Седьмой лепесток

      Сергей не спал.       Не потому что не хотел — потому что сон больше не приходил по запросу. Он стал чем-то вроде редкого гостя: появлялся внезапно, оставлял после себя липкое ощущение чужого присутствия и исчезал, как предрассветный туман. По тремору, от которого зудело на кончиках пальцев, по излишней концентрации на делах, никак не относящихся к работе, по усилившийся тахикардии он понимал — хороший период закончился. Начинался плохой. Снова.       Птица стал появляться чаще. Сначала он скакал на периферии зрения, ограничиваясь лишь шепотками внутри его черепной коробки, больше походя на спортивного комментатора, несущего всякую бессмысленную чушь в духе «что вижу, то и говорю». Но затем он вновь обрел форму, которую, черт возьми, Сергей почти-почти смог стереть рецептурными таблетками. Как всегда — с его лицом, его голосом и его мыслями, искаженными и переломанными самым больным образом.       — Ты скоро зачахнешь в этой конуре, — притворно-заботливо бросил Птица, подпирая собой деревянную балку и рассматривая собственные ногти, что в последнее время казались Сергею слишком заострившимися. — Успех — это замечательно, но если не выгуливать себя, то скоро с ног свалишься.       — Заткнись, — сказал Сергей, не глядя. Голос звучал слишком громко в тишине его скромного «чердачного» офиса. — Я работаю.       Он действительно работал. На экранах перед ним мигали окна: код, графы связей, профили, комментарии, отчеты по перекрестным лайкам с репостами. «Вместе» был разложен на составные части и теперь представал перед ним не как социальная сеть, а как вскрытое тело перед патологоанатомом. И где-то в этом теле должен был быть Олег.       Сергей больше не искал его по имени. Не пробивал по единственной фотографии с детского дома, искусственно состарив лицо тогда еще мальчишки до тридцати лет. Не лазил по тематическим сообществам в духе «ДД Радуга — Выпуск номер…» и «Типичный путешественник» (и даже не создавал подобные с фейкового аккаунта, надеясь поймать Олега, как кролика в примитивную ловушку из коробки и палки).       Он искал по паттернам.       По времени активности — слишком раннему для обычных людей, потому что Олег любил просыпаться рано. Это позволяло ему подготовиться к любым неприятностям еще до того, как они могли бы с ним случиться.       По манере прокрутки — резкой, рывками, будто человек не читает, а проверяет периметр. Потому что Олег всегда воспринимал мир как угрозу, но вместо того, чтобы страшиться его, он предпочитал изучать его слабые места, чтобы в любой момент переломить, ударить, защититься… И защитить.       По паузам между действиями — длинным, подозрительным, выдающим привычку ждать сигнала. Потому что Олег всегда жил в режиме реакции на что-либо — опасность, стресс, вызов… Даже ласка.       Олег всегда был таким. Как бы он ни пытался показать себя хозяином любого положения, особенно перед врагами или просто людьми, которые ему не нравились, Сергей отчетливо видел сквозь эту напускную ширму. Да, Олег умел быть заводилой. Умел подталкивать Сергея на то, для чего ему когда-то вовсе не хватало духу. В конце концов, именно он, не пробыв и часа в Радуге, проявил инициативу и завязал дружбу с Сергеем. Но только лишь потому, что сам нуждался в направлении.       Олег был энергией. И он отчаянно нуждался в верно заданном русле.       Они провели вместе неполных два года в детском доме. С самого момента встречи и по сей день Сергей все еще задавался вопросом, почему именно его Олег выбрал в качестве друга. Чудилу, разговаривающего сам с собой, с нездоровой привязанностью к рисованию страшилок и, как потом вскрылось для Олега, воображаемым другом. Может, все решило первое сказанное Сергеем слово — «спасибо». Может, последующий за угрозой Волкова взгляд, полный страха и разочарования в том, что даже этот новичок был таким же, как все. А может, что-то еще. Но тем не менее, даже не находя ответа, Сергей не уставал благодарить судьбу за их встречу. И одновременно с этим — проклинать ее за их разлуку.       Они собирались путешествовать вместе. С каждым годом шансы на то, что их усыновят, стремились к нулю в геометрической прогрессии, так что их детские мечты все больше и больше представлялись им вполне достижимыми целями. Сергей не знал толком, чем хотел бы заниматься в одиночку, ведь все его стремления были сконцентрированы на побеге от одиночества и сумасшествия, но с ним… вместе… Он буквально подсасывался к желаниям Олега и делал все возможное, чтобы претворить их в жизнь — из благодарности, привязанности или чего-то еще, что несформированный мозг ребенка еще не мог осознать. Олег хотел посмотреть мир — и Сергей говорил, что с помощью своих изобретений заработает так много денег, что они смогут увидеть каждый уголок Земли, и потом старался улучшить свои оценки по всем предметам. Олег хотел провести ночь за играми в дворовой беседке — и Сергей намекал, что давно хотел бы поиграть резными шахматами их учительницы по математике, после чего они ночью прокрадывались в ее кабинет (Олег шел первым, а Сергей семенил ровно за его тенью). Олег хотел побыть громким — и Сергей уводил его на берег, где они могли беспрепятственно играть в догонялки, взрывать петарды и кричать столько, что на следующий день их обоих отправляли на больничные из-за хрипоты.       Сергей моргнул — и прошлое схлопнулось, как неправильно сохраненный файл. Экран снова был перед ним, холодный, плоский, без запахов и голосов. Курсор мигал в пустой строке поиска, будто напоминая: сейчас — его очередь говорить. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, и только тогда заметил, что сидит, подавшись вперед, словно все это время пытался вырваться из собственного тела и шагнуть туда — через код, через цифры, через годы, — где все еще было их «вместе».       Ему нужен перерыв, несмотря на все его нежелание выныривать в реальный мир.       Он оттолкнулся ногами и повернулся в кресле. В отражении появившегося напротив зеркала он увидел себя — осунувшегося, заострившегося, бледного. С въевшимися тенями под глазами, слишком глубокими для человека, который был формально «успешен». В плечах несладко ныло, и он потянулся, немного разминая мышцы.       На подоконнике стоял стакан с водой — Сергей налил его еще час назад, в другой попытке сделать вид, что он умеет заботиться о себе. Вода успела стать теплой, как воздух на чердаке, и наверняка впитала привкус затхлости помещения. Он выпил половину залпом и поморщился: горло все равно оставалось сухим, будто внутри него лежал комок пепла.       Город снаружи гудел приглушенно, как если бы кто-то накрыл Петербург ладонью. Здесь, наверху, даже шум машин превращался в фон — бесконечный, безопасный, далекий. Сергей любил такие звуки. Птица говорил, что именно в такие моменты все люди на земле перестают иметь какое-либо значение; они обезличиваются, становятся серыми массами, которыми легко управлять.       Сергей не хотел признавать этого, но не мог не замечать отголосок согласия где-то глубоко внутри. Чем больше он старался работать с людьми и делать вид, что делает что-то для людей, тем меньше он видел их самих. Словно его зрение фокусировалось только на одном Олеге, и вот, спустя столько лет, он уже не был способен видеть никого в округе, кроме него. Будто в этом мире людей, личностей, больше и не существовало. Лишь так, декорации, тот самый городской фон, прятавший в себе самое ценное, что было в его жизни.       Сергей пресекал эти мысли. Пока что — успешно, хоть и частично медикаментозно. Он все еще верил в добро и прочие сугубо положительные стороны человечества. И до сих пор, действительно, стремился их защищать. Да, лишь побочно, но его социальная сеть должна была послужить благому делу, стать настоящим подарком для общества, а все его более или менее свободные деньги он собирался пускать на благотворительность, чтобы слыть или быть хорошим человеком. Но с каждым годом он все больше и больше сомневался в собственной искренности.       Потому что без Олега он чувствовал себя все хуже и хуже.       Сергей попытался сосредоточиться, но получалось из рук вон плохо. Впрочем неудивительно, ведь сегодня — очередная «годовщина», как их пути с Олегом разошлись. В этот день всегда было… сложно. Он посмотрел вниз. Город показался ему неожиданно цельным — линии заснеженных дорог, пятна света, редкие движущиеся точки машин. Все на своих местах. Все подчинено понятной логике.       В детстве он однажды сказал Олегу, что любые системы стремятся к симметрии. Тогда Олег, сидя на подоконнике и болтая ногами, фыркнул и ответил, что симметрия — это скучно, и если что-то идеально, значит, оно либо мертвое, либо скоро таким станет. Сергей тогда промолчал. Он всегда молчал в моменты, когда понимал, что запомнит сказанное навсегда.       Он коснулся запястья — там, где кожа была тоньше и пульс выдавал его быстрее, чем любой детектор. Сердце стучало неровно, с мелкими провалами, как программа, которая вот-вот вылетит, но все еще упрямо держится на одном честном цикле.       — Перерыв, — сказал он вслух, будто отдавал приказ машине. И сам себе не поверил. Потому что ровно через восемь минут он вернулся к ноутбуку.       Один профиль — слишком чистый, слишком аккуратный — на мгновение зацепил взгляд. Активность в пять утра. Подписки без комментариев. Лайки — редкие, точечные, будто человек отмечал не то, что нравится, а то, что важно запомнить.       Вот только пауза между действиями была короче, чем должна. Олег никогда не спешил, когда речь шла о неизвестном. Он предпочитал переждать, дать миру сделать первый ход, чтобы после вцепиться ему в глотку и повалить на лопатки.       Сергей увеличил временную шкалу и наложил ее на карту перемещений. Почти идеально. Почти. Если бы не привязка к IP магазина «Пират Мармелад» — Олег терпеть не мог подобные сладости, так что вряд ли бы там задержался настолько, чтобы подвязываться к Wi-Fi.       — Не он, — выдохнул Сергей и сам не заметил, как это прозвучало почти с облегчением.       И тут же внутри что-то неприятно дернулось. Мысль, которую он обычно отсекал еще в зачатке, прорвалась настойчиво, некрасиво, лихорадочно: «А если Олег не хочет, чтобы его нашли?»       Сергей замер, пальцы повисли над клавиатурой. В детском доме Олег однажды сказал — между делом, разрывая зубами черствый хлеб: «Если я захочу исчезнуть, ты меня не найдешь». Тогда это прозвучало как обычная детская бравада, ведь Олег любил хвастаться любыми своими навыками, даже вымышленными, типа притяжения самых маловероятных событий или необычайной ловкости. Но сейчас… Сейчас они обретали новый смысл.       Сергей оглянулся резко. Птица пролистывал глянцевый журнал в кресле у видавшего виды кофейного столика, совершенно отключившись от внешнего мира и, главное, головы Сергея. Значит, это его собственная мысль, не навязанная альтер-эго. Мурашки пробежали по коже, и ему захотелось хлопнуть самого себя по рукам, щекам, дурной голове — нельзя опускать руки. Он положил всего себя на карту, чтобы рискнуть и найти своего… единственного близкого человека на всем белом свете. Просто хватаясь за ниточку надежды, что Олег вообще мог бы его помнить.       Хотя… Как такое забудешь? Из-за Сергея вся его жизнь, все его — их — планы полетели под откос.       Он не любил думать о том дне. Не любил — потому что это была единственная точка в его памяти, где он не мог выстроить логику. Он помнил только детали, которые мозг воспроизводил ему снова и снова в галлюцинациях, ночных кошмарах, рандомных воспоминаниях чисто из собственного садизма. Потому что Сергей заслуживал этого.       Потому что он был виноват в произошедшем.       Он помнил их последнюю минуту вместе. На крыльце детского дома, с барабанной дробью дождя по большому зонтику над головами и под прицелом торопящей их воспитательницы. Олег — напряженный, собранный, будто уже готовый к драке, но с глазами, в которых впервые было что-то похожее на растерянность. И ладонь Сергея, вцепившаяся в рукав его кофты так, что ткань вытянулась, а потом — выскользнула, оставив в пальцах пустоту.       Сергей тогда не закричал. Не попросил. Не стал умолять — потому что «правильно» было держаться. «Правильно» было не показывать слабость, как Олег его учил. Он просто стоял и смотрел, как хлопает дверь черной машины, увозящей от него Олега, и думал, что если он запомнит каждый звук, каждую деталь, каждую секунду этого момента, то потом сможет воспроизвести и отменить этот ад.       Но ничего нельзя отменить. И в этом он тоже виноват. Нужно было действовать раньше. Нужно было идти наперекор очередной попытке Олега спасти его и настоять, что это он устроил пожар. Тогда наказали бы его. Или, что лучше, обоих.       По крайней мере, так они были бы вместе.       Он помнил, как Олег иногда нарочно отходил дальше положенного — во дворе, в классе, в толпе. Проверял, пойдет ли Сергей следом.       Один раз это случилось у воды. Лето было липким, злым, из тех, когда в детдоме пахнет скошенной травой и хлоркой одновременно, а комары будто специально выбирают самые тонкие места. Олег шел впереди, легко, будто земля принадлежала ему по праву. Сергей держался рядом — на шаг позади, на полшага в тени. А потом Олег резко свернул. Просто взял — и ушел в сторону, туда, где тропинка становилась узкой и терялась в колючих кустах, которые Сергей на дух не переносил.       Сергей остановился. На секунду он правда задумался: «А если не идти?» — как будто у него когда-либо был этот выбор. Олег не оглянулся сразу. Он сделал паузу — длинную, выверенную. Сергей знал этот прием: Волков умел ждать так, что ожидание становилось угрозой. Потом Олег все-таки повернул голову — не полностью, лишь чуть, показывая нахмурившийся профиль.       — Ты что, завис? — спросил он негромко, но так, что слова долетели и ударили точно по вискам.       Сергей мотнул головой и сделал шаг вперед. Кусты хлестнули по рукам, оставив на коже тонкие красные линии. Земля под ногами оказалась сырой, и кроссовки сразу намокли, вода просочилась через швы. Он злился — на влажность, на комаров, на себя, на то, как быстро сердце отреагировало на все это.       Олег ждал в пяти метрах, будто все это было игрой. Будто проверял, насколько Сергей — его.       Когда Сергей подошел, Олег хмыкнул и неожиданно толкнул его плечом — дружески, но крепко.       — Вот так, — сказал он. — Не стой столбом. Если я пошел — ты тоже иди. Понял?       Сергей кивнул. Он всегда кивал.       А позже, уже ночью, лежа на своей кровати и слушая, как кто-то в коридоре ругается шепотом, он понял: не только Олег проверял, насколько крепко повязан на нем Сергей, но и сам он в тот момент дергал за связывающую их ниточку, проверяя на прочность желание Олега видеть его рядом с собой всегда. Он улыбался тогда, обняв подушку и плотно прижимая ее к горящему то ли от загара, то ли от эмоций лицу.       А сейчас в его глазах щипало.       Он не пошел за ним. И пусть это был выбор Олега.       Он. Не пошел. За ним.       Сергей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, позволяя пульсу немного сбавить ход. Пальцы все еще подрагивали — не сильно, но достаточно, чтобы он это заметил. Он всегда замечал. Птица захлопнул журнал и возник прямо на краю его стола. Он сел, закинув ногу на ногу и беспринципно заглядывая в экран.       — Ты что, шпионишь за людьми? Да ты маньяк.       — Отстань. Это… другое.       —Знаешь, это ненормально, что ты или любой другой мозговитый программист может узнать все о любом пользователе. Так ведь и тебя вычислить могут. Надо что-то с этим делать… Вот будет у нас охрана или служба безопасности…       — Я все зашифрую, когда это станет проблемой. — отрезал Сергей. — Но пока что…       — Пока что — что?       Сергей не ответил. Ответ был слишком простым, чтобы произнести его вслух — и слишком мерзким, чтобы признать.       Пока что — он мог. Потому что никто не видел, как он мог. Потому что в мире, где людям нравится верить в красивые интерфейсы и дружелюбные кнопки, мало кто задумывается о том, что за ними всегда стоят чьи-то глаза. Чьи-то руки. Чей-то интерес.       Птица улыбнулся, лениво рассматривая Сергея так, будто тот был не человеком, а продолжением его искаженного взгляда на мир.       — Ну? — уточнил он с той мягкой, гадкой интонацией, которая всегда предвещала удар. — Пока что тебе можно, да? Пока что ты выше закона?       Сергей почувствовал, как в груди поднимается холодная волна. Слова были неправильными — и оттого точными. Он почти инстинктивно закрыл экран ладонью, как закрывают рану.       — Не смей, — сказал он тихо.       — Я лишь говорю тебе правду.       Мысль была опасной. Она задела что-то внутри — не как нож, а как тонкая заноза, о существовании которой догадываешься только тогда, когда пытаешься сжать ладонь в кулак. Сергей медленно выдохнул и не стал отвечать. Слова только сделали бы ее реальнее.       — Миллион пользователей за месяц. — мечтательно щебетал Птица уже за его спиной, лихо сменив тему и примеряя его очки для чтения. — Если так дальше пойдет, то мы станем миллиардерами.       Но Сергею не было дела. Его не интересовали деньги уже давно.       — Ау-у? — Птица переместился к его столу и пощелкал пальцами прямо перед глазами; Сергей раздраженно сжал губы. — Ты меня вообще слышишь?       Он что-то упускал. Чего-то не помнил? Может, где-то даже ошибался… Олег не мог проигнорировать его сайт. Птица был прав — аудитория росла, популярность накручивалась так, словно у него за спиной находился целый маркетинговый отдел, но на самом деле Сергею просто сильно везло, а еще он знал парочку хороших алгоритмов, выводящих рекламу его соцсети на первые строчки поисковых запросов.       Олег не мог не видеть этого. Не мог не заметить имя создателя сайта. Не мог не зацепиться даже за громкое «Вместе», ведь в каждую букву Сергей вложил такой порывистый и отчаянный крик, что только идиот не смог бы понять настоящий смысл. Или мертвец…       Сердце пропустило удар. В груди все схлопнулось, воздух в момент исчез из легких, а перед глазами забегали красно-черные мурашки. Олег не был идиотом. Неужели он…       Нет.       Нет-нет-нет.       Этого не могло случиться.       Сергей вытер вспотевшие ладони о джинсы и лихорадочно вбил в строку поиска «Олег Волков». «К сожалению, по вашему запросу ничего не найдено» расплывалась в пелене подкативших слез. Сергей наспех протер глаза и с усилием поморгал.       — Да ладно, — Птица с разочарованием качнул головой, снимая очки. — Столько лет прошло, а ты все о нем думаешь?       — Я создал это приложение с единственной целью — отыскать Олега, — напомнил он сквозь стиснутые зубы, не забывая контролировать норовящее сорваться дыхание. — Почему он все еще не зарегистрировался? — добавил он себе под нос вопрос, винтом въедающийся в его воспаленный от недосыпа мозг и тут же пожалел об этом.       Птица расхаживал вокруг да около с нарочито незаинтересованным видом во всех этих разговорах. Его, черт возьми, никто и не спрашивал. Но он все равно лез. Всегда лез.       — Ну-у, — начал он протяжно. — Может, он сторчался. А может, его в драке убили. Кто его знает?       Сергей на секунду перестал понимать, как дышать: воздух словно запнулся в горле, превратился в ком и застрял где-то между ключицами и языком. Внутри вспыхнуло сразу все — ярость, отвращение, ужас — но сильнее всего было другое: невыносимое, стыдное узнавание, что он сам годами боялся именно этого.       Картинка пришла сама: Олег, худой от наркоты, с пустыми глазами, чужой… или Олег, лежащий на асфальте в неестественной переломанной и окровавленной позе, и кто-то проходит мимо, не останавливаясь. Сергей сжал пальцы до боли, пытаясь раздавить эти образы, как давят насекомых. Не вышло. Они расползлись под черепом, оставляя скользкие следы.       — Заткнись… — прошептал он, но голос не прозвучал. Он утонул в пульсе. В ушах шумело так, будто кровь решила стать отдельным миром.       Нет-нет-нет. Он не мог так опоздать.       Сергей показал Птице средний палец, не отрывая взгляда от монитора.       — Нужно… — зацепился он за очередную навязчивую мысль, — нужно просто улучшить алгоритмы приложения. Не мешай мне.       Птица с ехидной ухмылкой раскачивался на пятках, глядя на него свысока несколько молчаливых секунд. А потом резко захлопнул ноутбук, едва не придавив ему пальцы. Сергей дернулся, почувствовал, как на мгновение все его тело обдало холодом. Эти резкие выпады — те самые, которыми Птица всегда запугивал его, с самого раннего детства. Непредсказуемый, резкий, агрессивный, с годами становившийся только хуже.       — Я же просил не мешать?! — выкрикнул на него Сергей, не в силах унять дрожь в приподнятых руках и собственном голосе. Кадык дергало, дыхание срывало, глотку сжимало тисками, а где-то под затылком то и дело нарастал холод. Он был на грани.       — Ну, я тогда пойду…       Время будто остановилось. Это был другой. Третий голос. Незнакомый. Тот, которого раньше не было в его голове. И Сергей замер, скованный собственным страхом, отчаянием и невозможностью поверить: неужели его болезнь настолько прогрессировала? Неужели это еще одна, новая субличность?       Сергей не смог даже вдохнуть нормально. Воздух застрял где-то на середине, как будто грудная клетка забыла, как расширяться. Он сидел — и одновременно проваливался в себя. Внутри все металось, пытаясь срочно собрать объяснение, схему, хоть что-нибудь, что сделало бы происходящее логичным.       Не может быть.       Если это новая субличность — значит, все. Значит, он окончательно проиграл. Значит, однажды он проснется и не будет знать, кто нажимает на клавиши, кто смотрит его глазами, кто говорит его ртом. Сергей судорожно сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Боль была слабой — единственное доказательство того, что он еще здесь, еще он.       И страшнее всего было то, что этот голос… не звучал враждебно. Он звучал просто. Буднично. По-человечески.       — …раз мешаю, — закончил голос, и… Сергей понял, что он звучал не в его голове, а позади него.       Он моргнул, а Птица исчез. Спину жгло от чужого, живого взгляда. Мозг цеплялся за каждую ниточку. Было в этом голосе что-то знакомое, что-то близкое, что-то… искомое.       Сергей не двигался. Он боялся, что если пошевелится — звук шагов, скрип доски, собственное дыхание разрушат это невозможное равновесие. В груди билось сердце — быстро, больно, как будто пыталось пробиться через ребра наружу. Он вдруг понял, что держит воздух, и с усилием, дрожащими губами выпустил его — медленно, будто выдыхал все эти годы поисков и ожидания.       Запах заснеженной улицы донесся до него — так пахнут люди, которые только что вошли из предновогоднего Петербурга. Этот запах не мог быть галлюцинацией. Галлюцинации не пахнут. Ему захотелось спросить «кто ты?», но язык не слушался. Внутри поднялась волна — не радость и не страх, а что-то третье: невыносимая уязвимость, от которой хотелось либо схватить, либо оттолкнуть, лишь бы не чувствовать.       И все-таки он медленно повернулся.       — С наступающим, Серег, — произнес мужчина с лицом повзрослевшего Олега и улыбнулся ему так, как улыбался только он.       На секунду Сергей не узнал собственное тело: оно отказалось слушаться. Олег был настоящим — слишком настоящим. Не идеальным воспоминанием, не выверенным образом, не больным подарком мозга. Настоящим до мелочей: до влажного холода на куртке, до привычки сначала оценить пространство, а потом — человека. До этой улыбки, которая никогда не была «для всех».       Сергей почувствовал, как в горле поднимается звук — не слово, не вопрос, что-то поломанно-детское, что-то такое, что он не позволял себе с тех пор, как видел его последний раз. Сергей попытался вдохнуть — и не смог. В горле застряло его имя, но оно не выходило звуком, только дрожью.       Он просто смотрел. И в этом взгляде было все: «ты жив», «ты здесь», «почему», «не уходи».       «Я не справляюсь».       «Я больше не выдержу».       Но вместе с тем в эту секунду он чувствовал, что мог бы перевернуть весь мир.