Регламент служебного пользования

***

1. Hania Rani — «Glass»

2. Ólafur Arnalds — «Saman»

3. Agnes Obel — «Familiar»

4. A Winged Victory for the Sullen — «Steep Hills of Vicodin Tears»

5. Eleni Karaindrou — «By the Sea»

Воздух в кабинете застыл. Ким Джису чувствовала его кожей — плотный, сухой, нагретый работой компьютеров и дыханием человека, который только что вошел. Запах кофе прилип к нёбу, хотя чашка остыла уже полчаса назад. На мониторе замерла таблица с квартальными показателями, цифры расплывались, потому что Джису смотрела сквозь них. Она смотрела на дверь. Пак Чеён стояла на пороге несколько секунд. Молча. Не двигаясь. Просто стояла, и этого было достаточно, чтобы воздух в кабинете перестал быть просто воздухом. Он стал вязким, тягучим, трудным для дыхания. — Ты еще здесь, — произнесла Чеён. Голос низкий, с вечерней хрипотцой. Уставший. Интимный. Джису слышала его каждой клеткой, и от этого звука по позвоночнику пробежала дрожь. — Данные твоего отдела скачут. Собственный голос показался чужим. Слишком сухим, слишком деловым. Джису ненавидела этот тон — но он был единственным, что удерживало конструкцию реальности от обрушения. Если она позволит себе говорить иначе, стены рухнут. Чеён вошла. Каждый ее шаг отдавался в груди Джису. Цок-цок-цок — каблуки по ламинату, ритмично, неспешно, как сердцебиение, которое пытаются успокоить, но оно только набирает темп. Чеён двигалась мягко, хотя обувь была на каблуках. Кошачья плавность в каждом жесте. Она остановилась у стола. Совсем близко. Так близко, что Джису слышала ее дыхание. Чуть учащенное — она шла от лифта, или волновалась, или просто дышала, но этот звук въедался под кожу, оседал где-то в солнечном сплетении горячим комком. — Это не мои данные, — сказала Чеён. Она наклонилась к монитору, и запах ударил в ноздри. Не офисный шипр, не парфюм из рекламных проспектов. Домашнее тепло — грушевое мыло, чистая кожа, легкий аромат кондиционера для белья. Запах, от которого вдруг захотелось закрыть глаза и вдохнуть глубже. Набрать полные легкие. Задержать. Не выдыхать никогда. Джису сжала мышку так, что побелели костяшки. Костяшки ныли, но она не ослабляла хватку — боль помогала фокусироваться. — Я перепроверила лично, — продолжала Чеён. — Поставщики накосячили с отчетами. Держи. Она положила папку на стол. Бумага легла с шелестом, от которого по позвоночнику пробежала новая дрожь. Рядом с клавиатурой. Рядом с рукой Джису. В сантиметре. Тонкая кисть Чеён замерла в опасной близости от пальцев Джису. Не касаясь. Просто существуя в общем пространстве. И это расстояние жгло. Физически, ощутимо — будто между ними протянули оголенный провод. — Останешься? — спросила Джису. Вопрос вырвался сам. Не спрашивал разрешения, не советовался с мозгом. Просто выплеснулся из горла, и теперь висел в воздухе, тяжелый, влажный, необратимый. Чеён выпрямилась. Посмотрела сверху вниз. Взгляд упал прямо в зрачки, и Джису физически ощутила этот вес — теплый, плотный, обволакивающий. Так смотрят перед прыжком. Перед падением. — А ты хочешь, чтобы я осталась? Тишина. Где-то за окном проехала машина, шум шин растаял в высоте. В коридоре щелкнул автомат, выключая свет. Только настольная лампа горела желтым кругом, выхватывая из темноты их лица, руки, дыхание, превращая обычный офисный кабинет в камеру-обскуру, где проявлялось главное. Джису медленно повернула голову. Посмотрела на Чеён в упор. Впервые за вечер — без защиты, без экрана монитора, без дежурной улыбки начальницы. Чеён стояла в свете лампы, и каждый миллиметр ее лица был виден с пугающей четкостью. Светлые волосы с легкой волной падали на плечи, и Джису видела, как дрожит прядь от дыхания. Тонкая шея, открытая, беззащитная — там, под кожей, билась голубая жилка, и Джису вдруг безумно захотелось прикоснуться к ней губами, почувствовать этот пульс на языке. Губы Чеён — чуть приоткрытые, влажные, потому что она облизнула их секунду назад. — Хочу, — сказала Джису. Слово упало в тишину и осталось там лежать. Тяжелое, как слиток. Бесповоротное. Чеён не улыбнулась. Не отвела взгляд. Просто стояла и смотрела, и в этом взгляде было что-то первобытное — узнавание, согласие, голод. Так смотрят друг на друга те, кто давно уже все решил, но боялся сделать первый шаг. Она поставила чашку на подоконник. Медленно, с расстановкой, давая Джису время передумать. Палец скользнул по ободку, стирая несуществующую пыль. Джису не передумала. Она вообще перестала думать — мысли кончились, остались только ощущения. Чеён подошла ближе. Еще ближе. Слишком близко. Села на край стола. Прямо на бумаги. На ведомости. На отчеты, которые ждали подписи. Юбка-карандаш темно-синего цвета натянулась на бедрах, ткань обрисовала каждую линию — изгиб, переход, начало бедра. И стало горячо. Джису чувствовала тепло ее тела через ткань своих брюк. Бедро Чеён лежало в сантиметре от ее локтя. Если бы она пошевелилась — коснулась бы. Но Джису не шевелилась. Замерла, впитывая это тепло через расстояние, через воздух, через тишину. — Тогда я останусь, — сказала Чеён. Тишина стала другой. Из напряженной — текучей. Из ожидания — обещанием. Воздух в кабинете можно было резать ножом — такой плотной стала эта тишина, наполненная их дыханием, их сердцебиением, их невысказанным.

***

Джису смотрела на Чеён. Чеён смотрела на Джису. Между ними был только стол и полторы секунды падения. Чеён сидела, откинувшись назад, опираясь ладонями о бумаги. Пальцы чуть подрагивали — или это Джису дрожала, глядя на них. Тонкие пальцы с аккуратным маникюром, поблескивающим в свете лампы. На безымянном — гладкое серебряное кольцо, которое Чеён носила всегда, и сейчас оно казалось Джису невероятно эротичным — этот холодный металл на такой горячей коже. Юбка задралась выше колен. Джису видела чулки — телесные, тонкие, со швом сзади. Этот шов вел от щиколотки вверх, под юбку, и мысль о том, где он заканчивается, заставляла сжиматься внутренности. Она встала. Медленно, очень медленно, давая Чеён время сказать «нет». Кресло скрипнуло — звук показался оглушительным в этой ватной тишине. Чеён даже не моргнула. Джису шагнула вперед. Оказалась между раздвинутых колен Чеён. Так близко, что чувствовала жар ее тела через одежду. Бедра Чеён касались ее бедер — легко, почти невесомо, но этот контакт жег. Она не двигалась. Просто стояла, глядя сверху вниз. Чеён запрокинула голову, открывая шею, и смотрела снизу вверх. Взгляд темный, влажный, беззащитный. Джису протянула руку. Пальцы легли на подбородок Чеён. Кожа была горячей. Почти обжигающей. Под пальцами дрожала мелкая, едва заметная дрожь — или это у Джису дрожали руки? Чеён закрыла глаза. Выдохнула — длинно, прерывисто, будто сбрасывала груз, который несла весь день. И чуть повернула голову, прижимаясь щекой к ладони Джису. Это движение было таким доверчивым. Таким беззащитным. У Джису сжалось сердце — физически, ощутимо, будто его сдавили горячими ладонями. Она провела большим пальцем по скуле Чеён. По линии челюсти. К губам. Остановилась в миллиметре. Губы Чеён дрогнули — приоткрылись, ловя этот палец. Но Джису не давала. Только водила рядом, чувствуя тепло дыхания на коже. Тонкая пленка воздуха между пальцем и губой вибрировала от напряжения. Глаза Чеён открылись. В них плескалась тьма. Такая глубокая, что Джису проваливалась в нее без остатка. И вопрос — немой, отчаянный — почему ты не трогаешь? Джису ответила взглядом. Потому что это слаще. Потому что это длится вечность. Потому что я хочу запомнить этот миг навсегда — как ты дышишь, как ждешь, как хочешь. Чеён кивнула — чуть заметно, одними ресницами. Разрешение. Продолжать не трогать. Джису повела руку ниже. По шее — пальцы чувствовали пульс, бешеный, частый. По ключице — там кожа была тоньше, горячее. К началу груди, туда, где блузка начинала натягиваться. Остановилась. Расстегнуть пуговицу? Или не трогать ткань вообще? Границы сдвинулись, и Джису строила их заново, каждым касанием, каждым миллиметром. Она выбрала третий путь. Пальцы скользнули по краю воротника. По самому краю, где ткань встречалась с кожей. Медленно, дюйм за дюймом, обводя линию ключицы. Ткань блузки была тонкой, почти невесомой, и под ней угадывалось кружево. Чеён дышала рвано. Грудь вздымалась все чаще, и Джису видела, как под тканью твердеют соски. Видела — и ничего не делала. Только смотрела. Только чувствовала, как собственное тело откликается на этот ритм. Это было мучительно. Сладко-мучительно. До рези в кончиках пальцев. До дрожи в коленях. Джису чувствовала, как намокает белье. Как пульс бьется внизу живота — в такт с пульсом под пальцами на шее Чеён. Они были соединены сейчас — через этот ритм, через это ожидание, через эту пленку воздуха между ними. Она наклонилась. Медленно, бесконечно медленно, приближаясь к губам Чеён. Не целовать — просто дышать одним воздухом. Чувствовать ее дыхание на своих губах. Сантиметр. Полсантиметра. Миллиметр. Губы почти касались. Почти. Между ними оставалась пленка воздуха, тоньше папиросной бумаги, и эта пленка вибрировала от напряжения, готовая лопнуть в любую секунду. Чеён выдохнула — и этот выдох вошел в рот Джису. Теплый, влажный, пахнущий мятой и ею самой. Вкус Чеён на языке — первый, робкий, пьянящий. Джису закрыла глаза. Она стояла так, не касаясь, и просто дышала Чеён. Вдыхала ее выдохи. Смешивала воздух. Сходила с ума от того, что между ними — ничего, и это «ничего» было плотнее любых объятий, глубже любого проникновения. Неизвестно, сколько прошло времени. Могло быть пять секунд. Могло быть пять лет. Чеён шевельнулась первой. Чуть-чуть — подалась вперед, сокращая последний миллиметр. Губы коснулись губ — легко, как лепесток. И замерли. Джису чувствовала их — сухие, горячие, чуть шершавые. Просто лежащие на ее губах. Не целующие. Присутствующие. Она не отвечала. Ждала. Чеён отодвинулась на миллиметр. Посмотрела в глаза. В них плескалось что-то — вопрос, надежда, страх. Тонкая, хрупкая неуверенность, которая делала ее такой человечной, такой доступной. Джису улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И сама подалась вперед. Поцелуй был легким. Пробующим. Губы к губам — сухо, осторожно, будто они оба боялись спугнуть это хрупкое «сейчас». Джису вела, но мягко, не настаивая, давая Чеён выбирать глубину. Потом Чеён выдохнула — и поцелуй стал влажным. Глубже. Настойчивее. Джису ответила. Рука на затылке — пальцы в волосах, легкое давление, притягивание ближе. Волосы Чеён были мягкими, шелковыми, они струились сквозь пальцы, и это ощущение сводило с ума не меньше, чем вкус ее губ. Губы раскрылись навстречу. Язык скользнул внутрь — и мир взорвался. Чеён была горячей. Сладкой. Жаждущей. Она пила Джису, втягивала ее язык, кусала губы, дышала рвано и часто. Руки вцепились в плечи — пальцы впивались в ткань, тянули вниз, прижимали ближе, будто хотели растворить в себе. Джису вошла в этот поцелуй целиком. Забыла, где они. Кто они. Зачем пришли сюда. Осталось только — губы, язык, вкус, жар. Только Чеён, ее дыхание, ее руки, ее запах. Она вела, но Чеён не уступала. Они двигались в унисон — напор и отступление, глубина и легкость, ритм, который рождался сам, без слов, без мыслей, из чистого инстинкта. Когда оторвались — дышали обе, как после марафона. Лбы вместе. Дыхание смешалось. Глаза закрыты. Чеён выдохнула: — Я сейчас умру. Голос сел, осип, стал чужим — низким, хриплым, незнакомым. — Не смей, — выдохнула Джису. — Тогда трогай меня. Чеён открыла глаза. В них было темно. Так темно, что Джису проваливалась. — Трогай меня, — повторила Чеён. — Пожалуйста. И Джису опустила руку.

***

Пальцы легли на колено. Чеён вздрогнула — крупно, всем телом. Джису чувствовала эту дрожь через ткань, через кожу, через кровь. Она не убирала руку. Ждала, пока дрожь утихнет, пока тело привыкнет к прикосновению. Чеён смотрела на ее руку. На пальцы, лежащие на ее колене. Дышала часто, открытым ртом. Джису повела ладонь вверх. Медленно. Очень медленно. Давая Чеён время отстраниться, сказать «стоп», остановить это безумие. Сантиметр за сантиметром — по колену, по бедру, к краю юбки. Чеён не отстранялась. Наоборот — раздвинула колени чуть шире. Приглашение. Разрешение. Приказ. Пальцы нащупали край юбки, скользнули под ткань. Кожа под пальцами была обжигающе горячей. И влажной — от напряжения, от волнения, от того, что они обе понимали, что сейчас произойдет. Чеён всхлипнула. Коротко, сдавленно, зажимая звук в горле. Но Джису услышала. Этот звук ударил прямо в низ живота — горячо, остро, почти больно. Она вдохнула, пытаясь успокоиться, но получалось плохо — воздух кончился, остался только запах Чеён. Она повела руку выше. Чулки открылись первыми. Телесные, тонкие, с аккуратным швом сзади — Джису видела этот шов, когда Чеён шла по коридору, и думать об этом было невыносимо. А сейчас он был здесь, под пальцами, теплый, натянутый на коже. Можно было провести пальцем по этому шву — и Чеён дернулась бы, застонала, выгнулась. Джису провела. Чеён закусила губу. До крови. Джису видела, как выступила алая капля, и это зрелище ударило в голову сильнее любого вина. Выше — кружево. Черное. Тонкое. Почти прозрачное. Оно начиналось там, где кончались чулки, и уходило вверх, под юбку, скрывая самое главное. Но не пряча — дразня. Обещая. Ткань была нежной, чуть шершавой, дорогой — Джису узнала бы это кружево из тысячи, даже с закрытыми глазами. Кожа под кружевом была горячее, чем везде. Намного горячее. Джису чувствовала этот жар даже через ткань. Она провела пальцем по краю кружева. По коже над ним. По влажной, дрожащей, живой коже. Чеён выгнулась. Без звука, без слов — просто тело выгнулось дугой, подаваясь навстречу руке. И это движение было красноречивее любых признаний, громче любых стонов. Джису наклонилась. Губы коснулись кружева там, где оно прилегало к бедру. Ткань пахла Чеён — остро, сладко, невыносимо. Этот запах заполнил носоглотку, легкие, голову. Джису вдохнула глубоко, прикрывая глаза, — и приникла губами плотнее. Провела языком по кружеву. Чеён застонала. Громко, открыто, забыв, где они находятся. Стол под ней скрипнул — пальцы вцепились в край так, что побелели костяшки. Бумаги поехали под спиной, ручка упала на пол — никто не обратил внимания. Джису вела губами по кружеву выше. К тому месту, где ткань темнела от влаги. К центру, где билась, пульсировала, кричала самая суть Чеён. Она не касалась там. Пока нет. Только кружево — мокрое, горячее, трущееся о губы при каждом вздохе Чеён. Чеён схватила ее за волосы. Пальцы вцепились, сжали, потянули — не отрывая, наоборот, прижимая ближе. Джису зарылась лицом в кружево, дышала сквозь него, чувствуя, как под тканью нарастает дрожь, как мышцы сводит судорогой предвкушения. — Еще, — выдохнула Чеён. Одно слово. Хриплое, чужое, незнакомое — голос, которым она не говорила никогда. Голос, сорванный желанием. Голос, в котором не осталось ничего от руководителя отдела, от ответственной сотрудницы, от взрослой женщины — только тело, только голод, только она. Джису отодвинула кружево.

***

Пальцы дрожали. Джису ненавидела эту дрожь, но не могла ее остановить. Слишком много адреналина, слишком много напряжения, слишком много Чеён вокруг — ее запах, ее тепло, ее дыхание. Ткань скользнула в сторону, открывая то, что было под ней. Влажное. Горячее. Пульсирующее в такт сердцу. Запах ударил в лицо — такой сильный, что закружилась голова. Запах Чеён, ее настоящей, без одежды, без защиты, без границ. Соленый, сладкий, живой. Джису приникла губами. Первый вкус был ошеломляющим. Она зажмурилась, вбирая его в себя, впитывая каждой клеткой. Чеён текла у нее на языке — горячо, обильно, отчаянно. Язык скользнул сам. Нашел клитор — набухший, требующий, пульсирующий под языком. Обвел вокруг, медленно, дразня. Чеён дернулась. Застонала громче. — Не останавливайся, — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся. Джису не останавливалась. Она пила Чеён. Языком, губами, дыханием. Каждое движение рождало новый стон, новую дрожь, новый всхлип. Стол скрипел в ритм с дыханием Чеён, бумаги разъезжались под ее спиной, мир сузился до одного-единственного вкуса. Джису добавила пальцы. Один — легко, скользя, чувствуя, как горячо и тесно внутри. Чеён вскрикнула — не от боли, от полноты. Второй — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Ритм нашелся сам. Язык и пальцы в унисон, внутрь и снаружи, глубоко и дразняще. Чеён стонала в голос, не сдерживаясь, забыв про офис, про стены, про весь мир. — Я сейчас, — выдохнула она. — Джису, я… — Давай. Слово вырвалось хрипом. Джису не узнала свой голос. Чеён кончила с криком. Громким, долгим, срывающим горло. Тело выгнулось дугой, застыло на секунду — и обмякло. Пальцы Джису все еще были внутри, чувствуя, как сокращаются мышцы, как пульсирует горячее нутро. Она не убирала руку. Ждала, пока стихнут последние судороги, пока дыхание выровняется хотя бы немного. Потом подняла голову. Чеён лежала на столе — раскинув руки, раскинув ноги, среди смятых бумаг и разбросанных отчетов. Блузка расстегнута, кружево сбито, грудь тяжело вздымается. Глаза закрыты, губы припухли, на лбу испарина. Красивая. Невыносимо красивая. Джису смотрела на нее и не могла надышаться. Чеён открыла глаза. Посмотрела на Джису долгим, темным взглядом. Потом медленно улыбнулась — устало, счастливо, совершенно. — Иди сюда, — сказала она. Голос сел, осип, но Джису услышала. Она поднялась. Легла рядом на стол — прямо на бумаги, на отчеты, на остатки их рабочего дня. Притянула Чеён к себе. Они лежали в тишине. Тяжело дышали. Смотрели в потолок, где плясали тени от настольной лампы. Чеён повернула голову. Посмотрела на Джису. — Ты как? Джису не ответила. Просто прижала ее крепче. И в этой тесноте, в этом жаре, в этом запахе двоих — наконец-то выдохнула.

***

Они лежали на столе, и время текло иначе. Джису чувствовала каждый миллиметр соприкосновения их тел — бедро к бедру, плечо к плечу, рука на талии Чеён. Кожа Чеён была влажной после оргазма, горячей, чуть липкой — и это было самым интимным, что Джису испытывала в жизни. Бумаги под ними сбились в комки. Ручки, скрепки, стикеры — все перемешалось, потеряло значение. Имело значение только дыхание Чеён, которое постепенно выравнивалось. Только ее пальцы, перебирающие складки блузки Джису. Только тепло, текущее от тела к телу. Чеён зашевелилась первой. Повела плечом, потерлась щекой о ключицу Джису, вдохнула запах ее кожи — глубоко, жадно, будто пробуя на вкус. Джису чувствовала это дыхание — горячее, влажное, проникающее под кожу. — Ты пахнешь, — выдохнула Чеён. — Чем? — Офисом. Собой. Мной. Джису улыбнулась в потолок. Пальцы Чеён нашли ее руку. Переплелись. Сжали. Кожа к коже — горячо, до мурашек по позвоночнику. — Я хочу тебя раздеть, — сказала Чеён. Не спросила. Сказала. Джису повернула голову. Чеён смотрела на нее в упор — темно, тяжело, но уже без той отчаянной нужды, что была раньше. Сыто. Нежно. Все еще жадно. — Давай. Чеён села. Свесила ноги со стола — кружево смято, чулки сбились, но она не замечала. Потянулась к Джису. Пальцы легли на пуговицы блузки. Медленно. Очень медленно. Чеён расстегивала пуговицу за пуговицей, и каждое движение отдавалось в груди Джису толчком крови. Ткань расходилась, открывая кожу — шею, ключицы, начало груди. Чеён наклонилась. Поцеловала туда, где билась жилка на шее. Джису выдохнула — длинно, прерывисто, запрокидывая голову. Пальцы Чеён скользнули глубже, раздвинули полы блузки, огладили плечи, сбрасывая ткань вниз. Блузка упала на пол. Шелк, тепло, больше нет. Чеён смотрела. Джису сидела перед ней в простом белье — хлопковом, бежевом, без изысков. Функциональном. Обычном. Под этим взглядом оно перестало быть обычным. — Красивая, — выдохнула Чеён. — Врешь. — Правда. Чеён протянула руку. Провела пальцем по резинке бюстгальтера — там, где ткань касалась кожи. Медленно, едва касаясь, обводя линию. Джису втянула воздух сквозь зубы. — Я хочу это снять. — Снимай. Руки Чеён скользнули за спину. Пальцы нащупали застежку — возились долго, неловко, дрожа. Джису чувствовала эту дрожь спиной, и от нее текло по позвонкам горячо. Застежка поддалась. Бретельки скользнули с плеч. Бюстгальтер упал. Чеён смотрела. Грудь Джису была тяжелой, полной, с темными сосками, которые затвердели сразу, как только воздух коснулся кожи. Чеён смотрела так, будто видела впервые в жизни. — Можно? Голос сел окончательно. Джису кивнула. Рука Чеён легла на грудь. Горячая, сухая, чуть шершавая. Ладонь накрыла полностью, сжала — осторожно, но весомо. Пальцы нащупали сосок, сжали, потянули. Джису застонала. Коротко, сдавленно, сама не ожидая от себя этого звука. Чеён услышала. Улыбнулась краешком губ. Наклонилась. Губы коснулись соска — горячие, влажные, живые. Джису выгнулась, вцепилась пальцами в волосы Чеён, прижимая ближе. Чеён сосала. Медленно, глубоко, языком обводя вокруг, посасывая, отпуская и снова беря. Джису стонала в голос — забыв про офис, про стены, про то, что они вообще где-то есть. — Еще, — выдохнула она. — Пожалуйста… Чеён перешла на другую грудь. Та же нежность, та же глубина, то же бесконечное тепло. Рука скользнула вниз, по животу, к резинке брюк. Пальцы нащупали пуговицу. Расстегнули. Молнию — вниз. Ткань ослабла, и рука скользнула внутрь, прямо к белью. Джису замерла. Чеён замерла тоже. Рука лежала на белье — хлопковом, влажном, потому что Джису текла уже давно, с того самого момента, как Чеён села на стол. — Можно? — Да. Одно слово. Хриплое, чужое. Пальцы скользнули под белье. Влажно. Горячо. Тесно. Чеён выдохнула — длинно, удивленно, будто не ожидала такой реакции. Пальцы двинулись — осторожно, изучая. Нашли клитор — набухший, пульсирующий. Обвели вокруг. Джису дернулась. — Там… да… не останавливайся… Чеён не останавливалась. Она работала пальцами медленно, ритмично, одновременно целуя грудь, шею, губы — когда удавалось дотянуться. Джису таяла. Растекалась по столу, по бумагам, по всему офису. — Я сейчас… — выдохнула она. — Чеён, я… — Я знаю. Я чувствую. Пальцы ускорились. Давление стало сильнее, ритм жестче, глубже. Джису закричала — громко, открыто, в потолок. Оргазм накрыл волной. Горячей, долгой, вымывающей все мысли, все страхи, все «нельзя». Осталось только тело — и Чеён внутри него. Когда отпустило, Джису обмякла. Лежала, раскинув руки, глядя в потолок невидящими глазами. Дышала рвано, хватая воздух ртом. Чеён легла рядом. Прижалась всем телом. Обняла. Тишина. Только дыхание двоих. Только стук сердец — быстрый, сбивчивый, постепенно замедляющийся. — Ты как? — спросила Чеён. Голос тихий. Нежный. Почти испуганный. Джису повернула голову. Посмотрела в глаза — темные, блестящие, влажные. — Я… не знаю. — Плохо? — Хорошо. Слишком хорошо. Чеён улыбнулась. Уткнулась носом в плечо. — Так бывает. — У тебя? — С тобой. Джису закрыла глаза. И в этой темноте, в этом тепле, в этом запахе двоих — вдруг поняла, что не хочет уходить. Ни сейчас. Ни утром. Никогда. — О чем ты думаешь? — спросила Чеён. — О том, что у меня нет плана. — Это плохо? — Для меня — да. Я всегда с планом. — А сейчас? Джису помолчала. Собрала ощущения. Не смогла. — А сейчас я просто… здесь. С тобой. И это единственное, что имеет значение. Чеён приподнялась на локте. Посмотрела сверху вниз. — Ты пугаешься? — Пугаюсь. — Чего? — Себя. Тебя. Этого. Чеён кивнула. Медленно, понимающе. — Я тоже. — Ты? — Каждую секунду. Джису протянула руку. Коснулась щеки Чеён — осторожно, будто та могла рассыпаться. Провела большим пальцем по скуле, по губам. — И что делаешь? — Остаюсь. — Почему? — Потому что это важнее страха. Тишина. Где-то в коридоре щелкнул автомат. За окном проехала машина. Мир существовал — далекий, чужой, не имеющий к ним отношения. — Чеён? — Ммм? — Я не умею в отношения. — Знаю. — Я буду ошибаться. — Будешь. — Могу сделать больно. — Можешь. — И ты все равно хочешь? Чеён смотрела долго. Так долго, что Джису начало казаться — она ищет слова. Правильные. Важные. А потом Чеён просто наклонилась и поцеловала ее. Медленно. Глубоко. Вкладывая в поцелуй все, что не могла сказать. Когда оторвалась, в глазах блестело. — Хочу, — сказала она. — Очень. Джису выдохнула. И в этом выдохе было все — страх, надежда, неверие и первое, крошечное, робкое счастье. — Тогда… давай попробуем. Чеён улыбнулась. Светло, открыто, по-настоящему. — Давай. Они лежали в тишине. Бумаги под ними сбились в комки. Ручки, скрепки, стикеры — все перемешалось, потеряло значение. Имело значение только дыхание друг друга. Только тепло. Только пальцы, переплетенные на груди Джису. — У тебя дома тепло? — спросила Джису. — Тепло. — Поехали? Чеён приподнялась. Посмотрела. — Прямо сейчас? — А чего ждать? Чеён улыбнулась. Села. Начала собирать одежду — свою, Джису, перепутанную в кучу. — Поехали. Они одевались молча. Быстро, но не суетливо — будто делали это всю жизнь. Помогали друг другу с пуговицами, поправляли воротники, убирали волосы. У выхода Чеён оглянулась. Стол был неузнаваем. Бумаги — везде. Чашка с остывшим кофе. Раздавленная ручка на полу. — Завтра будет весело, — сказала она. — Завтра будет завтра. Чеён взяла Джису за руку. Пальцы переплелись сами. — Пошли. Лифт спускался молча. Стеклянные стены отражали их — уставших, растрепанных, счастливых. Джису смотрела на их отражения и не верила. — Ты здесь, — сказала она. — Здесь. — Я с тобой. — Со мной. Двери открылись. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, чистый, живой. Они вышли в ночь. Рука в руке.

***