Любовь алого мотылька.

      Люди часть ругают любовь. Кто-то путает её с вожделением, и бичует себя плетью, проклиная это чистое слово. Кто-то путает её с влюблённостью, и, обжигаясь, зарекается больше не видеть любви. Кто-то путает её с простым влечением, и пытается разложить на химические элементы, которые вырабатываются гормонами, чтобы доказать что он «выше» этого слабого чувства.       Однако есть те, кого стоит жалеть. А особенно стоит жалеть тех, кто живёт без любви.

***

      Любовь Марии и Розалины нельзя было назвать чистым и светлым чувством. Однако это чувство можно было назвать любовью. Когда эту простую, и видом и побуждениями девушку, назначили Миротворцем среди Предвестников Фатуи. Вообще, слово Миротворец с Снежную перебралось из Натлана. И Мария Снежнова действительно выполняла номинальные функции его значения. Она могла найти компромисс практически всегда, договориться с каждым, и выбрать нужные слова для всех, потому что она практически всегда сохраняла нейтралитет. Возможно это потому что она выросла в Доме Очага, после загадочной смерти её родителей, а может просто натура у неё была такая. Ведь никто до сих пор не знает, как ей удалось вначале сбежать из Дома и Снежной, а потом вернуться, да ещё и устроиться работать у Сандроне. Мария. А это точно её имя?

***

Синьора долгое время относилась к ней как к существу на побегушках, так как она считала что хоть и тот факт, что все Одиннадцать Предвестников не ладят между собой, и между ними и дракой на ножах стоит только Лорд Педролино, был правдив, она считала что их личные междоусобицы никак не повлияют на продуктивность их политики. Однако словно Пьеро — слово Царицы. А слово Её Величества это закон. Однако Мария выполняла её самые презрительные приказы с таким достоинством, что рядом с ней ей становилось странно неловко. Синьора… Была смущена. Невероятно. Мария имела привычку к несколько театральным жестам. К примеру она часто прижимала костяшки Арлекино или Панталоне к губам в странном рыцарском жесте. Она имела привычку, подавая руку, поглаживать тыльную сторону ладони большим пальцем, и многое другое… И со временем Синьора начала осознавать, что что-то внутри неё рвётся, мечется, жжёт сильнее адского пламени и замораживает лучше льда, когда она видит, когда Мария дарит эти драгоценные частички внимания не ей. Что ей хочется растерзать Слугу за то, что та тридцать две недели назад позволила Марии приобнять себя за талию. Что ей хотелось вырвать каждый палец Дельцу, костяшки которого касались мягкие губы Марии… Что всё её тело каменеет, когда Миротворец рядом. Её фантазия, и так не очень белая и пушистая, заполняется чёрной, густой водой, в которой мелькают жаркие отблески тысячи тысяч возможных сценариев… Что её пальцы невольно подрагивают, словно готовые в любой момент коснуться, проскользить вверх, плавно сжать, и начать медленно, дразняще кружить… Что ж, Синьора почти всегда получала то, что хотела. Это было её талантом. И когда она с ноткой удивления поняла чего хочет, ей понадобилась всего неделя, чтобы получить Её.

***

— Мария. Долго мне ждать? — Всё, всё, я почти закончила. Мария шагнула назад, оглядывая свою работу. На протяжении пяти минут она кропотливо расчёсывала мех на шубке Синьоры. Её светлые руки сжимали в руках собственный перламутровый гребень, которыми она часто причесывала мех и волосы всего, что движется, а то, что не двигалось, двигала и причесывала. Это была своего рода медитация. Синьора смысла в этом не видела, и её больше пугали эти маньячные движения, которые больше напоминали снятие скальпа. — Мария, сколько можно? Оставь ты в покое это мёртвое животное, иди ко мне. Мой корабль через час. — Я думаю за этот час мы мало что успеем. — Мне воспринимать это как намёк? — Как намёк, вам стоит воспринимать… Мария отложила гребень, и аккуратно положив шубку на один из многочисленных чемоданов, она повернулась к Синьоре. Болотно-карие глаза привычно смягчились, при виде знакомых скул, длинных ног, восхитительных волос и этих голубых глаз, в которых легко можно было утонуть, когда они не пылали гневным огнём, или не застилались ледяным спокойствием, за которыми бушевал всё тот же огонь. Девушка шагнула к Предвестнице, и деловито опустилась к ней на колени, обняв за шею. — Это. Всё это Мария проделала с таким невозмутимым видом, что честно появлялся вопрос... Наоборот, вопросов не появлялось. Розалина моргнула, повернув голову вправо. Её руки автоматически опустились ей на бёдра, и остановились. Однако, замешательство длилось недолго, и было схоже с замешательством лисы. Мол, мышь вышла из норы, и модельной походкой продефилировала ей в пасть, расположившись в позе Богемы. Синьора медленно расплылась в улыбке, и положила подбородок на плечо Марии. — Какие новости. Скажи, а во время секса ты будешь продолжать говорить со мной на "вы"? — А почему нет? Мне казалось, вас возбуждает, когда подчинённые зовут вас "мэм". — И ещё новости. Милая, ты моя любовница, или жёлтая пресса? — Я жёлтая любовница. Жёлтая любовница. Конечно, конечно, почему нет. Иногда Розалине было сложно понять, в адеквате ли её Мари, или может быть она просто одинаковым тоном и говорит правду и шутит. Она даже на секунду поймала себя на том, что задумчиво рассматривает её кожу на момент желтизны, прежде чем тряхнуть головой, и ущипнуть девушку за бок. — Я знаю этот прием, даже не пытайся меня отвлечь. Я знаю тебя, Мари, вдоль и поперек, полностью снаружи, и частично изнутри... Протянула она, медленно следя губами по плечу Марии. Девушка не шелохнулась. Губы Розалины растянулись её шире, и она медленно наклонилась. Тёплое дыхание овевало мелкие волоски у уха. Язык. Горячий, влажный, скользнул между белоснежных зубов, через приоткрытые губы, и медленно обвёл раковину уха, скользнул внутрь, выскользнул, погладил мочку уха, оставляя липкие следы слюны на коже, и провёл за ухом, спускаясь к шее. — Значит, играем? Ты всегда была такой. Такой раздражающе чопорной и размеренной. Даже когда я засовываю в тебя весь свой арсенал из-под кровати, даже когда ты течешь прямо на пол, после получасового стояния у стены с вибратором привязанным к бедру. Или может ты хочешь, чтобы я вновь подвесила тебя под потолок, чтобы шибари впивалось в твою... — А может это ты хочешь, чтобы я вновь засунула в тебя все эти двенадцать чёрных сфер для мучения, и вытаскивала не по одной, а все двенадцать разом?

Да...

— Хочешь, чтобы я вновь отодрала тебя у окна, как две недели назад?

...Да...

— Или может, — Мария наклонилась совсем близко, с трудом сменив положение, свесив ноги по обе стороны от Синьоры. Её нисколько не смущала разница ни в росте, ни в опыте. Она уже была доведена до состояния, в котором она способна уебать медведя голыми руками, а потом его же и выебать. Её руки взметнулись, с неслыханной дерзостью впиваясь в бюст, сжимая пальцами эти округлости до возможных синяков, а губы прижались к шее Предвестницы. — Ты хочешь чтобы я вновь достала эту машину, которая автоматически драла тебя во все дыры несколько часов, пока я ходила за продуктами?       — ДА! О, да, Превеликая Царица! Синьора с победным рычанием повернула голову, впиваясь ей в губы, руки скользнули вниз, сжимая ягодицы, прижимая к себе. Стул с грохотом был оттолкнут назад, а женщины оказались на полу. Марии выбило воздух из лёгких от столкновения с полом, и она в отместку пнула Розалину в колено, оказавшись сверху и оседлав её живот. Пальцы опустились вниз, сжимая обширное бедро, губы снова слиплись, а языки принялись кружить в этом грязном вальсе, словно норовя скользнуть в глотку, задушить своей любовью, заполонить ей всё внутри. Синьора сдавленно застонала, её глаза закатились на долю секунды, руки скользнули вверх, с поразительной силой впиваясь в ткань платья и разрывая его на груди, тут же жадно хватая небольшую грудь. Какая разница, плевать на тряпки, Розалина всё равно купит ей ещё. Розалина купит ей всё, что она пожелает, всё что попросить, всё что она захочет. Она покажет ей свою любовь, даже если придётся отдать ей всё. Они катались по полу до тех пор, пока гостиничный номер не начал напоминать убежище зомби-апокалипсиса двух любвеобильных горилл, и наконец перебрались на кровать. Тут уже действовало правило кто первый схватил страпон, тот и сверху. Мария всегда говорила, что Розалина часто медлит.       — Агх, твою мать! Мария! Архонты, ещё... Гх-а! Клянусь, я вернусь, и засуну в тебя- АХ! Синьора издала нечленораздельный вопль, раздирая простыни, когда Мария заставила откинуть её голову назад, крепко держа за волосы. Латекс скользил внутри по стенкам, жадно хлюпая смазкой, которую Мари буквально залила в Розалину в количестве где-то так миллилитров двести. Эссенция из цветков Цинсинь и слизи крио-слайма всегда не нравилась Синьоре. В этом то и смысл. Её грудь тряслась, едва не доставая до подушки, бёдра дрожали от пренапряжения, и Розалина уже нашла воздух, чтобы в забытьи крикнуть что-нибудь не очень цензурное, как ей в рот скользнул очередной кусок латекса.       — Мадам, вы слишком много пиздите, извольте закрыть уста. Что-то между "г-гхрк" и "агл" вырвалось изо рта Розы, прежде чем её губы сомкнулись вокруг второго куска чёрного силикона, а глаза закатились, потому что сознание уже накрывала белая волна. Стенки горла сжимались вокруг скользящего внутри члена, мокрые шлепки отдавались от стен, смазка капала с клитора на чистейшие простыни, которые потом причиталось сжечь. Розалина задыхалась, слюна скопилась у уголков рта, стекая по щекам и смешиваясь со слезами то ли от возмущения, то ли возбуждающего унижения, то ли от асфиксии. Алый маникюр впился в дерево изголовья кровати, нещадно полосуя, оставляя занозы в нежных пальцах. Зубы стискивали резиновую игрушку, надеясь замедлить, остановить, убрать жёсткий темп. Попросить остановиться? О, нет-нет-нет.

Зачем?

Один член двигался между половых губ, явно не собираясь останавливаться, другой трахал горло, и на мгновение Синьоре показалось что она не совсем может отличить где заканчивается один и начинается другой. Через пять минут её руки, дрожащие от изнеможения подогнулись, и Розалина рухнула грудью на подушку. Смена ракурса заставила дилдо выскользнуть из влажных пальцев Марии, и игрушка, тут же отторгнутая горлом Синьоры, покатилась по полу. Розалина сначала зашлась вялым смехом, но тут же закашлялась. Её помада смазалась на половину лица, тушь потекла грязными разводами, однако белоснежные зубы всё равно не стиснули подушку. Она поднялась на локте, и посмотрела на Марию через плечо. Она была прекрасна. Вся раскрасневшаяся, двигающаяся в едином порыве, аккуратный нежный маникюр полосовал ягодицы Синьоры. — О, двигаешься... Как мой бывший... Единственное отличие, что от пыхтел как... Паровоз после трех минут... А ты даже звука не издал- А! Несносная девчонка, хватит дергать меня за волосы! — Ой, прости, я забыла что они у меня... В руке... Мм, честно, в такие моменты я завидую что у меня нет члена. Было бы здорово ощутить какая ты внутри... Однако... Мария наклонилась, обнимая её со спины, её грудь прижалась к лопаткам Сиьноры, губы уткнулись в волосы. Горячее дыхание девушки опалило шею, одна рука легла ей на грудь, вторая уперлась в матрас. Мария уже подустала непрерывно двигать бёдрами, и Синьора уже думала что это всё, как девушка внезапно выпрямилась, резко выдохнула, взяла за бёдра, и принялась вколачиваться в неё не хуже автоматона из Фонтейна. Синьора, от неожиданного напора потеряла равновесие, и уткнулась лицом в подушку, её тело затряслось в совсем уж неприличном темпе. Тут ещё и Мария опустила руку, быстрыми круговыми движениями ерзая по клитору. Честно, Синьору всегда это раздражало, однако сейчас именно этого ей хватило чтобы дойти до оргазма. — Мария...

***

— Мария. Ты снова зависла. Забыла что хотела сказать? — Да: «Вы как всегда прекрасны, словно природная стихия, однако я против вашей поездки.» Повисло молчание. Недолгое, его прервал вздох Синьоры. Розалина поднялась из кресла, который раз едва не задевая макушкой низкие потолки. Гостиницы Ли Юэ при всём своём сервисе не умели увеличиваться под рост каждого клиента. А он у Синьоры был выше среднего, что любой счёл бы недостатком. Но Мария давно не была «любой». Руки Марии обвили талию Синьоры, которая сидела на стуле в привычной позе — нога на ногу. О предыдущих выкрутасах напоминало только пятнышко несмытой помады на ключице. Но Мария не особо спешила ей об этом рассказвать... Руки Синьоры легли на её плечи, пальцы с идеальным алым лаком тут же скользнули в густые, золотисто-русые волосы, начав играться с вьющимися кудряшками. О, в каких местах только не мелькали эти кудряшки... — Ты знаешь, что даже желание такой милашки не может отменить приказа Её Величества Царицы. Да и я не хочу этого делать. Эта поездка чрезвычайно важна. Я вернусь быстро, не стоит волноваться, Мария. — Я Миротворец. Это моя работа, волноваться за возможные конфликты. Мария моргнула. Она скользнула по номеру вокруг, богатая обстановка, которую можно было ожидать от лучшей гостинице в гавани Ли Юэ, и наконец остановились на напряженных, ожидающих ответа чертах Синьоры. Она знала этот взгляд. Её вопрос звучал как банальная проверка на верность на время отсутствия. Но Мария знала этот взгляд, в котором искрились десятки вопросов... «Ты не отберёшь у меня свою любовь?..» «Ты не будешь как они?..» «Ты не бросишь меня?..» «Ты не?..» — Я не буду обещать вам невозможного. Но я могу сказать вам одно: моё сердце принадлежит только вам. Если вам этого недостаточно, я могу подарить вам ещё и почку. Проговорила Мария, рисуя большими пальцами круги на пояснице Синьоры. Она почувствовала, как её хватка обмякла. Синьора закрыла глаза, и рассмеялась тихим, грудным смехом. Её губы изогнулись в той редкой улыбке, которую можно было назвать искренней. Когда Розалина открыла глаза, она наклонилась, слегка прищурив глаза. Её указательный палец принялся поглаживать Марию по скуле. — Почку? Ну это точно доказательство любви. Сто процентов, милая. — Всё для вас, женщина моей мечты. Их отношения длились уже год, шесть месяцев и две недели. И все шесть месяцев Синьора чувствовала себя странно спокойно. Как будто Мария своими частыми разговорами, письмами, подарками, бесконечными искренними признаниями притупляла самую главную и режущую сердце боль. — Проводишь меня на пристань? — Разумеется.

***

Пристань гавани Ли Юэ видела больше искренних признаний, чем любая церковь. Мария нервно сжала пальцы Синьоры. Сердце билось неровным ритмом, а кончики пальцев дрожали словно на морозе, что в сущности так и было. Страх всегда холодит лучше снега. — Розалина, не надо. Она сама не заметила как перешла на ты, и как её голос сорвался на шёпот. Синьора опустила голубой взгляд вниз, удивлённо моргая. Солёный, морской ветер шевельнул её локоны. Она наклонила голову, оставляя на лбу Марии поцелуй, больше напоминающий печать.                                                                               …Я честно пытаюсь спасти, но знаю — жизнь в ней давно угасла. Была б она Феникс, но Феникс это вроде что-то из сказки.

— Это решать ни мне и ни тебе. Лучше пообещай мне, что приготовишь мне на ужин то, что можно будет съесть, и оно не будет сопротивляться. — Обещаю. Я люблю тебя.

***

Последнее что она запомнила, это силуэт спины Синьоры. Её уверенную походку. Запах волос и теплоту вечнохолодных рук. Биение сердца. Её собственное сердце всё ещё слегка покалывало, словно шепча: не надо было её отпускать. Однако корабль, направляющий в Инадзуму с дипломатической поездкой уже скрылся за горизонтом.