороге, а по телу прошла сладкая дрожь. Наполеон, тяжело дыша, наконец откинулся на спинку кресла и мягко, но настойчиво оттолкнул голову Александра от себя. Тот не сопротивлялся, его тело было ватным, но в его глазах, поднятых на Наполеона, читалась искренняя, почти детская обида. - Ну папочка.. - жалостно протянул он, и в его голосе слышалось такое разочарование, будто у него забрали любимую игрушку. Он не успел договорить, что то в этом умоляющем, обиженном тоне щелкнуло в голове Наполеона. Контроль, который он с таким трудом восстанавливал, лопнул как мыльный пузырь. Резким движением он снова схватил Александра за кудри и, не церемонясь, повалил его на ковер, нагибая, ставя в позу, которая не оставляла сомнений в его намерениях. Он вошел в него с такой силой, что Александр вскрикнул, вцепившись пальцами в ворс ковра. Движения были яростными, неистовыми. Каждый толчок сопровождался звонкими шлепками по ягодицам, от которых кожа горела огнем. - Мой грязный, пошлый царь, - шипел Наполеон ему в ухо, его голос был низким и полным презрительной нежности, - Посмотри на себя, мой мальчик, посмотри! - Наполеон ударил его по ягодице, - Ты мой пошлый мальчик? Ты мой пошлый царь? Каждое слово было ударом, слаще любого прикосновения. Александр буквально тёк от унижений, его тело плавилось, подчиняясь, принимая, желая еще. - Да… да… да..! Папочка! П..пожалуйста! - стонал он в ответ, его голос срывался на крик. Наполеон, чувствуя, что сам на пределе, хотел перевернуть его, чтобы видеть лицо, но внезапно почувствовал, как тело под ним задрожало крупной дрожью. Он замер, наблюдая, как спина Александра выгнулась в идеальную дугу, бедра забились в конвульсиях, и с громким, разорванным стоном, прикусив губу до крови, тот кончил снова, даже не касаясь себя. Обессиленный, Александр хотел рухнуть на ковер, но Наполеон не позволил. - Нет уж, - прорычал он, переворачивая его лицом к себе. Его член, все еще твердый, уперся в его живот, - Без папочки ты даже кончить нормально не можешь? Придётся учить тебя снова, и снова, пока не поймешь, что каждый твой оргазм принадлежит мне. Он резко вошел в него, теперь глядя прямо в глаза и Александр почувствовал, как в зрачках зажигаются звезды. Этот проникающий, уничтожающий взгляд был сильнее любой ласки. Он затяжно, глубоко простонал, но Наполеон вдруг наклонился к самым его губам. Их влажные, припухшие губы встретились, и на мгновение время остановилось для обоих. Поцелуй был пошлым, жадным, горячим. Их языки сплелись в отчаянной битве, слюна смешалась, дыхание стало одним на двоих. Это было настолько сладко и греховно, что казалось, сам секс был всего лишь прелюдией к этому мгновению абсолютной близости. - П.. Папочка не.. не надо.. - прошептал Александр в поцелуй, чувствуя, как член снова входит в него, растягивая уже ноющие ткани. Но вместо того чтобы отстраниться, он сильнее прижался к Наполеону, обвивая его шею руками. - М..м! П..Пожалуйста папочка! Пожалуйста! Он уже не знал, о чём просит.. О пощаде или о продолжении этой сладкой пытки? Наполеон терял контроль с каждой секундой. Его движения стали яростными, бешеными. Каждый толчок бедер заставлял Александра вздрагивать, вскрикивать, бормотать что-то бессвязное. По его щекам текли слезы тихие, освобождающие, смешанные с потом и слюной от поцелуев. - Только посмотри на себя, - выдохнул Наполеон, отрываясь от его губ лишь на мгновение, - Ты плачешь подо мной и просишь еще. Кто тебя успокоит, мой мальчик, кто? - Ты.. - всхлипнул тот, - Только ты, папочка.. Наполеон не ответил, лишь усмехнулся и снова впился в его губы, ускоряясь до предела. В поцелуе они стонали друг другу прямо в рот, звуки смешивались, теряя границы. Александр закатил свои покрасневшие, влажные глаза, чувствуя, как мир сжимается до точки их соединения, и в порыве неистовой, всепоглощающей страсти шептал, бился, молил: - Папочка, папочка, папочка..! Это слово стало их мантрой, их тайным языком, их единственной правдой в этом мире, где не осталось ничего, кроме них двоих. Кульминация настигла их мгновенно. Наполеон смотрит ему прямо в глаза и видит эти искры. Уже потом, когда Александр спал Наполеон заключил его в свои объятия. "Нужно поставить кровать.." подумал про себя император французов и крепко заснул