Дурной сон.

Тишина. Она была первой, что он почувствовал. Густая, ватная, она давила на барабанные перепонки, как толща воды. Занка открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белый пол, уходящий в бесконечность в обе стороны. Коридор. Больничный. Он сидел на жёстком пластиковом диванчике, и его собственная спина казалась ему чужой - он не помнил, как садился, не помнил, как оказался здесь. “Где я?” Вопрос всплыл в голове и тут же утонул, не найдя опоры. Мысли были вязкими, медленными, как сироп. Он попытался уцепиться за них, но они просачивались сквозь пальцы. “Наверное, так и должно быть.” Эта мысль пришла откуда-то извне, не его собственная, но он принял её. Кивнул сам себе. Встал. Коридор был слишком длинным. Занка смотрел в оба конца, и оба терялись в молочно-белой дымке. Он не знал, куда ему нужно идти, но ноги уже несли его вперёд - автоматически, без участия сознания. Шаги отдавались глухим, слишком тихим стуком. Пол под босыми ступнями был холодным, почти ледяным. Он опустил взгляд и только сейчас заметил: на ногах нет обуви. Тонкие белые носки впитали холод, и пальцы начали неметь. “Когда я их снял?” Ответа не было. Он пошёл дальше. Двери по бокам коридора были одинаковыми, без номеров, без табличек. Занка попытался открыть одну - ручка даже не шелохнулась. Другую. Третью. Все заперты. Он шёл, и стены тянулись, и конца не было видно, и это казалось нормальным. Почему-то. Он сел обратно на тот же диванчик - или на другой, совершенно такой же. Время потеряло значение. Он сидел, смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и ждал. Чего - он не знал. Но чувствовал, что должен ждать. Шаги он услышал не сразу. Они вплелись в тишину постепенно, сначала - как далёкий, едва различимый ритм, потом - ближе, отчётливее. Занка поднял голову. Из белой дымки выплыла фигура. Женщина. Розовый костюм - мягкий, почти пастельный, с короткими рукавами. Брюки, простая футболка, на голове - аккуратная сестринская шапочка. Она двигалась бесшумно, хотя шаги он слышал. Несостыковка резанула по краю сознания и тут же сгладилась. - Занка Ниджику? - её голос был ровным, приятным, без интонаций. Она улыбалась. Улыбка была правильной, но что-то в ней заставляло смотреть в сторону. - Да. - Хорошо. Почти всё готово перед операцией. Вам нужно переодеться. - Что готово? - спросил он, и слова вышли сухими, потрескавшимися. - Какая операция? Девушка не ответила. Она уже развернулась и пошла по коридору, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли он. И Занка пошёл. Ноги снова двигались сами, без спроса. Он смотрел на розовую спину впереди и пытался вспомнить хоть что-нибудь. Направление. Дату. Своё имя. Всё было на месте, но казалось чужим, заимствованным. Они шли долго. Коридор не кончался, но постепенно - Занка не мог уловить момент, когда это началось - стены перестали быть белыми. Сначала появились трещины. Тонкие, паутинные, они разбегались от потолка к полу, и в них скапливалась какая-то серая, липкая на вид пыль. Потом пожелтели углы. Одна из ламп под потолком мигнула - раз, другой, третий - и зажглась ровным, но каким-то больным жёлтым светом. Воздух стал тяжелее. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё, сладковатым, въедливым. - Точно туда? - голос Занки прозвучал тише, чем он ожидал. - Мы знаем, что делаем, - ответила медсестра, не оборачиваясь. Её розовый костюм в этом свете казался уже не пастельным, а грязным. Но она шла дальше, и он шёл за ней. Они спускались. Занка не видел лестницы, но пол под ногами ощутимо ушёл вниз, и в ушах заложило, как при быстром спуске в метро. Стены стали бетонными, грубыми. Лампочки под потолком висели на голых проводах, раскачиваясь от сквозняка, которого не было. Их свет - жёлтый, мертвенный - ложился на лицо медсестры неровными тенями, и её улыбка казалась теперь нарисованной. - Сюда, - сказала она и толкнула дверь, которой секунду назад не существовало в стене. Раздевалка была маленькой, тесной, пахло хлоркой и чем-то металлическим. Медсестра протянула ему синий халат - тонкую, шуршащую ткань, которая завязывалась сзади тесёмками. Он взял его, пальцы плохо слушались. - Раздевайтесь, - сказала она. - Вас ждут. Она вышла, и дверь закрылась с мягким, неприятно-правильным звуком. Занка остался один. Он смотрел на халат в своих руках и чувствовал, как холод от бетонного пола поднимается по босым ступням, впитывается в лодыжки, поднимается выше. Снять одежду. Надеть это. Зачем? Он не знал. Но его пальцы уже расстёгивали пуговицы, и это казалось неизбежным, как смена фаз луны. Когда он остался в одних носках, он натянул халат. Ткань была холодной и скользкой. Он попытался завязать тесёмки за спиной, но пальцы соскальзывали, путались. В конце концов он оставил их болтаться. Халат висел на плечах мешком, открывая спину, открывая лопатки, открывая всё. Дверь открылась. Медсестра стояла на пороге, её улыбка ни капли не изменилась. - Идёмте, - сказала она. - Всё готово. Он пошёл за ней. Пол под босыми ступнями сменился с бетонного на кафельный - холодный, гладкий, почти липкий. Занка опустил взгляд и увидел, что между плитками забилась какая-то серая, мыльная грязь, и в ней - тёмные, въевшиеся разводы. Он не стал думать, что это. Операционная встретила его светом. Одна лампа. Круглая, тяжёлая, она висела низко, заливая всё вокруг резким, белым, хирургическим сиянием. Всё остальное тонуло в полумраке: стены, шкафы с инструментами, раковина в углу. Только лампа. И то, что было под ней. Кресло. Занка замер на пороге. Он ожидал увидеть стол - плоский, холодный, обычный. То, что стояло в центре, не имело с этим ничего общего. Чёрная кожа, старая, местами потёртая до тусклого блеска. Высокая спинка с глубоким наклоном. Массивные подлокотники. И два широких валика для ног - разведённые в стороны, обитые тем же материалом, поблёскивающие металлическими регулировками. Оно напоминало гинекологическое кресло. Но было старше, тяжелее, зловещее. В его форме угадывалась не медицинская необходимость - чья-то тёмная, продуманная фантазия. - Ложитесь, - сказала медсестра. Занка смотрел на кресло. Кожа на подголовнике была стёрта до гладкого, маслянистого блеска. На валиках - тёмные, въевшиеся пятна, которых лучше было не рассматривать. Он хотел спросить: зачем? что это? кто будет делать? - но слова застряли где-то в горле, превратившись в твёрдый, колючий комок. Медсестра ждала. Её улыбка ни капли не изменилась. И Занка шагнул внутрь. Он подошёл. Кожа под босыми ступнями сменилась холодным, гладким основанием кресла. Оно возвышалось над ним - чёрное, маслянистое, с хищным изгибом спинки. Занка коснулся подлокотника кончиками пальцев. Материал был тёплым, почти живым, как будто кто-то только что держал здесь руки. - Садитесь, - мягко поправила медсестра. Он сел. Холод ударил в спину сразу - через тонкую ткань халата, через кожу, до самых костей. Кресло приняло его с какой-то пугающей готовностью, точно знало его вес, его рост, точку, где должен прогнуться позвоночник. Он подтянул ноги, не зная, куда их деть, и медсестра - всё с той же неизменной улыбкой - взяла его за лодыжки и мягко, но настойчиво развела в стороны, укладывая на высокие, широко расставленные валики. - Вот так, - сказала она. - Идеально. Она отошла на шаг. Занка услышал звон - металл о металл, тонкий, чистый. Она возилась с чем-то у стены, у шкафа с инструментами, но он не мог видеть, что именно. Только слышал. И ждал. Она вернулась с капельницей. Штатив был старым, поцарапанным, на колесиках, которые ехали по кафелю с тихим, неровным скрипом. Медсестра поставила его у правого подлокотника, и Занка почувствовал, как холод от металлической стойки пробирается к его руке раньше, чем она её коснулась. - Сейчас будет немного холодно, - сказала она. Вата. Спирт. Резкий, знакомый запах резанул по ноздрям, смешиваясь с затхлостью подвала и чем-то сладковатым, металлическим, что висело в воздухе с самого начала. Она протерла локтевой сгиб - медленно, тщательно, будто готовила холст перед работой. Занка смотрел в потолок и старался не дышать. Игла вошла легко. Тонкая, острая, она почти не причинила боли - только короткий, холодный укол, от которого мышцы предплечья свело на секунду. Но когда она потянула поршень, по вене разлилось ледяное, густое, как ртуть, и Занка вздрогнул всем телом. - Тихо, - сказала медсестра, прижимая его запястье к подлокотнику. - Почти готово. Она закрепила иглу пластырем. Длинная прозрачная трубка потянулась вверх, к стеклянному пузырьку, и Занка увидел, как жидкость внутри дрогнула, сдвинулась, начала свой медленный, неумолимый путь вниз. Капля. Ещё одна. Ещё. Он не знал, что это. И не хотел знать. Медсестра выпрямилась. Посмотрела на его руку, проверяя, надёжно ли закреплена система. Кивнула сама себе. И потянулась к ремням. Первый был у левого запястья. Она взяла его двумя пальцами - широкую, грубую полосу кожи, приклёпанную к подлокотнику. Другой рукой прижала его кисть к чёрной, холодной поверхности. Кожа Занки, бледная, почти прозрачная в резком свете лампы, лежала на потёртом дереве подлокотника беззащитно, открыто. Ремень обхватил запястье. Сначала мягко - просто кожа к коже. Потом она потянула. Пряжка лязгнула - коротко, сухо, как взвод курка. Зубья впились в ремень, зажимая его намертво. Кожа под ними хрустнула. Занка дёрнул рукой - рефлекторно, не думая. Ремень только глубже врезался, зажевывая тонкую ткань халата, зажевывая кожу, оставляя на запястье белый, быстро краснеющий след. - Не двигайтесь, - сказала медсестра. Голос у неё был ровный, почти ласковый. - Иначе будет больнее. Второе запястье. Та же последовательность: прижать, обхватить, затянуть. Кожа хрустнула громче - или это Занка уже научился слышать то, чего не должно быть слышно. Пальцы правой руки дрогнули, разжались, снова сжались в кулак. Он попытался пошевелить кистью - ремень держал мёртво, кожаный обод впился в кость запястья, пережимая сухожилия. Медсестра перешла к ногам. Лодыжки лежали на чёрных валиках, разведённые широко, неестественно. Холод воздуха между своими бёдрами, чувствовал, как мышцы внутренней поверхности ног напряжены от непривычной, открытой позы. Ремни здесь были шире, массивнее. Они обхватили каждую лодыжку чуть выше щиколотки, и когда медсестра затянула первый, металлическая пряжка впилась прямо в выступающую косточку. Занка зашипел сквозь зубы. В глазах на секунду вспыхнули белые пятна. - Терпите, - сказала медсестра, затягивая второй ремень. Она проверила крепление - дёрнула каждый ремень, сильно, с оттяжкой. Ноги Занки дёрнулись в их кожаных оковах, но не сдвинулись ни на миллиметр. Только кожа вокруг ремней покраснела, взбугрилась, начиная медленно синеть по краям. Затем - бёдра. Самые широкие ремни, с тяжёлыми, грубыми пряжками. Она пропустила их под основанием кресла, вытянула вперёд, прижала таз Занки к чёрной коже сиденья. Когда она затянула первый, у него перехватило дыхание - ремень прошёл по самому верху бёдер, вдавился в мягкие ткани, зафиксировал его так, что даже вздох полной грудью стал невозможен. Второй - чуть выше, почти у талии. Таз теперь был приподнят, закреплён в этом унизительном, открытом положении. - Всё, - сказала медсестра. Она выпрямилась. Оглядела его - распятого, разведённого, опутанного ремнями, с прозрачной трубкой капельницы, тянущейся от правой руки к пузырьку с жидкостью. Её взгляд скользнул по его лицу, по сведённым бровям, по стиснутым зубам, по капельке пота, скатывающейся по виску. - Хорошего вам дня, - сказала она. И вышла. Дверь закрылась. Тишина. Не просто отсутствие звуков - она была плотной, почти осязаемой. Занка слышал, как пульсирует кровь в ушах. Как жидкость в капельнице отсчитывает секунды - капля, пауза, капля. Как ремни поскрипывают в такт его собственному, слишком частому дыханию. Взгляд был прикован к потолку - к лампе, которая висела низко, почти касаясь светом его лица. Она горела ровно, бело, стерильно. Но краем глаза, на периферии, он видел, как пульсируют стены. Раз. Два. Три. Четыре. Он считал свои вдохи. Десять. Двадцать. Тридцать. Жидкость капала. Сорок одно. Сорок два. Сорок три. В углу, там, где стена встречалась с потолком, что-то темнело. Он чувствовал это кожей затылка - взгляд, тяжёлый и липкий, как смола. Если он посмотрит туда - там будет что-то. Он не знал, что именно. Но знал, что будет. Он не смотрел. Шестьдесят. Шестьдесят одно. Капельница капала. Ремни впивались в запястья. Холод поднимался от пальцев ног вверх, к лодыжкам, к коленям, заставляя мышцы мелко, противно дрожать. Занка закрыл глаза. И в темноте под веками звуки стали громче. Капля. Капля. Капля. Скрип ремней. Его собственное дыхание - хриплое, рваное, слишком громкое для этой ватной, давящей тишины. А потом - шаги. Сначала он подумал, что ему показалось. Что это кровь шумит в ушах, что это капельница отбивает свой бесконечный, монотонный ритм. Но звук не исчезал. Он нарастал. Тяжёлые, неторопливые шаги. Подошвы по кафелю - слишком отчётливые, слишком близкие. Занка открыл глаза. Он смотрел в потолок, в лампу, в белый, слепящий свет. И слушал, как шаги приближаются по коридору. К ним примешивался смех. Низкий, хриплый, довольный. Кто-то говорил - несколько голосов, мужских, неразборчивых. Слова расплывались, тонули в гуле крови в ушах, оставляя только интонации - наглые, развязные, хозяйские. Занка дёрнул запястьями. Ремни только глубже впились в кожу. Он зашипел, закусил губу, рванул сильнее - бесполезно. Пряжки держали мёртво, кожаный обод уже въелся в кость, оставляя синюшный, пульсирующий след. “Нет. Нет, только не он. Только не здесь.” Шаги стихли прямо за дверью. Тишина стала абсолютной. Даже капельница, казалось, перестала капать. Даже сердце пропустило удар. Занка смотрел на дверь. Она была обычной. Белой, деревянной, с матовой стеклянной вставкой, за которой угадывался только серый, рассеянный свет. Она не должна была внушать страх. Но она поплыла. Это случилось не сразу. Сначала Занка подумал, что у него просто устали глаза - слишком долго смотрел в лампу, слишком яркий свет. Он моргнул. Края двери оставались чёткими. Он моргнул ещё раз. Края расползлись. Как акварель по мокрой бумаге. Как сахарная вата на языке. Белая поверхность двери потекла в стороны, вверх, вниз, теряя форму, теряя границы. Стена вокруг неё тоже исказилась - выгнулась внутрь, будто кто-то давил на неё с обратной стороны огромным, невидимым кулаком. Занка смотрел, не в силах отвести взгляд. Его пальцы вцепились в подлокотники - там, где их не сковывали ремни. Ногти скребли по потёртой коже. Дверь открылась. Но внутрь вошла не фигура. Вошла тень. Она не имела формы - просто сгусток темноты, гуще, чем полумрак операционной. Она втекла в проём, как вода, как дым, как нечто, что не обязано подчиняться законам физики. И тут же начала обретать плоть. Плечи. Широкие, напряжённые. Грудная клетка, обтянутая тёмной тканью. Руки - длинные, с выступающими венами, с кольцами на пальцах, которые тускло блеснули в свете лампы. Дреды - тяжёлые, спутанные верёвки, упавшие на грудь при движении. Лицо оставалось в тени. - Ну, - раздался голос. Он прошёл сквозь Занку, как ток. Низкий, хриплый, с вечной, въевшейся в связки усмешкой. Голос, который он слышал в своих кошмарах достаточно раз, чтобы узнать его с первой ноты. - Кого я вижу. Занка рванул ремни. Снова. С остервенением, с диким, животным ужасом, который затопил всё остальное. Кожаные петли только сильнее впились в запястья, и он зашипел - от боли, от бессилия, от ненависти. Тень сделала шаг вперёд. Свет лампы скользнул по лицу. Занка смотрел - и не мог его разглядеть. Он знал эти черты. Острые скулы, разрез глаз, вечная кривая линия рта. Но они плыли, отказывались складываться в целостный образ. Каждый раз, когда он пытался поймать взгляд, лицо ускользало, распадалось на детали, которые не хотели собираться воедино. Нос был то прямее, то с горбинкой. Губы - то тоньше, то растянуты в ухмылке, которую он узнал бы из тысячи. Тень подошла ближе. Встала в изголовье кресла. Нависла. - Давно не виделись, Занка, - сказал Джаббер. Голос звучал отовсюду - из углов, из-под кресла, из самой темноты, которая обступила операционную со всех сторон. Он склонил голову набок. Медленно, с ленивой грацией хищника, рассматривающего добычу. - Красиво лежишь, - протянул он, и каждое слово падало в тишину, как капли из капельницы. - Прямо как на заказ сделано. Занка хотел сказать: “отойди”. Хотел сказать: “пошёл ты”. Хотел сказать: “это сон, это просто сон, пожалуйста, пусть это будет сон”. Губы шевельнулись. Из горла вырвался только тихий, сдавленный хрип. Джаббер замер. Склонил голову к плечу - в другой бок, будто прислушиваясь. - А-а-а? - протянул он. - Что, голосок пропал? Какая досада! Он наклонился ниже. Его лицо - расплывчатое, нечёткое, страшное в своей неуловимости - приблизилось к самому лицу Занки. Тень упала на лампу, и свет померк. - Ничего, - прошептал Джаббер. Его губы почти касались уха Занки. Дыхание было горячим, влажным, с примесью дыма и чего-то сладковатого, металлического. - Мне хватит и того, что есть. Занка не слышал этих слов. Но он видел, как шевелятся губы. Видел ухмылку. И чувствовал, как холод, поднимающийся от пальцев Джаббера, лёгших ему на грудь, проникает под кожу, впитывается в мышцы, добирается до самого сердца. Пальцы Джаббера лежали на груди Занки - просто лежали, не давили, не гладили. Только тепло, чужое и навязчивое, просачивалось сквозь тонкую ткань халата, сквозь кожу, сквозь рёбра. Занка смотрел в потолок и чувствовал, как каждый вдох приподнимает его грудь навстречу этим пальцам. - Смотри-ка, - голос Джаббера был ленивым, растянутым, будто он пробовал каждое слово на вкус. - Даже не дёргаешься. Или может рад меня видеть? Ну же, Занка, скажи хоть что нибудь! Занка молчал. Он сжимал зубы так сильно, что челюсть начала ныть. - Молчишь, - Джаббер убрал руку с груди и медленно, небрежно провёл пальцами по ключице, по яремной ямке, остановился у основания шеи. - Ну и молчи. Мне твой голос и не нужен. Его пальцы надавили - чуть сильнее, нащупывая пульс под тонкой кожей. - Тук-тук, - прошептал он. - Тук-тук-тук. Боишься, да, Занка? Занка сглотнул. Кадык дёрнулся под пальцами Джаббера, и тот тихо, довольно хмыкнул. - Боишься, - повторил он уже не вопросом. Он убрал руку с шеи и выпрямился. Свет лампы снова упал на его лицо, но черты продолжали плыть, ускользать, дрожать на границе видимости. Занка смотрел на него и не мог понять, где заканчивается реальность и начинается этот кошмар. Джаббер отошёл на шаг. Его взгляд скользнул по привязанному телу - по разведённым ногам, по выгнутой пояснице, по ремням, впившимся в бледную кожу. Он рассматривал Занку так, как рассматривают экспонат в музее: с холодным, отстранённым любопытством, за которым угадывалось что-то гораздо более горячее. - Удобное кресло, - сказал он наконец. - Я просил, знаешь ли, специально. Чтобы было удобно. Он провёл рукой по чёрной коже подлокотника, у самого запястья Занки. Его пальцы почти касались ремня. - Ты даже не представляешь, Занка, как долго я ждал эту операцию. - Он поднял взгляд. - Ну, ладно…Возможно представляешь. Он улыбнулся. Занка не видел улыбки - лицо Джаббера снова ушло в тень, - но он знал, что она там. Кривая, довольная, хищная. Джаббер отошёл к стене. Занка слышал, как открывается стеклянная дверца шкафа, как звякают металлические инструменты. Он смотрел в потолок, в лампу, в белый слепящий свет, и пытался не думать о том, что сейчас достанется из этого шкафа. - Знаешь, - голос Джаббера доносился откуда-то из темноты, - у меня тут столько всего. На любой вкус. - Металлический звон, короткий и острый. - Но для тебя, Занка, я выбрал особенное. Он вернулся. В руках у него что-то было - Занка не видел, что именно, потому что Джаббер держал это за спиной. Но он слышал тихий, высокий гул, от которого волосы на затылке встали дыбом. Дзинки. Джаббер остановился у бедра Занки, там, где халат разошёлся в стороны, открывая бледную, покрытую мурашками кожу. - Ты только не дёргайся, - сказал он почти ласково. - Это тонкая работа. А у меня рука, знаешь, не всегда твёрдая. Он усмехнулся собственным словам. И медленно, с церемонной торжественностью, вытащил руку из-за спины. На его пальцах - на указательном и среднем - горели когти. Тонкие, длинные, фиолетовые. Они мерцали в свете лампы неровным, больным свечением, и воздух вокруг них, казалось, плавился, становясь вязким и тяжёлым. Занка дёрнулся. Ремни впились в лодыжки, в запястья, в бёдра - он даже не почувствовал боли. Он смотрел только на эти когти, на это фиолетовое, пульсирующее сияние, и в голове билась одна, бессвязная мысль: “нет-нет-нет-нет-нет”. - Тихо, - сказал Джаббер. Его голос был низким, почти успокаивающим. - Я же сказал - не дёргайся. Он опустился на корточки у края кресла. Его лицо оказалось на уровне бедра Занки - расплывчатое, неуловимое, но улыбка проступала даже сквозь эту оптическую рябь. - Оставим тут? - задумчиво протянул он, водя кончиком когтя по коже в нескольких миллиметрах от ягодицы. - Или тут? Хм…Нет, тут слишком близко к… хотя, может, и стоит. Занка слышал, как его собственное дыхание срывается в хрип. Холод от кончика когтя проникал в кожу раньше, чем тот касался её - просто от близости, просто от того, что эта штука была активирована рядом с его телом. - Знаешь что, - Джаббер поднял голову, и на секунду - всего на секунду - Занка увидел его глаза. Тёмные, блестящие, абсолютно безумные. - Я оставлю тебе напоминалку. Коготь коснулся кожи. Это было не больно. Сначала. Только холод - резкий, концентрированный, будто к месту прикосновения приложили кусок льда, выточенный в форме лезвия. Занка даже не понял, что произошло. Он смотрел в потолок, смотрел на лампу, смотрел на белый слепящий свет и чувствовал только этот холод. А потом холод стал болью. Она пришла не сразу - опоздала на секунду, на вдох, на удар сердца. Сначала просто пульсация, тёплая, глухая, где-то на границе восприятия. Потом - острая вспышка, режущая, прожигающая, от которой всё тело выгнулось дугой, насколько позволяли ремни. - Тихо-тихо-тихо, - голос Джаббера плыл где-то на периферии, приглушённый, почти ласковый. - Я же только начал. Коготь двинулся. Занка чувствовал, как свечение скользит по его коже - медленно, неумолимо, с какой-то пугающей, сосредоточенной нежностью. Это не было похоже на обычный порез. Лезвие будто-то рисовало. Прожигало верхний слой эпидермиса, сворачивало белок, оставляло за собой ровную, тёмно-красную борозду, края которой мгновенно подсыхали, обугливались, превращаясь в тонкую, хрупкую корку. Первая линия - вертикальная. Длинная, ровная, от ягодицы вниз, к самому чувствительному месту у бедра. Занка закусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови. Ремни скрипели под напряжением его тела. Капельница дёрнулась, игла сместилась в вене, и по руке потекла тонкая струйка тёплой жидкости - то ли лекарство, то ли кровь, он уже не различал. - Красиво идёт, - пробормотал Джаббер, не отрывая взгляда от своей работы. Его лицо было совсем близко, Занка чувствовал его дыхание на своей пояснице, горячее и неровное. - Прямо как по маслу. У тебя кожа, Занка, знаешь ли, вообще отличная для такого дела. Тонкая. Податливая. Просто чума. Коготь повернул. Горизонтальная линия - короткая, резкая, перечёркивающая вертикальную сверху. J. Занка не видел, что выводит Джаббер. Он только чувствовал - каждое движение лезвия, каждый миллиметр прожигаемой плоти. Боль была не непрерывной - она пульсировала в такт его сердцебиению, накатывала волнами, оставляя между вспышками секунды ледяной, звенящей пустоты. - Первая, - сказал Джаббер с удовлетворением в голосе. - Половина дела. Он отстранился на секунду, оценивая результат. Занка слышал, как он дышит - часто, поверхностно, с каким-то свистящим присвистом на выдохе. Или это он сам так дышал? Он уже не понимал. - Теперь вторая, - голос Джаббера дрогнул - от напряжения, от возбуждения, от чего-то ещё, что Занка не хотел распознавать. - Терпи, Занка! Татуировка - это пиздец больно! Коготь снова коснулся кожи. Теперь Занка был готов - насколько вообще можно быть готовым к тому, что кусок раскалённого лезвия вырезает на твоём теле чужие инициалы. Он стиснул зубы, вцепился пальцами в подлокотники, зажмурился. Боль всё равно накрыла с головой. Вертикальная линия. Длиннее первой, тоньше, изящнее - Джаббер явно старался. Занка чувствовал, как лезвие ведут чуть дрожащей рукой, и эта дрожь передавалась в его собственную плоть, заставляя мышцы под кожей конвульсивно сокращаться. Запах - сладковатый, тошнотворный, от которого перехватывало горло - заполнил операционную. Горизонтальная. Короткая, резкая, перечёркивающая вертикальную ровно посередине. W. Джаббер выдохнул - длинно, шумно, с каким-то всхлипом на конце. Коготь погас, фиолетовое свечение исчезло, и в операционной снова остался только белый, стерильный свет лампы. - Готово, - сказал он. Голос у него был хриплый, сорванный, будто он сам только что пережил пытку. - Смотри, Занка. Смотри, что я тебе оставил! Он взял Занку за затылок - резко, властно, не спрашивая - и приподнял ему голову, заставляя посмотреть вниз, на собственное тело. Ремни не давали повернуться, но Джаббер держал крепко, выворачивая шею, пока Занка не увидел. На бледной коже левой ягодицы, чуть ниже талии, там, где халат разошёлся и открыл всё, горели две буквы. J.W. Края букв были тёмно-красными, почти чёрными в тусклом свете. Вокруг них кожа взбугрилась, покраснела, пошла мелкими пузырящимися волдырями - реакция на ожог. Клеймо. Джаббер долго смотрел на свою работу. Его пальцы всё ещё сжимали затылок Занки, но хватка стала мягче, почти ласковой. - Красиво, - прошептал он. - Теперь моё имя будет всегда с тобой. Круто, да? Ну классно же! Он отпустил его голову. Занка упал обратно в кресло, тяжело дыша, чувствуя, как по ягодице стекает что-то тёплое и влажное - кровь, сукровица, лимфа. Он не знал. Ему было всё равно. - Но это ещё не всё, - голос Джаббера снова стал ленивым, растянутым. Он выпрямился, отошёл от кресла, и Занка услышал, как он возится с чем-то у стены. - Мы же совсем забыли об операции! Колёсика заскрипели по кафелю. Металлический столик, накрытый стерильной - или только казавшейся стерильной - тканью, подкатился к креслу и встал в изголовье, там, где Занка не мог его видеть. Но он слышал. Слышал, как на металлическую поверхность что-то кладут. Как звякают инструменты. Как Джаббер перебирает их, прикидывая, с какого начать. - Только не смотри, - раздался его голос, приторно-заботливый. - А то вдруг испугаешься. Хотя... - пауза, шорох резины, - ...смотреть ты всё равно никуда не можешь, да? Занка услышал характерный щелчок - открывающаяся упаковка. А потом Джаббер появился в поле его зрения. Медленно, с расстановкой, словно актёр, выходящий на сцену. На его руках были перчатки. Чёрные. Латексные. Они облегали пальцы плотно, поблёскивая в свете лампы влажным, резиновым блеском. Джаббер растопырил пальцы, сжал их в кулак, разжал - любуясь тем, как туго натягивается латекс на костяшках. - Красота, - сказал он сам себе. - Обожаю этот момент. Он наклонился над Занкой, опираясь одной рукой на спинку кресла. Чёрные пальцы зависли в сантиметре от его лица. Резина пахла резко, химически, перебивая даже запах крови и прижжённой кожи. - Представляешь, - голос Джаббера упал до заговорщического шёпота, - эти перчатки никто никогда не использовал для медицины. Я купил их специально. Для тебя. Он улыбнулся. Занка снова не видел лица - только тень, только очертания, только эту чудовищную, расплывающуюся улыбку. - Но сначала, - Джаббер выпрямился и исчез из поля зрения, - обработаем ранку. Чтобы не загноилось, да? Занка не сразу понял, о чём он. А когда понял - дёрнулся. Вата. Спирт. Джаббер прижал холодный, мокрый комок прямо к свежему, пульсирующему ожогу - к буквам, которые только что выжег на его коже. Боль взорвалась в позвоночнике. Занка закричал. Открыто, навзрыд, выгибаясь в ремнях так сильно, что кресло заскрипело, качнулось, чуть не опрокинувшись. Капельница дёрнулась, игла порвала вену изнутри, и по руке потекла тёплая, липкая кровь. Всё, что он чувствовал, было там, сзади, где спирт въедался в открытые ткани, разъедал, жёг, довершал то, что начали дзинка. - Ого! - голос Джаббера прозвучал почти восхищённо. - Чуть кресло не перевернул, молодец. Давай, давай, подёргайся! Мне чертовски нравится!! Занка уже не слышал его. Перед глазами плыли чёрные пятна, смешиваясь с белым светом лампы в одно мутное, пульсирующее марево. Он чувствовал, как сознание ускользает, как боль становится далёкой, почти нереальной, как тело перестаёт ему принадлежать. - Эй-эй, - чёрная перчатка шлёпнула его по щеке. Раз. Другой. - Не отключайся, Занка. Мы только начали. Операция ещё не закончена. Голос пробивался сквозь ватную пелену, цеплялся за края сознания, не давая провалиться в спасительную темноту. Занка открыл глаза - он даже не заметил, когда успел их закрыть. Джаббер стоял над ним. В руках у него что-то было - тёмное, длинное, с поблёскивающим в свете лампы кончиком. - Вот, - сказал он, показывая инструмент. - Это моё любимое. Занка не отвечал. Он смотрел на этот предмет и не мог понять, что это. Металл. Дерево. Резина. Форма, от которой всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел. - Классный, да? Мне тоже нравится! - голос Джаббера сочился довольством, густым и липким, как сироп. Он опустил свободную руку на бедро Занки, рванул край халата в сторону, оголяя кожу окончательно. Ткань соскользнула, повисла где-то сбоку, больше не мешая. Холодный воздух ударил по животу, по бёдрам, по всему, что теперь было открыто и беззащитно. А потом Джаббер положил дилдо на живот Занки. Тяжёлый. Гладкий. Холодный. Он лёг ровно посередине, чуть ниже пупка, тёмной, чужеродной полосой на бледной, покрытой мурашками коже. Резина пахла резко, химически, перебивая даже запах спирта и прижжённой плоти. Джаббер выпрямился. Отошёл к столику. Замер там, копаясь в инструментах, что-то перебирая, что-то откладывая. А Занка остался лежать с этой штукой на животе. Он смотрел на неё. Не мог отвести взгляд. Тёмная, гладкая, бесстыдная форма, которая тяжело давила на его кожу, напоминая о себе каждым миллиметром соприкосновения. Она была тёплой - от его собственного тела. И от этого становилось ещё тошнее. Занка скалился. Оскал, полный боли и отвращения. Губы сами собой разъехались, обнажая зубы, сжатые так сильно, что челюсть сводило судорогой. Он не мог издать ни звука - только этот беззвучный, звериный оскал, обращённый в потолок, в лампу, в эту чёртову игрушку, которая лежала на нём. Капельница капала. Жидкость текла по руке, смешиваясь с кровью из порванной вены. Ремни впивались в запястья, в лодыжки, в бёдра. На ягодице горели свежие, пульсирующие буквы. А дилдо лежал на животе. Тяжёлый. Чужой. Ждал. Джаббер возился у столика. Занка слышал его тихое, довольное мычание - он что-то напевал себе под нос, как человек, который занимается любимым делом и никуда не спешит. - Ща, ща, - донёсся его голос. - Смазочку найду. А то ведь больно будет, да, Занка? Занка оскалился ещё сильнее. В глазах защипало - то ли от света, то ли от слёз, которые он даже не заметил, когда потекли. Дилдо на животе чуть качнулся от его прерывистого, слишком частого дыхания. - Нашёл, - довольно пропел Джаббер откуда-то со стороны столика. Занка услышал характерный звук - выдавливаемый тюбик, шлепок желеобразной массы о ладонь. Он не хотел думать о том, что это. Не хотел представлять, как эта гадость будет пахнуть, как будет холодить, как будет скользить. Но мысли лезли сами. Джаббер вернулся. На этот раз он обошёл кресло сбоку, встал там, где Занка мог видеть его краем глаза - расплывчатого, неуловимого, с чёрными перчатками, блестящими в свете лампы. - Смотри, - сказал он, протягивая руку. На указательном пальце, обтянутом чёрным латексом, поблёскивала прозрачная, густая капля. Она тянулась, не хотела падать, переливалась в свете, как расплавленное стекло. - Какая красивая, - прошептал Джаббер, разглядывая эту каплю с искренним, почти детским восхищением. - Прямо как ты, Занка. Чистенькая. Прозрачная. Но если присмотреться - в ней столько всего... Он стряхнул каплю на дилдо. Смазка шлёпнулась на тёмную резину, растеклась медленно, обволакивая, делая поверхность влажной. - А теперь, - Джаббер взялся за основание дилдо, сжал его в чёрной перчатке, - приподними таз. Занка не пошевелился. Он смотрел в потолок, сжимая зубы так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут. - Эй…Я же сказал, приподними, - голос Джаббера стал ниже, твёрже. Ладонь в перчатке шлёпнула по внутренней стороне бедра - не больно, но хлёстко, требовательно. - Или мне самому за тебя это сделать? Занка зажмурился. Вдох. Выдох. Ещё один. Он приподнял таз. Мышцы взвыли от напряжения, ремень на бёдрах впился в кожу, но он сделал это - приподнял себя ровно настолько, чтобы между поясницей и креслом образовался зазор. - Умница! - голос Джаббера снова стал мягким, почти ласковым. Дилдо коснулся его сзади. Джаббер не спешил. Он просто водил головкой игрушки по сжатому, напряжённому входу, медленными, круговыми движениями, распределяя смазку. Холодная резина скользила по чувствительной коже, оставляя после себя влажный, липкий след. Каждое касание отдавалось в позвоночнике короткой, острой вспышкой - не болью, но предчувствием боли. Вонгар довольно мычал какую-то мелодию себе под нос. Низко, раскатисто, почти без слов - просто звук удовлетворения, который вибрировал в его груди. Он смотрел вниз, на свою работу, и его лицо - расплывчатое - выражало полное, абсолютное довольство. - Хорошо.., - пробормотал он между тактами своей мелодии. - Очень хорошо. Потом он убрал дилдо. Занка почувствовал, как резина отлипла от кожи, оставив после себя влажный холод. На секунду в операционной повисла тишина - только гул лампы и капель, капающих в пустоту. А потом пальцы Джаббера коснулись его. Два пальца. Указательный и средний. Они провели по входу, собирая остатки смазки, погладили, надавили - и Джаббер повернул кисть ладонью вверх. Пальцы вошли сразу. Глубоко. До упора. Занка задохнулся. Его тело выгнулось дугой, насколько позволяли ремни, рот открылся в беззвучном крике, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный всхлип. Пальцы внутри были горячими - сквозь латекс, сквозь смазку, сквозь всё. Они не двигались. Просто лежали там, заполняя, растягивая, привыкая. - Тсс, - выдохнул Джаббер ему в поясницу. - Привыкай. Сейчас легче будет.Ну…Наверно. Он провернул кисть. Пальцы внутри описали полукруг, раздвигая стенки, массируя, смазывая всё вокруг той густой, скользкой жидкостью. Занка чувствовал каждое движение - каждое нажатие на чувствительные точки, каждое скольжение по гладкой, податливой слизистой. - Красота-то какая, - прошептал Джаббер, вытягивая пальцы. Они вышли медленно, нехотя, оставляя после себя пустоту. Занка судорожно вздохнул, пытаясь наполнить лёгкие воздухом, которого вечно не хватало. Грудь ходила ходуном, капельница дёргалась в такт его прерывистому дыханию, игла больно резала вену изнутри. Джаббер снова взял дилдо. Он приставил головку к тому месту, которое только что освободили пальцы. И начал давить. Игрушка упиралась во вход, растягивая сжатый анус медленно, неумолимо. Резина скользила плохо, несмотря на смазку - мышцы сопротивлялись, не хотели принимать, сжимались в тугой, защитный узел. Но Джаббер не останавливался. Он давил ровно, постоянно, заставляя тело поддаваться, заставляя ткани растягиваться, заставляя впускать. - Не... не надо... - вырвалось у Занки. Голос был чужим - тонким, срывающимся. Он сам не узнал его. Слова выходили бессвязным лепетом, перемежаясь всхлипами и хрипами. - Подожди... не надо... я не... Джаббер не ответил. Он только хмыкнул - коротко, довольно - и резко двинул игрушкой вперёд. Дилдо вошёл глубже. Наполовину. Занка захлебнулся собственным криком, выгнувшись в ремнях так, что кресло жалобно скрипнуло. А Джаббер уже потянул обратно - медленно, смакуя, глядя, как резина выходит, как плоть тянется за ней, не желая отпускать, обхватывая, цепляясь. - Ого, - выдохнул Джаббер, разглядывая это. - Смотри, Занка! Как цепляется. Нравится ей, а? Занка зажмурился, вцепившись пальцами в подлокотники, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные дорожки. Джаббер двинул игрушкой снова. Вперёд - глубже, до самого основания. Назад - почти до выхода, оставляя только головку внутри. Снова вперёд. Снова назад. Медленно. Ритмично. Неспешно. - У меня аж слюнки текут от такого вида! - просиял Джаббер, облизнув губы. Его голос звенел от удовольствия, от предвкушения, от того, что он видел перед собой. - Ты только посмотри на это, Занка. Ну посмотри же! Он сжал свободной рукой затылок Занки, повернул вниз, заставляя смотреть. Занка открыл глаза. Он увидел собственное тело - бледное, распятое на чёрном кресле, с разведёнными ногами, с халатом, сбившимся куда-то под рёбра. Увидел чёрные перчатки на руках Джаббера, сжимающие основание дилдо. Увидел, как резина входит в него, как мышцы вокруг растягиваются, обхватывают, пульсируют. Увидел смазку, блестящую на бёдрах, смешанную с кровью из свежей раны на ягодице. И увидел, как Джаббер облизывается. Медленно, смакуя, глядя прямо на то место, где игрушка исчезала в его теле. - Хорошо, да? - прошептал Джаббер, вбивая дилдо глубже. - Да если б ты так на меня смотрел, я б с ума сошёл! Он отпустил голову Занки, и та упала обратно на спинку кресла, как у тряпичной куклы. Занка выдохнул - длинно, с хрипом, чувствуя, как слёзы продолжают течь по вискам, впитываясь в волосы, затекая в уши. Джаббер игрался. Минута. Две. Пять. Десять. Он не ускорялся - держал ровный, ленивый ритм, который не давал ни привыкнуть, ни расслабиться. Дилдо входил и выходил, входил и выходил, растягивая, заполняя, напоминая о себе каждую секунду этого бесконечного времени. Занка смотрел в потолок и считал толчки. Сбился на сорок седьмом. Начал заново. Снова сбился. А потом Джаббер вытянул игрушку. Резина выскользнула с тихим, влажным звуком, оставляя после себя пустоту - такую внезапную, что Занка удивлённо вздохнул. Вдох облегчения, который оборвался на середине, потому что он не верил, что это может быть концом. Дилдо с глухим стуком упал на металлический столик. Откатился к краю, замер. Занка перевёл дыхание. Один вдох. Другой. Третий. - Мм... - протянул Джаббер, наклоняясь ближе. Его лицо оказалось где-то снизу. Занка почувствовал горячее дыхание на влажной, чувствительной коже. - Сойдёт! Пальцы в чёрных перчатках раздвинули края ануса. Джаббер смотрел внутрь - разглядывал, оценивал, любовался своей работой. Занка замер, не смея дышать, чувствуя, как этот взгляд прожигает его изнутри. Он снова взял тюбик со смазкой. Приставил узкое горлышко прямо к входу - вплотную, так, что холодный пластик коснулся разгорячённой, чувствительной кожи. И выдавил. Смазка хлынула внутрь - густая, холодная. Она заполняла всё, растекалась, проникала глубже, обволакивала стенки, капала оттуда, куда не должна была попадать. Занка задохнулся, выгнулся в ремнях, чувствуя, как это холодное, чужеродное вещество растекается внутри него, заполняет пустоты, давит изнутри. Тюбик опустел. Почти. Последние капли, не попавшие внутрь, повисли на кончике горлышка - прозрачные, тягучие, готовые упасть. Джаббер убрал тюбик, но капли подхватил пальцами, не дав им упасть на кресло. И размазал остатки по чёрной латексной перчатке. Медленно, смакуя, глядя на то, как смазка блестит на резине. - Супер, - сказал он, бросая пустой тюбик на столик. Звякнул металл. Дилдо подпрыгнул и замер у края. Джаббер выпрямился. Посмотрел на распятое тело Занки, на разведённые ноги, на влажную, открытую плоть, из которой медленно, по капле, начинала вытекать лишняя смазка. Прозрачные, тягучие нити тянулись от входа вниз, падали на чёрную кожу кресла, впитывались в неё тёмными, влажными пятнами. - А теперь... - Джаббер тихо усмехнулся, разводя руки в стороны в шутливом, театральном жесте, будто сдавался, - самое главное! Руки опустились. Одна легла на внутреннюю сторону бедра Занки. Пальцы сжались, впились в кожу, оставляя белые следы, которые медленно наливались красным. Вторая рука опустилась ниже. Джаббер провёл всей ладонью по дырочке. Медленно, размашисто, от промежности, к копчику, и обратно. Смазка хлюпала под резиной, размазывалась, покрывала всё вокруг густым, скользким слоем. Занка чувствовал каждое движение - до одури, до мурашек чувствительно. Потом Джаббер снова приставил два пальца. Указательный и средний. Они упёрлись во вход - и скользнули внутрь. Легко. Мягко. Без малейшего сопротивления. Занка всхлипнул. Не от боли - от этого ощущения заполненности, к которому он, кажется, начинал привыкать. - Хорошо идёт, - пробормотал Джаббер, глядя вниз. Он пошевелил пальцами внутри - чуть развёл в стороны, проверил эластичность. Занка дёрнулся, закусил губу. - А если так? Третий палец. Он вошёл следом, раздвигая стенки шире, растягивая, заполняя собой ещё больше пространства. Занка застонал - глухо, протяжно, не в силах сдержать этот звук. Три пальца внутри двигались медленно, плавно, привыкая к ритму, к теплу, к тому, как тело реагирует на каждое движение. Джаббер добавил четвёртый. Это было уже слишком. Четыре пальца, сжатые в плотный пучок, растягивали вход до предела, входили глубже. Занка захлебнулся собственным криком, выгнувшись в ремнях, чувствуя, как латекс скользит по чувствительным стенкам, как каждый миллиметр этого вторжения отдаётся в позвоночнике электрическими разрядами. Джаббер двигал ими внутри. Разводил в стороны. Сжимал. Проворачивал кисть, меняя угол, находя новые точки. А потом его большой палец - тот, что оставался снаружи - упёрся в чувствительное место под яичками Занки, туда, где кожа особенно тонкая, где нервы подходят ближе всего к поверхности. И начал массировать. Нежно. Мягко. Почти ласково. Контраст был невыносимым. С одной стороны - четыре пальца глубоко внутри, растягивающие, заполняющие, властвующие. С другой - большой палец, выписывающий круги на самой чувствительной точке снаружи, дарящий странное, почти приятное ощущение. Занка затрясся. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Из горла вырывались звуки, которых он никогда раньше не слышал - не то стоны, не то всхлипы, не то мольбы на несуществующем языке. - Тише-тише, - прошептал Джаббер, не останавливая движений. Он медленно, очень медленно, начал просовывать пятый, последний палец. Боль прошибла копчик. Острая, режущая, она взорвалась где-то глубоко внутри, заставив Занку закричать - коротко, сдавленно, без звука. На нежной, истончённой коже у самого входа выступила мелкая капелька крови - ярко-алая, контрастная на фоне бледной, залитой смазкой плоти. Она сразу смешалась с прозрачной жидкостью, растеклась, потерялась в общей влажности. Джаббер давил. Не останавливаясь, не сбавляя напора. Его пальцы, уже сжатые в тугой кулак, продавливали последнее сопротивление, раздвигали мышцы, заставляли кожу расходиться в стороны. Занка чувствовал, как его тело разрывается - не метафорически, а почти физически. И в какой-то момент прозвучал звук. Пошлый. Громкий. Чавкающий. Кисть Джаббера вошла. Края ануса сомкнулись вокруг его запястья, обхватили плотно, жадно, пульсируя в такт бешеному сердцебиению Занки. Джаббер замер. Не дышал. Смотрел. Занка тоже замер. Всё его тело превратилось в одну сплошную, натянутую до предела струну. Он чувствовал всё - каждый миллиметр чужой кисти внутри себя, каждое движение пальцев, каждый вздох, который передавался через эту неестественную, чудовищную связь. Джаббер убрал руку с бедра Занки. Рука опустилась на его собственную промежность, начала гладить член сквозь плотную ткань. Медленно, ритмично, в такт тому, что происходило внутри Занки. А потом он начал двигать рукой. Чуть назад. Чуть глубже. Снова назад. Снова глубже. С каждым таким движением его предплечье входило всё дальше, погружаясь в горячее, влажное, пульсирующее нутро. Кожа натягивалась вокруг запястья, розовела, грозила лопнуть. Джаббер развернул кисть внутри. Ладонью вверх. И надавил пальцами. Снизу живота Занки, чуть выше лобковой кости, там, где кожа была тонкой, начали проступать бугорки. Сначала один. Потом второй. Потом целых четыре - отчётливые, круглые, шевелящиеся. - Ох, блять... - выдохнул Джаббер. Голос у него сорвался, стал хриплым, почти неживым. - Ты только глянь! Он прижал всю ладонь изнутри - сильно, до упора - и надавил вверх, к самой поверхности живота. И Занка увидел. Сквозь собственную кожу, сквозь мышцы, сквозь тонкую прослойку жира проступили пальцы. Чётко. Явственно. Пять бугорков, расположенных именно так, как лежат пальцы. Он видел их очертания, видел, как они шевелятся, сжимаются, разжимаются. Видел даже кольца. Те самые, что носил Джаббер - их контуры проступали сквозь латекс перчатки, сквозь кожу Занки, отчётливыми полукружьями у основания каждого пальца. - Охренеть, - прошептал Джаббер, глядя на это зрелище. Его глаза горели безумным, восторженным огнём. - Занка... Занка, смотри! Я внутри тебя. Я весь внутри тебя. И даже отсюда видно, что это я. Он пошевелил пальцами. Бугорки на животе Занки задвигались, затанцевали под кожей, создавая сюрреалистичный, чудовищный узор. - Красиво, - выдохнул Джаббер. - Ох, как же красиво! Занка начинал терять сознание. Это было не то чтобы желание - это было неизбежно. Его натурально тошнило. Тяжесть в желудке поднималась к горлу горячей, кислой волной. Казалось, ещё раз взглянет на собственный живот, на эти шевелящиеся бугорки под кожей, и его вырвет прямо здесь, на себя, на кресло, на Джаббера. Да и казалось - задохнуться рвотными массами в такой момент даже не очень и позорно. Почти облегчение. Он даже уже не стонал. Только протяжно, на одной ноте, ныл. Тонкий, непрерывный звук, вырывавшийся из горла помимо воли, как сигнал сломанной сигнализации. Комната вокруг плыла окончательно. Стены потеряли границы, смешались с темнотой. Лампа над головой распустилась в огромное, пульсирующее пятно. Занка глянул на свою руку - ту, с капельницей. Под кожей, в локтевом сгибе, расплывалась кровавая гематома. Тёмно-фиолетовая, с синими разводами по краям - там, где игла порвала вену и кровь разлилась под кожей. Потом посмотрел в другую сторону. На другую руку. На ремни. Под ними, выше запястья, кожа вздулась синим - глубокий, пульсирующий синяк, повторяющий форму кожаной петли. А потом перевёл взгляд на Джаббера. Тот смотрел на него. В упор. Сквозь расплывчатую пелену, сквозь сюрреалистичную рябь, сквозь белый свет лампы - Занка видел его. Смутного, неуловимого, но такого понятного. Эту ухмылку. Этот взгляд. Эту чудовищную, абсолютную уверенность в своём праве находиться здесь, внутри него, смотреть, как его тело распадается на части. Занка закрыл глаза. “Когда это закончится?” Мысль была последней. Простой. Чёткой. Она повисла в темноте под веками и замерла. Секунда. Две. Пять. Тишина. А потом он резко открыл глаза и сел. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Воздух врывался в лёгкие рваными, судорожными глотками. Занка осмотрелся. Комната. Стены. Стол. Шкаф. В углу, прислонённый к стене, стоял его посох - родной, знакомый. Он провёл руками по лицу - дрожащими, неслушающимися пальцами. Потрогал щёки, лоб, глаза. Всё на месте. Схватился за запястья - рванул рукава вверх. Кожа была чистой. Бледной. Без синяков. Без следов ремней. Без гематомы. Рванул одеяло вниз, задирая футболку, глядя на живот. Гладкий. Пустой. Ни бугорков, ни шевеления, ни этой чудовищной, распирающей полноты. А потом он рухнул головой на подушку. Тяжело. Протяжно. С выдохом, который длился целую вечность и вытолкнул из лёгких весь воздух, вместе с ним - часть страха, часть ужаса, часть того кошмара, который всё ещё пульсировал где-то в затылке. Сон. Это был сон. Занка смотрел в потолок своей комнаты - обычный, бетонный, с одной тусклой лампочкой под плафоном. Слушал, как за стеной кто-то ходит, как капает вода в трубах, как далеко-далеко гудит вентиляция. Сердце медленно, очень медленно, возвращалось к нормальному ритму. Сон. Просто сон. Он закрыл глаза. ========================================= Занка встретился с Джаббером через несколько дней. Очередная стычка Расхитителей и Уборщиков. Грязь, пыль, крики, лязг оружия где-то на периферии - но они двое застыли друг напротив друга в короткой паузе. Занка смотрел на него и кривился. Сильнее обычного. Гораздо сильнее. Джаббер это заметил. Он провёл рукой по своим дредам - поправил, проверил, ничего ли в них не застряло. Потёр лицо, проверяя, нет ли там чего-то. Нахмурился. - Эй! - голос привычно-наглый, но в нём проскользнуло что-то похожее на недоумение. - Ты чего так пялишься! У меня что-то на лице? Занка молчал. Смотрел. Кривился дальше. - Чёрт, Занка, ну не молчи! - Джаббер даже развёл руками, теряя боевую стойку. - Что не так-то?! Пауза. Занка открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо приобрело оттенок, опасный близкий к зелёному. - Да меня сейчас стошнит, - выдавил он наконец. Голос звучал так, будто каждое слово приходилось протаскивать через спазм. Джаббер замер. Удивление на его лице сменилось искренним, почти детским недоумением. Он оглядел себя - куртка, штаны, руки, снова потрогал лицо. - Да что не так-то?! - выкрикнул он. - Я выгляжу нормально! Даже красиво выгляжу! Ты чего, Занка!? Занка просто закрыл глаза и медленно, очень медленно, выдохнул. В голове пронеслись обрывки сна: когти, кресло, смазка, пальцы под кожей живота, буквы на ягодице... - Иди ты, - сказал он тихо. Развернулся и пошёл в сторону своих, даже не пытаясь атаковать. Джаббер остался стоять посреди поля боя, сражённый полным непониманием происходящего. - Нет, ну чего? - донеслось ему в спину. - Занка! Занка, вернись, я серьёзно! Что у меня с лицом?!