Часть 2
13 февраля 2026 г., 16:35
Ноябрь, 1998 года.
Хогвартс. Подземелья Слизерина.
Беллатриса Лестрейндж не спала по ночам.
Это не было следствием Азкабана — там она почти не бодрствовала, погружённая в липкое марево между сном и безумием. Бессонница пришла позже, когда её выдернули на свет, отмыли, одели в чужое платье и приказали быть полезной.
Она сидела в кресле у камина в отведённых ей профессорских покоях и смотрела на огонь.
В руке — бокал с огневиски. Она не пила. Ей нравилось ощущать тепло стекла, контрастирующее с холодом пальцев. Это напоминало ей, что она ещё жива.
Сегодняшняя ночь отличалась от прочих.
Сегодня она ждала.
Где-то в башне Гриффиндора, под толщей замкового камня, спала девушка с глазами цвета штормового неба и шрамом на левом запястье, похожим на клеймо. Беллатриса думала о ней.
Не о той девчонке, что корчилась у её ног в Малфой-мэноре, истекая потом и кровью. О другой. О той, что смотрела на неё в Выручай-комнате — не с ненавистью, не со страхом, а с чем-то, отдалённо напоминающим узнавание.
Она увидела меня, — подумала Беллатриса. — Впервые за шестнадцать лет кто-то увидел меня, а не маску.
Она отставила бокал и подошла к окну.
Луна висела над озером тяжёлая, почти полная. В её свете чёрная вода казалась ртутью.
— Тёмная госпожа, — раздался голос из тени.
Беллатриса не обернулась.
— Я просила не называть меня так.
— Простите. Привычка.
Из угла комнаты выступила фигура — высокая, тонкая, с серебристо-белыми волосами, рассыпанными по плечам. Нарцисса Малфой никогда не умела появляться бесшумно, но сегодня она превзошла себя.
— Цисси, — Беллатриса наконец повернулась. — Ты рисковала, приходя сюда.
— Мне нужно было тебя видеть.
— Люциус знает?
— Люциус считает, что я у подруги в Уилтшире. — Нарцисса опустилась на край кресла, всё ещё не снимая дорожной мантии. — Он считает много чего, Белла. Это не значит, что я обязана с ним соглашаться.
Беллатриса усмехнулась — коротко, без тепла.
— Ты изменилась.
— Война меняет всех.
— Тебя — особенно. — Беллатриса прошлась по комнате, остановилась у камина. — Ты предала Тёмного Лорда.
— Я спасла своего сына.
— Ты спасла чужих детей. Поттера. Грейнджер. — Она выделила последнюю фамилию с едва уловимой заминкой. — Ты соврала в лицо самому опасному волшебнику столетия, потому что какая-то грязнокровка посмотрела на тебя щенячьими глазами.
Нарцисса молчала.
— Я не осуждаю, — добавила Беллатриса тише. — Просто пытаюсь понять.
— Ты никогда не поймёшь, — ответила Нарцисса. — У тебя нет детей.
— У меня есть сестра.
— Это не одно и то же. — Нарцисса поднялась, поправила мантию. — Я пришла не спорить о прошлом. Я пришла предупредить.
Беллатриса замерла.
— Министерство следит за тобой. Не директриса, не Орден — само Министерство. У них есть агенты в Хогвартсе.
— Я знаю.
— Ты не знаешь главного. — Нарцисса понизила голос до шёпота. — Они используют тебя как наживку. Они ждут, что уцелевшие Пожиратели попытаются выйти с тобой на связь. Каждое твоё письмо вскрывается, каждый разговор прослушивается. Ты — клетка с сыром, Белла. И они ждут, когда крысы придут на запах.
Беллатриса смотрела на пламя.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Я учту.
— Это всё, что ты скажешь?
— А что ты хочешь услышать? Что я сбегу? Что начну войну в одиночку? — Она покачала головой. — Я устала, Цисси. Я не хочу больше сражаться.
— Тогда зачем ты здесь? — почти выкрикнула Нарцисса. — Зачем согласилась? Ты могла уехать, спрятаться, исчезнуть. Вместо этого ты вернулась в место, где тебя ненавидят, и учишь детей, которые мечтают тебя убить.
Беллатриса молчала долго — так долго, что Нарцисса уже решила, что ответа не последует.
— Я здесь, — произнесла Беллатриса, — потому что одна девочка посмотрела на меня и не отвела взгляд.
Нарцисса побледнела.
— Не смей.
— Я ничего не делаю.
— Ты играешь с огнём. Она ребёнок. Она героиня войны. Если кто-то узнает…
— Кто-то не узнает. — Беллатриса обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на мольбу. — Потому что ты никому не расскажешь.
Нарцисса смотрела на неё долго, изучающе, словно видела впервые.
— Боги, — выдохнула она. — Ты влюбилась.
— Не говори ерунды.
— Ты влюбилась в грязнокровку, которую пытала.
— Я ни в кого не влюблялась, — отрезала Беллатриса, но её пальцы дрогнули, сжимая край мантии. — Я просто… она напоминает мне меня.
— В каком смысле?
— В том смысле, что мы обе знаем, каково это — быть идеальной дочерью, пока не перестаёшь ею быть. Мы обе знаем, каково это — превосходить всех и не получать за это ничего, кроме страха. — Беллатриса отвернулась к огню. — Я смотрю на неё и вижу себя до Тёмного Лорда. До того, как я сломалась.
Нарцисса молча подошла к сестре и положила руку ей на плечо.
— Ты не сломалась, — тихо сказала она. — Ты выжила.
— Это одно и то же.
— Нет. — Нарцисса сжала плечо. — И ты сама это знаешь. Иначе ты не стала бы учить её.
Беллатриса ничего не ответила.
Она стояла у камина, и пламя отражалось в её расширенных зрачках, пока сестра бесшумно покидала комнату, растворяясь в коридорной тьме.
---
Два дня спустя.
Библиотека Хогвартса.
Гермиона сидела в самом дальнем углу, окружённая стопками книг, которые мадам Пинс уже трижды порывалась отобрать. «Средневековые практики магии крови». «Этика и некромантия». «Трансфигурация души: запретные техники».
Она знала, что ищет. Она отказывалась признавать, зачем.
— Ты с ума сошла.
Гермиона подняла голову. Джинни стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с тем особенным выражением, какое бывает у людей, которые любят тебя, но уже устали ждать, пока ты очнёшься.
— Привет, Джин.
— Не смей говорить мне «привет» таким тоном, будто всё нормально. — Джинни опустилась на стул напротив, отодвинула стопку книг. — Ты пропадаешь ночами. Ты перестала есть в Большом зале. И ты читаешь вот это. — Она ткнула пальцем в обложку «Магии крови». — Это она тебя заставила?
— Никто меня не заставлял.
— Тогда зачем?
Гермиона захлопнула книгу. Пыль взметнулась в воздух, оседая на пальцах серым налётом.
— Затем, что я хочу понимать. Затем, что она — единственный человек в этой школе, который разговаривает со мной как с равной, а не как с хрупкой вазой, которую разбили и склеили обратно.
— Она пытала тебя! — Джинни почти кричала, но библиотечная тишина душила звук, превращая крик в шипение. — Она резала твою кожу, Гермиона! Она смеялась, пока ты корчилась от боли!
— Я помню. — Гермиона положила ладонь на левое запястье. — Я помню каждую секунду.
— И ты готова это забыть? Просто потому, что она сказала тебе пару добрых слов?
— Она не говорила мне добрых слов. — Гермиона встретила взгляд Джинни. — Она сказала мне правду. Что я никому не нужна такой, какая я есть. Что мои друзья видят во мне функцию, а не человека. Что я так отчаянно пытаюсь быть хорошей, что забыла спросить себя — хорошей для кого?
Джинни отшатнулась.
— Это неправда.
— Это правда. И ты знаешь это. — Гермиона встала, собрала книги в стопку. — Я не становлюсь тёмной, Джин. Я просто устала быть светлой в одиночку.
Она ушла, оставив Джинни сидеть в пыльной тишине между стеллажами.
---
Беллатриса ждала её в классе.
Гермиона не знала, откуда у неё эта уверенность — просто ноги принесли её к дверям кабинета Защиты, и когда она толкнула створку, профессор уже стояла у окна, глядя на заснеженные верхушки Запретного леса.
— Вы знали, что я приду, — сказала Гермиона вместо приветствия.
— Знала. — Беллатриса не обернулась. — Ты задашь мне вопрос. Я отвечу. И после этого ты уйдёшь и будешь делать вид, что ничего не было. Так устроены все ваши, светлые.
— Я не…
— Не заканчивай. — Беллатриса повернулась. — Ты задашь вопрос или будешь переливать из пустого в порожнее?
Гермиона глубоко вздохнула.
— Как мне стать сильнее?
— Сильнее для чего?
— Чтобы меня никто больше не трогал.
— Ложь. — Беллатриса шагнула ближе. — Скажи правду.
Гермиона стиснула зубы.
— Чтобы меня боялись.
— Близко, но не совсем. — Ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Скажи. Не бойся слов.
— Чтобы никто никогда не посмел смотреть на меня свысока. Чтобы ни один Пожиратель, ни один аврор, ни один профессор не думал, что может безнаказанно причинить мне боль. Чтобы моя кровь стала для них ядом, а не поводом для насмешек.
Беллатриса улыбнулась — впервые за всё время Гермиона видела на её лице не насмешку, не холод, а настоящее, тёплое удовлетворение.
— Вот теперь правда, — сказала она. — Садись.
Гермиона села за первую парту. Беллатриса опустилась на край своего стола — слишком близко, слишком расслабленно для профессора и студентки.
— Магия крови, — начала она, — это не просто заклинания. Это философия. Светлые считают, что магия — это инструмент. Тёмные знают: магия — это продолжение тела. Чтобы управлять ею в полной мере, нужно перестать отделять себя от неё.
— Как? — выдохнула Гермиона.
— Для начала — признать, что ты уже это делаешь. — Беллатриса чуть склонила голову. — Твоя анимагическая форма. Она пришла к тебе не через обучение. Она пришла через страх, через отчаяние, через абсолютную необходимость стать кем-то другим. Это и есть магия крови, Грейнджер. Ты отдала частицу себя, чтобы выжить.
Гермиона молчала.
— Но ты остановилась на полпути. — Беллатриса поднялась, прошлась вдоль доски. — Ты используешь форму как убежище. Ты прячешься в ней. А нужно сделать наоборот — прорастить её в себя, сделать своей человеческой сущностью.
— Как?
— Я покажу. — Беллатриса остановилась прямо перед ней. — Но сначала ты должна кое-что пообещать.
— Что?
— Никому не рассказывать о том, чему я тебя учу. Ни Поттеру, ни Уизли, ни МакГонагалл. Это будет наша тайна.
— Почему я должна вам доверять?
— А ты не должна. — Беллатриса наклонилась ближе, и Гермиона почувствовала запах лаванды и пепла. — Ты должна доверять себе. Своему чутью. Своему выбору.
Гермиона смотрела в глаза напротив — тёмные, глубокие, с золотыми крапинками у зрачка, которые она раньше не замечала.
— Я согласна, — сказала она.
Беллатриса выпрямилась.
— Хорошо. Тогда начнём прямо сейчас.
Она протянула руку.
Гермиона медленно, словно во сне, вложила свою ладонь в её.
Пальцы Беллатрисы были холодными, но хватка — твёрдой, почти нежной.
— Закрой глаза, — велела она. — И не бойся.
Гермиона закрыла.
— А теперь вспомни тот момент, когда ты впервые стала вороной. Не просто вспомни — проживи его заново. Страх. Отчаяние. И то мгновение, когда твоё тело сжалось, сломалось, переродилось.
Гермиона вспомнила.
Лес. Холод. Гарри спит, Рон спит, а она не может сомкнуть глаз, потому что где-то за деревьями движется тень, и она слишком велика для человека. Палочка за пазухой, но рука не слушается, и тогда внутри что-то щёлкает, ломается, рвётся наружу…
Перья.
Она чувствует перья. Под кожей, в горле, на кончиках пальцев — они растут, раздирая человеческую плоть, и это больно, боже, как же больно, но это не та боль, что убивает. Это боль рождения.
— Открой глаза.
Гермиона открыла.
Она смотрела на Беллатрису человеческими глазами, но внутри неё пело птичье сердце.
— Ты чувствуешь? — спросила Беллатриса. — Граница стала тоньше.
— Да.
— Теперь попробуй превратиться не полностью. Только крылья.
— Я не…
— Попробуй.
Гермиона закрыла глаза. Она не звала магию — она звала ворону внутри себя. Та откликнулась сразу, жадно, нетерпеливо.
Боль вспыхнула в лопатках — и угасла, сменившись странной лёгкостью.
Гермиона открыла глаза и обернулась.
Из её спины, прорезав ткань школьной мантии, росли два чёрных вороньих крыла. Маленькие, неспособные поднять человека в воздух, но настоящие — с перьями, с теплом, с жизнью.
— Боже, — выдохнула она.
— Не боже, — поправила Беллатриса, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на восхищение. — Волшебница. Ты волшебница, Грейнджер. Начинай это помнить.
---
Она не пошла в башню Гриффиндора той ночью.
Вместо этого Гермиона бродила по коридорам, наслаждаясь странной лёгкостью в спине — крылья она убрала почти сразу, но память о них осталась, пульсировала под кожей, напоминала.
Она не знала, сколько прошло времени, когда заметила свет в классе Защиты.
Дверь была приоткрыта. Гермиона знала, что не должна подглядывать, знала, что это низко и недостойно, но ноги уже несли её к щели меж косяком и створкой.
Беллатриса сидела за столом.
Она не проверяла работы, не читала, не писала. Она просто сидела, уронив голову на руки, и плечи её мелко вздрагивали.
Беллатриса Лестрейндж плакала.
Гермиона замерла, боясь дышать.
Она никогда не думала, что это возможно — чтобы женщина, которая смеялась над чужой болью, которая убивала без сожаления, которая провела годы в Азкабане и вышла оттуда с гордо поднятой головой, могла плакать. В одиночестве. В темноте. Никем не видимая.
— Кто здесь? — Голос Беллатрисы был хриплым, но ровным. Она не подняла головы. — Я знаю, что ты там. Входи.
Гермиона вошла.
— Простите, я не хотела…
— Садись. — Беллатриса указала на стул напротив. — И закрой дверь.
Гермиона закрыла. Села.
Беллатриса подняла голову. Её глаза были красными, но слёзы уже высохли, оставив лишь влажные дорожки на бледных щеках.
— Ты никогда не должна плакать при других, — сказала она. — Запомни это. Слёзы — оружие. Если ты показываешь их врагу, ты проиграла.
— Вы считаете меня врагом? — тихо спросила Гермиона.
Беллатриса посмотрела на неё долгим взглядом.
— Я не знаю, кем я тебя считаю, — ответила она. — И это самое страшное.
Они сидели в тишине, разделённые столом, разделённые годами войны, разделённые кровью и болью, и всё же — вместе.
— Почему вы плакали? — спросила Гермиона.
— Потому что сегодня день рождения моей сестры. — Беллатриса говорила ровно, словно зачитывала лекцию. — Андромеды. Ты знаешь её? Она вышла замуж за маглорождённого, Тонкса. Её дочь погибла на войне.
— Нимфадора, — кивнула Гермиона. — Я знала её.
— Андромеда ненавидит меня. — Беллатриса смотрела в стол. — Она имеет на это право. Я не пыталась связаться с ней после освобождения. Я даже не знаю, жива ли она.
— Жива. — Гермиона помедлила. — Она растит Тедди.
— Тедди?
— Сына Нимфадоры и Ремуса Люпина.
Беллатриса закрыла глаза.
— Люпин, — повторила она. — Оборотень. Моя сестра породнилась с оборотнем.
— Он был хорошим человеком.
— Я знаю. — Беллатриса открыла глаза. — Я знаю, что он был хорошим. Я знаю, что моя сестра была права, когда ушла. Я знаю, что моя жизнь — череда неправильных решений, и каждое из них привело к тому, что сейчас я сижу здесь, в школе, где меня ненавидят, и учу девочку, которую пытала, управлять своими крыльями.
Гермиона молчала.
— Но знаешь, что самое страшное? — Беллатриса посмотрела на неё. — Если бы мне дали шанс прожить всё заново, я бы, наверное, снова выбрала Тёмного Лорда. Потому что другой жизни я не знаю. Потому что свет никогда не принимал меня такой, какая я есть. Потому что я не умею быть хорошей.
— Вы умеете, — сказала Гермиона. — Вы просто не пробовали.
Беллатриса усмехнулась — горько, обречённо.
— Поздно пробовать, Грейнджер. Я слишком много сделала, чтобы искупить это парой добрых дел.
— Тогда не искупайте, — Гермиона подалась вперёд. — Просто будьте. Будьте той, кто вы есть сейчас. Этого достаточно.
— Для тебя — достаточно? — Беллатриса смотрела на неё не отрываясь.
— Да. — Гермиона не отвела взгляд. — Для меня — достаточно.
---
Она вернулась в башню под утро.
Джинни ждала её, сидя на подоконнике.
— Я волновалась, — сказала она. — Ты пропала на всю ночь.
— Я была в библиотеке.
— Врёшь.
Гермиона молча разделась и легла в кровать, отвернувшись к стене.
— Гермиона. — Джинни подошла, села на край постели. — Что с тобой происходит?
— Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Я правда не знаю.
— Это она, да? Лестрейндж. Она что-то с тобой делает.
— Она учит меня.
— Учит чему? Как стать Пожирательницей смерти?
— Учит быть сильной. — Гермиона повернулась к подруге. — Учит не бояться. Учит тому, чему вы все боитесь меня научить.
— Потому что это опасно!
— А война была не опасна? — Гермиона села в кровати. — Я сражалась с Волдемортом, Джинни. Я видела смерть, я причиняла смерть. И после всего этого вы хотите, чтобы я сидела ровно и зубрила трансфигурацию? Чтобы я делала вид, что всё нормально, и ждала, пока кто-то другой решит мои проблемы?
— Мы не хотим решать твои проблемы! Мы просто не хотим, чтобы ты пострадала снова!
— Я уже пострадала. — Гермиона загнула рукав, обнажая шрам. — Видишь? Это навсегда. Я ношу её метку на своей коже каждый день. И единственный способ перестать быть жертвой — это стать той, кто оставляет метки, а не той, кто их получает.
Джинни смотрела на неё с ужасом.
— Ты говоришь как она.
— Может быть, — тихо сказала Гермиона. — Но я говорю правду.
Она легла и закрыла глаза.
Джинни ещё долго сидела рядом, но не произнесла ни слова.
Утром Гермиона проснулась одна.
На тумбочке лежала записка, вырванная из пергаментного свитка.
«Я не скажу Гарри. Пока. Но ты должна пообещать мне одну вещь: если она сделает тебе больно, ты придёшь ко мне. Не к нему, не к МакГонагалл — ко мне. Я не позволю ей сломать тебя снова.
Джинни».
Гермиона сжала записку в кулаке.
Она не знала, что теперь чувствовать.
---
На уроке Защиты Беллатриса объявила тему недели.
— Ритуалы перехода, — сказала она, расхаживая вдоль доски. — Инициации, клятвы, обряды крови. То, что отделяет ребёнка от взрослого, ученика от мастера, жертву от охотника.
Гермиона ловила каждое слово.
— В тёмной традиции, — продолжала Беллатриса, — инициация — это не экзамен. Это смерть и возрождение. Вы должны умереть в том качестве, в каком пришли, чтобы родиться в новом.
— Как крестраж? — спросил кто-то с задней парты.
Беллатриса остановилась.
— Интересный вопрос, мистер…?
— Финниган, — буркнул Шеймус. — И я просто спросил.
— Вы спросили, не просто. — Беллатриса прищурилась. — Крестраж — это искажение ритуала. Эгоистичная попытка сохранить себя вместо того, чтобы преобразиться. Тёмный Лорд — простите, Волдеморт — не понимал сути инициации. Он хотел жить вечно в одном и том же качестве. Это не сила, это трусость.
В классе повисла тишина.
Никто никогда не слышал, чтобы Пожирательница Смерти критиковала Тёмного Лорда.
— Истинная тёмная магия, — продолжила Беллатриса, — требует жертвы. Не чужой — своей собственной. Вы отдаёте часть себя, чтобы стать чем-то большим. Вы умираете вчерашние — рождаетесь завтрашние.
Её взгляд скользнул по Гермионе — и задержался.
— Это страшно, — сказала Беллатриса. — Но это единственный способ перестать бояться.
---
После урока Гермиона задержалась.
— Вопрос? — Беллатриса собирала книги, не глядя на неё.
— Я хочу пройти инициацию.
Пальцы Беллатрисы замерли на корешке фолианта.
— Ты не понимаешь, о чём просишь.
— Тогда объясните.
— Инициация — это не заклинание, которое можно выучить за вечер. Это процесс. Болезненный, долгий и необратимый.
— Я не боюсь боли.
— А зря. — Беллатриса наконец подняла глаза. — Боль, о которой я говорю, не физическая. Или не только физическая. Ты должна будешь отказаться от всего, что считаешь собой. От своей идентичности. От своей истории. От своих друзей.
— У меня нет друзей.
— Ложь. — Беллатриса шагнула ближе. — У тебя есть Поттер. У тебя есть Уизли. У тебя есть рыжая девчонка, которая готова убить меня голыми руками, потому что я посмела приблизиться к тебе.
— Они не понимают меня.
— Это не отменяет того, что ты их любишь.
Гермиона молчала.
— Инициация, — тихо сказала Беллатриса, — требует одиночества. Полного, абсолютного. Ты должна быть готова отпустить всех, кого любишь, даже если они никогда не узнают, куда ты ушла и почему.
— Вы были готовы?
— Я думала, что да. — Беллатриса отвернулась. — А потом я шестнадцать лет смотрела на стены Азкабана и видела лица сестёр, которых предала.
Тишина легла между ними тяжёлая, как могильная плита.
— Я не готова, — сказала Гермиона. — Но я хочу быть готовой.
Беллатриса долго смотрела на неё.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда начнём с малого.
Она достала из ящика стола маленький кинжал с чёрной рукоятью.
— Магия крови требует крови. Не чужой — своей. Сегодня ты сделаешь первый разрез.
Гермиона протянула руку.
Беллатриса взяла её ладонь в свою — холодную, твёрдую, уверенную.
— Я буду делать разрез на твоей левой руке, — сказала она. — Поверх старого шрама.
— Зачем?
— Потому что старая боль не должна определять тебя. Ты заменишь её новой. Своей. Добровольной.
Гермиона кивнула.
Лезвие коснулось кожи.
Было холодно. Почти не больно — во всяком случае, не больнее, чем тогда, в Малфой-мэноре. Но это была другая боль. Не та, что уничтожает, а та, что созидает.
— Твоя кровь, — шепнула Беллатриса, — теперь не просто кровь грязнокровки. Это кровь ищущей. Кровь меняющейся. Кровь той, кто осмелилась шагнуть в темноту.
Она убрала кинжал.
На левом запястье Гермионы, поверх розового шрама, алел новый порез — тонкий, аккуратный, почти хирургический.
— Что мне теперь делать? — спросила Гермиона.
— Ждать, — ответила Беллатриса. — И не залечивать рану магией. Пусть заживёт сама.
— Сколько?
— Столько, сколько потребуется.
Гермиона посмотрела на свою руку. Кровь всё ещё сочилась, капала на парту, на пергамент, на пол.
— Я не жалею, — сказала она.
— Пока, — поправила Беллатриса. — Ты пока не жалеешь.
---
Три недели спустя.
Декабрь, 1998 года.
Хогвартс-экспресс, обратный рейс.
Гермиона сидела у окна и смотрела на проплывающие мимо заснеженные поля.
Шрам на запястье зажил, но оставил после себя тонкую белую линию, пересекающую старую розовую метку крест-накрест. Она то и дело трогала её пальцем, проверяя — не сон ли это.
Рядом спал Рон, положив голову ей на плечо. Напротив Гарри читал «Ежедневный пророк» и делал вид, что не замечает, как она рассеянно гладит своё запястье.
— Ты в порядке? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
— Точно?
— Гарри, я в порядке.
Он отложил газету.
— Ты изменилась в этом семестре.
— Я повзрослела.
— Это другое. — Он посмотрел на неё в упор. — Ты стала… дальше. Словно ты всё время думаешь о чём-то, чего мы не видим.
Гермиона хотела возразить, но не нашла слов.
— Это Лестрейндж? — тихо спросил Гарри. — Джинни сказала, ты много времени проводишь с ней после уроков.
— Джинни не следовало…
— Джинни волнуется. Мы все волнуемся. — Он подался вперёд. — Она пытала тебя, Гермиона. Она убила Сириуса. Она годами служила самому страшному тёмному магу столетия. И ты хочешь сказать, что всё это можно забыть, потому что она хорошо преподаёт?
Гермиона молчала.
— Я не забыла, — сказала она наконец. — Я ничего не забыла. Но люди меняются, Гарри.
— Не такие люди.
— Ты не знаешь её.
— Я знаю её достаточно. — В голосе Гарри зазвенела сталь. — Я видел, как она смеялась, когда умер Сириус. Я видел, как она пытала тебя. И я никогда — слышишь, никогда — не поверю, что она способна на что-то, кроме ненависти.
Гермиона посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты прав, — тихо сказала она. — Ты действительно никогда в это не поверишь.
Она осторожно сняла голову Рона со своего плеча, подложила ему под щёку свёрнутую мантию и вышла в коридор.
В тамбуре было холодно. Она прижалась лбом к стеклу, глядя, как снег бьётся в окно, и думала о том, что Гарри никогда не поймёт.
Он не видел Беллатрису ночью, в пустом классе, с мокрыми от слёз щеками. Он не слышал, как она говорит об Андромеде, о выборе, о сожалениях, которые приходят слишком поздно.
Он знал только палача.
А она начинала видеть человека.
---
Кингс-Кросс.
Рождественские каникулы.
Родители встретили её на вокзале.
Они не изменились — всё те же тёплые улыбки, всё те же объятия, всё тот же запах домашнего печенья и зубной пасты. Мир маглов текла своей чередой, не замечая, что их дочь стала кем-то другим.
— Ты похудела, — сказала миссис Грейнджер, когда они сели в машину. — В Хогвартсе плохо кормят?
— Всё нормально, мам. Просто учёба.
— Ты слишком много занимаешься. — Мистер Грейнджер посмотрел на неё в зеркало заднего вида. — Тебе нужно отдыхать, встречаться с друзьями.
— У меня есть друзья.
— Кроме Гарри и Рона, — мягко сказала мать. — Молодые люди, Гермиона. Тебе восемнадцать.
— Мам, пожалуйста.
— Ладно, ладно. — Миссис Грейнджер вздохнула. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
Гермиона смотрела в окно на проплывающий мимо Лондон и думала: я не знаю, что такое счастье. Я знаю только, что перестала бояться. Это не одно и то же, но это близко.
---
Она пробыла дома три дня.
На четвёртый день она не выдержала.
— Мне нужно вернуться в школу, — сказала она за завтраком.
— Но каникулы только начались, — удивилась мать. — Ты же говорила, что не нужно возвращаться до января.
— Я говорила. Но я забыла там кое-что важное.
— Что?
Гермиона помедлила.
— Книгу, — сказала она. — Очень редкую. Она нужна мне для курсовой.
Родители переглянулись.
— Мы можем заказать её по почте, — предложил отец.
— Её нельзя заказать. Она только в библиотеке Хогвартса.
— Гермиона…
— Пожалуйста. — Она посмотрела на них — и в её взгляде было столько отчаянной мольбы, что миссис Грейнджер сдалась первой. — Я позвоню, как только доберусь. Обещаю.
В тот же вечер она села на поезд до Эдинбурга.
---
Хогвартс встретил её тишиной и снегом.
Замок был почти пуст — большинство студентов разъехалось по домам, профессора тоже. Даже МакГонагалл уехала к сестре в Шотландию.
Гермиона шла по пустым коридорам, и эхо её шагов звучало громче обычного.
Она не знала, зачем пришла. Книга была предлогом, глупым и прозрачным. На самом деле она искала… что?
Ответ нашёл её сам.
Беллатриса сидела в классе Защиты, как и тогда, месяц назад — уронив голову на руки, с бокалом нетронутого огневиски перед собой.
— Вы не уехали на каникулы, — сказала Гермиона от двери.
Беллатриса подняла голову.
— Мне некуда ехать.
— Я тоже не уехала.
— Я вижу.
Гермиона вошла. Села на тот же стул, что и в прошлый раз.
— Я скучала, — сказала она. — По вашим урокам.
— По урокам, — повторила Беллатриса. Не вопрос — утверждение.
— По вам.
Тишина.
— Грейнджер, — Беллатриса произнесла это имя медленно, словно пробуя на вкус. — Ты понимаешь, что делаешь?
— Нет.
— Я тоже. — Беллатриса усмехнулась — коротко, почти беззвучно. — И это самое пугающее.
Она поднялась из-за стола.
— Покажи руку.
Гермиона закатала рукав.
Шрам зажил. Тонкая белая линия пересекала старый розовый рубец, создавая странный, почти красивый узор — крест накрест, словно перечёркивая прошлое.
— Ты не залечивала магией, — сказала Беллатриса. — Молодец.
— Я сделала всё, как вы велели.
— Я не велела. Я предложила. Ты выбрала сама.
Гермиона кивнула.
— Я хочу продолжения, — сказала она. — Я хочу инициацию.
— Ты не готова.
— Я никогда не буду готова. Но я устала ждать.
Беллатриса смотрела на неё долго, изучающе, словно видела впервые.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда слушай.
Она села напротив — не за стол, а рядом, на соседний стул, так близко, что Гермиона чувствовала тепло её тела.
— Инициация состоит из трёх этапов, — начала Беллатриса. — Первый — принятие. Ты признаёшь, что в тебе есть тьма, и перестаёшь её стыдиться. Второй — трансформация. Ты изменяешь своё тело, чтобы оно соответствовало твоей сути. Третий — отречение. Ты отказываешься от прошлого, чтобы обрести будущее.
— Я прошла первый этап?
— Частично. Ты приняла свою тьму, но не готова принять её последствия.
— Какие последствия?
— Одиночество. — Беллатриса смотрела ей прямо в глаза. — Ты думаешь, что сможешь быть одновременно с нами и с ними. Не сможешь. Рано или поздно тебе придётся выбирать.
— Я выбираю себя.
— Это не ответ. — Беллатриса покачала головой. — Себя нельзя выбрать в вакууме. Себя выбирают, отказываясь от кого-то другого.
Гермиона молчала.
— Я не тороплю тебя, — сказала Беллатриса. — У тебя есть время.
— Сколько?
— До конца учебного года.
Гермиона кивнула.
— А второй этап? — спросила она. — Трансформация?
Беллатриса помедлила.
— Трансформация уже началась, — сказала она. — Твои крылья — это только начало. Следующий шаг — научиться использовать их не только для побега, но и для охоты.
— Я не хочу ни на кого охотиться.
— Не на людей. — Беллатриса чуть улыбнулась. — На знания. На силу. На истину. Ты охотница, Грейнджер. Ты просто не знала об этом раньше.
---
Они просидели в классе до утра.
Беллатриса рассказывала о магии крови, о ритуалах, о природе анимагии. Гермиона слушала, задавала вопросы, запоминала.
Ни одна из них не заметила, как между ними исчезло расстояние.
Когда первые лучи солнца окрасили снег за окном в розовый, Гермиона вдруг спросила:
— Почему вы согласились учить меня?
Беллатриса долго молчала.
— Потому что ты попросила, — ответила она наконец. — И потому что я не смогла отказать.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Гермиона посмотрела на неё — на усталое лицо, на тени под глазами, на седые нити в тёмных волосах, которых не было три месяца назад.
— Вы изменились, — сказала она.
— Старею.
— Не поэтому.
Беллатриса отвела взгляд.
— Ты тоже изменилась, — сказала она. — Ты перестала смотреть на меня как на врага.
— А как я на вас смотрю?
— Как на загадку, которую хочешь разгадать.
Гермиона улыбнулась — впервые за долгое время.
— Вы и есть загадка, — сказала она. — Самая сложная из всех, что я встречала.
— И как успехи? — Беллатриса чуть склонила голову. — Разгадала?
— Нет. — Гермиона встретила её взгляд. — Но мне нравится пытаться.
---
Они встретили Рождество вместе.
В пустом замке, в профессорских покоях Слизерина, у камина, с бутылкой огневиски, которую никто из них не пил.
Гермиона сидела на ковре, обхватив колени руками, и смотрела на огонь.
— У моей матери есть традиция, — сказала она. — На Рождество она печёт печенье с предсказаниями. Внутри каждого — маленькая бумажка с пожеланием на будущий год.
— Что было в твоём в прошлом году?
— «Ты сильнее, чем думаешь». — Гермиона усмехнулась. — Я тогда посмеялась. Думала, это глупость.
— А теперь?
— А теперь думаю, что она была права. — Она повернулась к Беллатрисе. — Я сильнее. Но не потому, что выжила в войне. А потому, что нашла в себе смелость посмотреть на вас и не отвернуться.
Беллатриса молчала.
— Я не знаю, что это значит, — продолжала Гермиона. — Я не знаю, кто вы для меня. Профессор? Наставник? Враг? — Она помедлила. — Друг?
— Друг, — повторила Беллатриса, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на удивление. — Я не была другом никому уже много лет.
— Я не тороплю с ответом, — тихо сказала Гермиона. — У вас есть время.
— До конца учебного года?
Гермиона улыбнулась.
— До конца учебного года.
Они сидели у камина, и за окном падал снег, и мир за стенами замка переставал существовать.
