Теория вероятности

16 апреля, Санкт-Петербург

Даня ненавидел утро — и был твёрдо убеждён, что это время суток отвечает ему полной взаимностью. Оно неизменно наступало как незваный гость, безжалостно вырывая его из зыбкого царства сна, чтобы погрузить в мучительное пробуждение. Ощущение собственного тела возвращалось к нему постепенно, словно сквозь толщу вязкой воды. Сначала пробудилось осязание: он почувствовал шёлк простыней, обнимающий кожу, мягкость подушки под головой, тепло собственного тела. Затем — судорога в левой руке и чьё-то дыхание, едва ощутимое, оседающее в области ключиц. Следующим прорезалось обоняние. Сперва — приятный, чистый запах выстиранного постельного белья. Но почти сразу его сменил приторно-сладкий аромат, от которого желудок нестерпимо скрутило. Внутри всё перевернулось, будто пытаясь извергнуть из себя то, что было бездумно поглощено накануне вечером. Даня попытался отстраниться от этого невыносимого благоухания — резко дёрнулся в сторону, и тогда пришла она. Боль. Она расползалась по телу когтистыми лапками, не обходя стороной ни единой мышцы. Пульсирующая, изматывающая, она накатывала волнами, будто наслаждаясь его беспомощностью. Боль не просто наказывала — она издевалась, растягивала каждое мгновение мучения в бесконечность, играя с ним в свою садистскую игру. Желудок снова скрутило в ноющем спазме. Судорога в левой руке нарастала, пульсируя в унисон с болью. Приторный запах по-прежнему сдавливал горло, мешая дышать. И сквозь этот калейдоскоп мучительных ощущений пробивался настойчивый, отдалённый стук — то ли в голове, то ли где-то за пределами комнаты. Он звучал как метроном, отсчитывающий секунды его страдания, не оставляя ни малейшей надежды на передышку. Кровать рядом прогнулась, издав едва слышный, протяжный скрип пружин — будто вздох старого дерева под непосильной тяжестью. Затем раздался тихий звук шлепанья босых ног по холодному полу. Шаг за шагом этот тошнотворный приторно-сладкий запах удалялся. Стук, до этого монотонный и навязчивый, внезапно прекратился. В тишине отчётливо щёлкнул дверной замок — резкий, металлический звук, разорвавший вязкую пелену полусна. Сразу после этого донеслись голоса. Первый — раздражённый, с хриплыми нотками недосыпа — казался смутно знакомым. В нём чувствовалась скрытая усталость, едва сдерживаемое раздражение, будто человек изо всех сил пытался сохранить остатки самообладания. Второй голос — чрезмерно визгливый, пронзительный — резал слух, словно наждак по стеклу. Он вызывал ровно те же неприятные ощущения, что и тот приторный аромат: липкое, навязчивое чувство дискомфорта, от которого хотелось зажмуриться и заткнуть уши. Интонации прыгали, слова лились потоком, переполненные наигранной эмоциональностью и раздражающей суетливостью. А потом все резко смолкло. Ни голосов, ни ощущения чужого присутствия — лишь блаженная пустота, в которой можно было раствориться без следа. Даня словно вновь провалился в манящую негу сна, в это зыбкое пространство между реальностью и забвением. И, честно говоря, он не хотел из неё выплывать. Дрейфовать в тёплой темноте до окончания отведённого ему времени казалось не такой уж страшной участью. Здесь от него ничего и никто не ждал — и в этом заключалась особая, почти недостижимая свобода. — Ненавижу тебя, Романов! — голос сестры разорвал сонную пелену, как разряд молнии, безжалостно выдергивая Даню из полузабытья. Девушка стояла у подножия кровати, скрестив руки на груди. Её поза излучала непримиримую решимость: плечи напряжены, подбородок вздёрнут, пальцы крепко впились в предплечья. В зелёных глазах плескалась неподдельная ярость, а всклоченные кудрявые волосы, словно живые, обрамляли лицо, придавая облику ещё более угрожающий вид. В этот момент она напоминала миниатюрную фурию — маленькую, но смертельно опасную. Без предупреждения Аня шагнула к зашторенным окнам и резким движением раздвинула плотные шторы. В комнату ворвались обжигающие лучи весеннего солнца, ослепительные и беспощадные. Даня инстинктивно зажмурился, издал сдавленный шипящий звук — настолько внезапным и подлым показался ему этот солнечный удар. Он попытался укрыться под одеялом, но сестра уже нависла над ним, не давая ни малейшего шанса на отступление. — Ты хоть представляешь, который час?! — её голос звенел от негодования. — Я звонила тебе больше сотни раз! На кой черт тебе вообще телефон, если ты никогда не отвечаешь?! — Аня, пожалуйста, — взмолился Даня, перекатываясь на другой край кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Не веди себя, как мой надзиратель. Побудь хоть раз любящей и понимающей сестрой. — Я и так любящая и понимающая, — отрезала Аня, вновь скрестив руки на груди. — До тех пор, пока ты не устраиваешь скандал посреди съёмочного процесса, обвиняя фотографа в домогательствах... — Он щупал меня за задницу! — возмущённо выкрикнул парень, но сестра даже не дрогнула. — Могу быть любящей и понимающей, даже когда ты лезешь с кулаками на модельера, который всего лишь предложил мне выпить с ним... — Ой, да ладно, — закатив глаза, фыркнул Даня. — Он просто хотел затащить тебя к себе в постель. — Но я не собираюсь гладить тебя по голове, — голос Ани зазвенел от сдерживаемого гнева, — когда ты исчезаешь посреди недели, шляешься по всем возможным злачным местам и не отвечаешь ни на один звонок! С последним словом она резко опустилась на кровать, рухнув всем телом так, что пружины жалобно застонали. Громкий крик, полный отчаяния и бессильной злости, утонул в пухлой перине подушки. Несколько перьев вырвались на свободу, медленно кружась в воздухе, словно невесомые свидетели их бесконечного противостояния. За последний год многое изменилось. Ещё совсем недавно Аня Романова была тем самым комком безудержной детской энергии — неутомимой, искрящейся, готовой в любую минуту сорваться с места навстречу новым приключениям. Её мозг работал как генератор невероятных идей: то она мечтала открыть фабрику специализированных игрушек для детей с особыми потребностями, то планировала создать собственную команду атлетов-паралимпийцев, то вдруг загоралась идеей запустить образовательный проект по робототехнике для сельских школ. В ней жила эта удивительная способность — превращать любую затею в маленький праздник, заражать окружающих своим энтузиазмом и верой в невозможное. Аня могла пропасть на несколько дней, держа в напряжении всю семью, а потом вернуться с огромным количеством безделушек — для каждого, продуманных и трогательных. Для бабушки, когда та была еще жива, — редкий сорт чая из крошечной лавки в другом городе; для отца — старинную ручку, найденную на блошином рынке; для мамы — вышитую вручную салфетку, которую она сама отыскала в мастерской местной мастерицы. Дане она всегда дарила что-то, связанное с футболом. То миниатюрный кубок, искусно выполненный из стекла, то редкую фотографию легендарного игрока с автографом, то самодельный браслет из шнурков от бутс, сплетённый с удивительной тщательностью. Эти подарки были не просто знаками внимания — в них читалась её особая любовь к брату, желание поддержать его страсть, оставаться частью его мира. Но теперь в её взгляде появилась непривычная тяжесть, а в движениях — сдержанность, будто внутренний мотор, прежде работавший на предельных оборотах, постепенно терял силу. Те безудержные порывы к приключениям словно растворились в повседневной рутине, оставив после себя лишь смутное эхо былой неукротимой энергии. И Даня знал, что он был этому виной. До травмы всё в их жизни было иначе — будто они существовали в двух параллельных мирах, каждый со своим ритмом и смыслом. Пока Аня путешествовала, жадно впитывая новые впечатления, открывала для себя горизонты и фонтанировала идеями, её брат методично, шаг за шагом, двигался к единственной цели. Футбол стал не просто увлечением — он превратился в жизненную миссию, в путеводную звезду, обещавшую не просто успех, а надёжное, безбедное будущее. Даня жил по жёсткому распорядку. Он поднимался с рассветом, когда город ещё дремал, и отправлялся на тренировку — даже в промозглые осенние утра, когда воздух резал лёгкие холодом. Ни дождь, ни усталость, ни мелкие травмы не становились поводом пропустить занятие. Каждое воскресенье он неизменно присутствовал на матчах, внимательно наблюдая за игрой, запоминая движения, анализируя тактики. А после, дома, при свете настольной лампы, он вновь и вновь пересматривал записи игр — теперь уже с удвоенным вниманием, разбирая каждый пас, каждую ошибку, каждую удачную комбинацию. Он хорошо помнил те редкие моменты, когда отец появлялся на трибунах. Стоял в стороне, засунув руки в карманы, с привычно хмурым выражением лица. И всё же иногда — совсем ненадолго, на долю секунды — в уголках его глаз мелькал едва уловимый проблеск гордости, а на губах проступала тень улыбки. Даня ловил эти мгновения, хранил их в памяти как драгоценные трофеи, черпал в них силы для новых свершений. Теперь всё это кажется далёким сном — ярким, тёплым, почти нереальным. Тем миром, куда ему уже не суждено вернуться. Даня понимает это с холодной, режущей ясностью: та жизнь, где он был неутомимым бойцом, мечтателем с мячом у ног, осталась по ту сторону травмы. И сколько бы он ни пытался мысленно вернуться в неё, перед ним неизменно возникает непробиваемая стена — напоминание о том, что прошлое не вернуть, а будущее покрыто пеленой тягучей неизвестности. Звук мягких, почти крадущихся шагов отвлёк Даню от мрачных размышлений — от той внутренней работы, в которой он пытался выстроить хоть какие-то ступени к новому «я». Он медленно поднял голову и встретился взглядом с карими глазами жгучей брюнетки, застывшей в дверном проёме. Вместе с ней в комнату ворвался тот самый отвратительный приторный запах — видимо, её духи, густые и навязчивые, словно липкая сладость, от которой сводит зубы. Девушка неторопливо окинула взглядом Даню — его усталое, почти бесстрастное лицо, затем перевела глаза на Аню, которая вальяжно развалилась на кровати, демонстрируя полное безразличие к происходящему. В оценивающем взгляде незнакомки промелькнуло что-то вроде понимания — или, скорее, самодовольного осознания собственной проницательности. — Твоя невеста? — наконец произнесла она, слегка приподняв бровь. — А что, похоже? — мгновенно отреагировала Аня, подминая под себя ближайшую подушку с нарочито ленивым жестом. Её тон был насмешливым, с лёгкой игривой ноткой — отголоском той Ани, какой она была «до». — Вообще-то у нас фамилия одинаковая. — Так вы из этих... извращенских замужних пар? — девушка пренебрежительно поморщилась, словно ей пришлось прикоснуться к чему-то неприятному. — Останешься на чай или... — начала Аня, но брюнетка уже отмахнулась, не дожидаясь окончания фразы. — Пожалуй, откажусь, — бросила она, в последний раз окинув их взглядом, полным сдержанного презрения, и развернулась к выходу. Ребята замерли, прислушиваясь к тому, как незнакомка собирает последние вещи в прихожей. Её бормотание — невнятное, раздражённое — смешивалось с шуршанием одежды, звоном ключей, стуком ящика, который она захлопнула слишком резко. Эти звуки наполняли пространство, создавая странный, почти сюрреалистичный аккомпанемент их молчанию. Наконец, входная дверь громко щёлкнула, отрезая их от внешнего мира. Даня и Аня переглянулись. На секунду между ними повисла пауза — та самая, в которой можно было разглядеть и невысказанные обиды, и затаённую боль, и груз невысказанных слов. Но затем — словно по невидимому сигналу — их обоих накрыл оглушительный хохот. Он вырвался наружу неожиданно, бурно, заразительно, сметая всё напряжение, всю неловкость, все недоговорённости. Смех звенел в комнате, отражаясь от стен, превращая только что пережитый нелепый момент в нечто почти абсурдное. Даня откинулся на подушку, задыхаясь от хохота, а Аня, схватившись за живот, пыталась что-то сказать, но слова тонули в новом приступе смеха. В этот миг всё стало гораздо проще. — Теперь какая-то девчонка считает нас извращенцами, — утирая выступившие от смеха слёзы, фыркает Даня. Его голос ещё дрожит от недавнего хохота, но в глазах уже мелькает тень задумчивости. — Да какая разница, — небрежно отмахивается сестра, лениво переворачиваясь на бок. — Мы всё равно её больше не увидим. — Точно, — соглашается парень, но смех уже сходит на нет, оставляя после себя непривычную тишину. Его взгляд невольно замирает на сестре, всё ещё вальяжно развалившейся на кровати. Теперь, окончательно проснувшись, он вглядывается в её облик. Растрёпанные тугие кудри хаотично распластались по подушке и простыням. Чистое, ухоженное лицо без единого грамма косметики выглядит непривычно уязвимым. Растянутая толстовка с облезшим принтом и такие же застиранные спортивные штаны выдают домашнюю непринуждённость, которой Аня редко позволяет себе предаваться на людях. А под глазами — едва заметные круги от недосыпа, — немые свидетели бессонных ночей, проведённых у телефона. — Прости, я должен был ответить, — мягко шепчет Даня, медленно протягивая руку к её ладони. В его голосе звучит непривычная для него мягкость, почти мольба. — Да, должен был, — она находит его руку раньше, чем он успевает дотянуться, — но не сделал. Как и всегда. На её лице появляется та самая понимающая улыбка — тёплая, всепрощающая, от которой ему становится ещё тяжелее на душе. Эта улыбка, знакомая до боли, таит в себе невысказанные слова: «Я всё равно останусь с тобой». Даня чувствует, как внутри разрастается огромная, гнетущая вина. Его сестра была рядом на протяжении всего периода реабилитации — неизменно, терпеливо, без упрёков. Она навещала его в больнице, приносила нелепые сувениры, рассказывала дурацкие истории, пытаясь вызвать улыбку. Бесконечно улыбалась этой улыбкой — понимающей, ободряющей — на каждый его резкий выпад, на каждую вспышку раздражения, на все те слова, которые он бросал в порыве отчаяния. Благодарность, которую он испытывает к ней, парадоксально равна этому подлому чувству вины. Он знает: она заслуживает лучшего брата, более внимательного, более чуткого. И Даня ненавидит себя каждый раз, когда вновь становится причиной её беспокойства, когда видит, как в её глазах мелькает тень усталости — не от физических нагрузок, а от его нескончаемой внутренней бури. — Так, всё, — резкий хлопок ладоней возвращает внимание Дани к сестре. — У нас самолёт через несколько часов, а ты всё ещё не собран. — Самолёт? — он хмуро поднимает взгляд, не до конца осознавая, о чём речь. — Да, в Нью-Йорк, — как ни в чём не бывало девушка распахивает шкаф брата и начинает беспорядочно выкидывать вещи на пол. Ткань шуршит, предметы с глухим стуком падают на ковёр. — После того как ты разорвал последний контракт с агентством, я думала, что дорожка модели для тебя закрыта. Навсегда. — Я надеялся на это, — мрачно бурчит Даниил, переваривая очередную «бомбу», которую сестра подложила ему под ноги. Нет, он не ненавидел сферу модельного бизнеса. Ему даже льстило такое внимание индустрии — особенно после громогласного падения с пьедестала «будущего футбола». Как сказала однажды мама: «Когда одна дверь закрывается, открывается другая». Но быть моделью... это никогда не было пределом его мечтаний. Поначалу казалось: вот она, новая жизнь. Яркие съёмки, вспышки камер, возможность начать заново. Но очень быстро иллюзии рассеялись. Зачастую работа оказывалась до скучного рутинной, а иногда — до отвращения неприятной. В интернете то и дело всплывали истории о домогательствах, о «продвижении» за дополнительные услуги, о токсичной конкуренции. От одного только упоминания подобных вещей к горлу подкатывала тошнота. А ещё ему отчаянно не хватало движения. Не хватало того самого драйва, того бешеного адреналина, который охватывал его на поле — когда мяч летит в ворота, когда трибуны взрываются криками, когда команда плечом к плечу рвётся к победе. Не хватало ощущения, что за спиной — те, кто поддержит, подстрахует, разделит и триумф, и поражение. Модельный бизнес, как он успел понять, — это поле битвы эгоистичных индивидуалистов. Каждый рвётся вперёд, каждый готов на всё ради вспышки камеры, ради места на обложке, ради мимолетного признания. Здесь нет команды. Здесь каждый сам за себя. — Не надо так кривить лицо, Романов, — строго буркнула девушка, выглядывая из-за дверцы шкафа. В её глазах — ни тени сомнения. Она знает: он поедет. — Ничего я не кривлю, — бросает на полпути к ванной, стараясь скрыть раздражение. Дверь за ним закрывается, но он всё ещё слышит, как сестра продолжает рыться в вещах, бормоча что-то о «несобранных дураках» и «потерянном времени». А он стоит перед зеркалом, смотрит на своё отражение и думает: Что дальше? В голове — шум, как на переполненном стадионе. Гул трибун, выкрики болельщиков, свист мяча в воздухе... Только теперь нет ни мяча, ни команды, ни трибун. Есть только он. И самолёт до Нью-Йорка, в который его усадят при любом исходе — даже если он будет упираться до последнего.  Ополоснув лицо ледяной водой, Даня вновь уставился на собственное отражение. Они с Аней были двойняшками, и в детстве их черты казались почти идентичными: буйные светло-русые кудри, зелёные глаза и россыпь милых веснушек на переносице. Некоторые даже принимали их за близнецов. Но время неумолимо расставило акценты. По мере взросления лицо Дани начало грубеть — ушла детская припухлость с щёк, черты стали резче, мужественнее. Постоянные тренировки превратили тело в набор чётких линий и мышц, а волосы он в те годы предпочитал сбривать практически под ноль. Но даже тогда общие черты сохранялись. Сейчас же их можно было назвать родственниками лишь при внимательном, доскональном осмотре. Конечно, основные черты родословной сохранились: тот же оттенок волос, тот же зелёный огонь в глазах. Но веснушки — их общая детская гордость — остались только у него. На лице Ани они давно исчезли, оставив кожу гладкой, почти фарфоровой, с лёгким румянцем, будто нарисованным невидимой кистью. Даню это раздражало. Не то чтобы он гордился веснушками — скорее, они казались ему лишним напоминанием о том, кем он был когда-то: мальчишкой с гладким ежиком на голове, смешливым взглядом и безудержной мечтой. Теперь он не избавлялся от завитков — напротив, предпочитал их неряшливое буйство, словно вызов порядку. И, надо признать, это работало. Многим девушкам нравились его кудри — мягкие, но упрямые, вечно норовящие упасть на лоб. Даня без стеснения этим пользовался. Он знал, что его нахальная ухмылка заставляет смущаться, что женские пальцы любят ласкать высокие скулы, очерчивать контур челюсти, скользить по прямому, точёному носу. И, конечно, ни одна девушка не оставалась разочарованной после его чувственных поцелуев. Его губы — чётко очерченные, с лёгкой асимметрией — неизменно притягивали взгляды. Это забавляло его больше всего: то, как легко можно было очаровать, не прилагая особых усилий. — Ещё не налюбовался? — раздался за спиной ехидный голос Ани. Она прислонилась к приоткрытой двери, скрестив руки на груди. В её взгляде читалось привычное сочетание раздражения и снисходительности. — Как ты можешь быть таким самовлюблённым, но ненавидеть работать моделью? Даня медленно повернулся к ней, не скрывая усмешки. — Просто я не хочу делиться этим, — он указал на своё лицо, — с кем-то ещё. — Фу, ты ужасен, — фыркнула Аня, но в её глазах мелькнула искорка смеха. — Ладно, собирайся. Иначе мы опоздаем, и тогда тебе придётся объяснять нью-йоркскому агентству, почему их звезда не явилась на заключение контракта. Он вздохнул, в последний раз взглянув на своё отражение. Дорога до аэропорта заняла куда больше времени, чем предполагала Аня. Улицы Санкт-Петербурга, обычно оживлённые, сегодня словно застыли в бесконечных пробках. Машины ползли черепашьим шагом, то и дело замирали, а потом вновь трогались, лишь чтобы уткнуться в следующий затор. Аня нервно поглядывала в телефон, сверялась с картой и вздыхала — каждые несколько минут, будто по расписанию. Даже таксист, поначалу погружённый в свои мысли, постепенно проснулся от этого молчаливого напора. Он косился на пассажирку, слегка приподняв брови, но молчал — видимо, понял: говорить что-то бесполезно. В конечном итоге они успели — буквально в последнюю минуту, точно к началу регистрации. Аня выдохнула с облегчением, но её пальцы всё ещё нервно теребили край сумки. Им предстояло лететь около десяти часов, и Даня без малейших угрызений совести собирался проспать всю дорогу. После недельного загула, где сон давно уступил место алкоголю и травке, организм отчаянно нуждался в восстановлении. Но у сестры, как всегда, были на него совсем другие планы. Не успел он устроиться в кресле и прикрыться капюшоном, как на его колени с лёгким шорохом опустилась стопка журналов и распечатанных статей. — VHM? — прочёл парень, не снимая тёмных очков. Его не впечатлённый взгляд был надёжно скрыт за солнцезащитными стёклами. — Это они хотят заключить со мной контракт? — Да, Vanguard Horizon Models, — с чрезмерным, почти детским энтузиазмом заговорила Аня. В её голосе звенела гордость, будто это она лично открыла новое агентство. — Набирающее обороты, перспективное. Сейчас они подписывают контракты не только с новичками, но и с теми, кто уже бывал на обложках, участвовал в показах, снимался в рекламе. Попасть к ним — это просто успех! — Ну конечно, — Даня закатил глаза, чего сестра не увидела, но тон его голоса говорил сам за себя. Аня замолчала. Взгляд её потупился, уголки губ слегка опустились вниз. И снова чувство вины накрыло Даню с головой — тяжёлое, липкое, знакомое до боли. Он в очередной раз осознал, каким ужасным братом бывает для этой чудесной, неутомимой девушки, которая тащит его на себе, несмотря ни на что. — Ань, посмотри на меня, — смягчив тон, попросил он. Когда её взгляд встретился с собственным отражением в очках, Даня незамедлительно снял их. Теперь она видела его глаза — усталые, но искренние. — Ты меня не заставляешь. Если бы я действительно не хотел этим заниматься, то и не соглашался бы. Девушка не отвечала, продолжая сканировать его лицо своим пронзительным, почти рентгеновским взглядом. Это всегда было пыткой: он знал, каким открытым становился для неё, как легко она считывала его ложь, его сомнения, его страхи. — Ты снова сорвался, — отчеканила Аня, без намёка на упрёк, но с той твёрдостью, от которой ему становилось не по себе. — Я поговорю об этом со своим психологом, — попытался отгородиться он, переводя взгляд на миниатюрную серёжку-гвоздик в её ухе. — Ты отказался от своего психолога ещё месяц назад, — не впечатлённая его попыткой уйти от разговора, она вздёрнула бровь. — Ань... — жалостливый полустон вырвался из его груди. — Ты снова ездил к отцу? — её голос стал жёстче. — Мы же договорились, что будем навещать его вместе. Каждый раз, когда ты нарушаешь это обещание, я... Окончание фразы повисло в воздухе, словно невесомый обрывок мысли, который никто не решился подхватить. Даня знал, какие чувства бушевали сейчас в сестре: смесь обиды, тревоги и упрямой надежды, что в этот раз всё будет иначе. Полагаться на её хрупкие плечи с каждым разом становилось всё неправильнее. Он видел, как усталость накапливается в её взгляде, как сжимаются пальцы, когда она пытается скрыть раздражение. Никто не знал, сколько ещё сможет выдержать Аня — эти внезапные срывы, пустые обещания, бесконечные «прости, я не хотел». Самолёт начал медленно выруливать на взлётную полосу. За окном проплывали огни аэропорта — размытые жёлтые и белые пятна, будто звёзды, упавшие на землю. Впереди — десять часов полёта, новые переговоры, незнакомое агентство и ещё одна попытка начать всё заново. Взгляд Дани опустился на груз глянцевых журналов у него на коленях. Возможно, стоит проявить хоть немного интереса к агентству, которое его выбрало. Он принялся перелистывать страницы — машинально, без особого внимания. Блеск фотографий, шаблонные улыбки, пафосные заголовки... Ничего нового. Всё то же, что он видел сотни раз: мир, где красота — товар, а эмоции — постановочные. Когда в руках оказался последний экземпляр — журнал полугодовой давности — Даня замер. Его взгляд зацепил не кричащий заголовок о «мечтах и новом пути», а юноша на обложке. — Кто это? — без задней мысли бросил он. — Коул Хамилтон, — мгновенно отреагировала Аня. Даня уже видел напечатанное имя, но его интересовало нечто большее. — Он работает моделью уже несколько лет, но только в прошлом году его стали замечать. VHM заинтересованы в нём не меньше. Даня кивнул, но взгляд его по-прежнему был прикован к обложке. Что-то в этом парне цепляло — не классическая красота, а та самая искра, которую нельзя сымитировать. Та, что заставляет задержать дыхание на секунду дольше. Оставшиеся часы полёта он не мог оторвать взгляд от этой страницы. Переворачивал журнал, рассматривал снимки под разными углами, будто пытался разгадать секрет. Что скрывает за этой уверенной искренней улыбкой? Почему с такими внешними данными он привлек внимание только сейчас? Аня, заметив его сосредоточенность, едва заметно улыбнулась. Она не стала ничего говорить — просто наблюдала, как брат впервые за долгое время проявляет искренний интерес к тому, что лежит за пределами его собственных проблем. Возможно, это был крошечный, но важный шаг. За окном сгущалась темнота, а внутри самолёта, среди приглушённого гула двигателей и редких объявлений экипажа, Даня вдруг почувствовал то, чего не испытывал давно: не апатию, не вину, не злость, а любопытство. Слабое, осторожное, но настоящее.