choix

Яркие огни клуба мутнели в глазах. Алкоголь обжигал глотку, а бесконечное желание как можно скорее оказаться в кровати, где не будет ни громкой музыки, ни руки, что ненавязчиво бы гладила костяшки его пальцев, — душило Жана похлеще голодной тошноты. Но поскольку он существовал в мире, где Натаниэль Веснински был влюблен в него — той самой любовью, что бывает только у травмированных псин, которым достаточно прижиматься щекой к чужой ладони, — Жан просто не мог уйти. Просто не имел права, вынужденный потягивать ром и кивать время от времени на болтовню однокурсников. Ага, Элисон не может улететь на Мальдивы в этом месяце, потому что акции отца не взлетели? Ну дела. Жан сразу вспоминал про пустующий холодильник и центы, оставшиеся на проезд до конца следующей недели. Ах, а Кевину не одобрили покупку новой машины, которая так идеально подходит под форму его футбольной команды! Это такое душераздирающее событие! Возможно, стоит устроить вечеринку на пару тысяч долларов, чтобы поднять капитану настроение? Жан искренне сочувствовал каждому из них. Правда. Эти бедные нефтяные дети! Настолько сочувствовал, что еле сдерживал кисло-обжигающий яд, который плескался по его дыхательным путям, вот-вот готовый вырваться в виде завистливого сарказма или, того хуже, истерики — которая, без сомнений, закончится воткнутой в свой глаз трубочкой. Такой железной, модной. Артхаусной. Типа, таких больше нигде нет: только в этом элитном клубе со стопками по шестьсот долларов. Ведь его однокурсники ходили только по эксклюзивным местам. Потому что они необычные. Умеющие тратить деньги родителей по-особенному. И не дай бог Жан посмеет усомниться в этом. Тогда ему придется проходить через длиннейшую тираду о том, что он не имеет права обесценивать опыт несчастной золотой молодёжи. Вести внутренний монолог на тему их денег он мог бесконечно, раз за разом прокручивая причины его тихой ненависти. Жан в силах делать это по несколько раз на дню: и работая, и учась, и принимая быстрый душ ради экономии воды. И проглатывая — совсем не жуя — сэндвич, принесённый Натаниэлем в качестве очередной подачки. И таких подачек на самом деле много. — Я оплатил твой счёт, — и это очередной раз, заправленный осторожным поглаживанием плеча. — Выйдем? Под «выйдем» имелось в виду не «покурить» или «подышать свежим воздухом», а закрыться в каком-нибудь укромном месте. Жан давит в себе остатки стыда, залпом допивает горький напиток и молча встает, даже не оборачиваясь на Натаниэля. Рот горел, голова разрывалась от музыки. Внизу живота острило теплом — от волнения, отчаяния и животного возбуждения. Оно обволакивало органы вперемешку со страхом и ненавистью, создавая адскую удушающую смесь, которой невозможно противиться. Которой Жан давно сдался. Будучи самым жалким человеком на свете. И, несмотря на всё это, пройдя через смесь темноты и ярких огней, Натаниэль заходит за ним в туалет и запирает за ними дверь. — Ты сегодня молчаливей обычного, — слегка пьяно доносится из-за спины на французском. Жан безучастно осматривает вылизанную комнатку с дорогим интерьером, куда помимо раковины и туалета умудрились уместить даже папоротник. — Я думал, что тебе понравится встреча… — Так это было твоей идеей позвать меня? Жан выдыхает воздух и устало оборачивается. Лицо Натаниэля — который обычно не запаривался над внешним видом слишком часто — сияло от блесток и подведённых глаз, пока уложенные волосы мягко подчеркивали острые скулы. И даже водолазка без рукавов с темными штанами подводили только к одной мысли — тот потратил немало времени перед сегодняшним вечером. Но едва ли это льстило Жану. — Конечно, — со смущённой улыбкой признаётся Натаниэль, ловя его взгляд. — Я не часто сюда хожу, но Элисон сказала… — Мы пришли сюда говорить об Элисон? Через секунду приходит осознание о слишком резком тоне. Пьяный мозг еле фильтрует речь и почти не оставляет места для формальностей. Жан понимал, что от него хотел Натаниэль — и собирался дать это как можно быстрее. Но вот так вот грубить… — Конечно же, нет, — улыбается Натаниэль ещё ярче, расценивая спешку по-своему. Он шагает ближе, медленно кладёт ладони на живот и ведёт ими выше, неумолимо поглощая душу переливающейся в подсветке голубизной. У Жана от этого волосы встают дыбом, а руки сами тянутся к чужой талии. — Тебе нравится, как я сегодня выгляжу? Шёпот разливается по комнате вперемешку с музыкой за дверью. Ноги подкашиваются, они разворачиваются: спина Жана теперь прижата к стене между раковиной и выходом. Места так мало, что он мог бы в любой момент потянуть ручку или опереться лбом о стену напротив. — Да. От него не ускользает и то, как Натаниэля ведёт от их разговоров на французском. Настолько, что наедине они общаются только на нём — словно их мог кто-то подслушать. Поэтому Жан подыгрывал — не скрывал свой марсельский акцент и вынуждал подстраиваться, с почти больным интересом наблюдая, как далеко Натаниэль заходит ради их интрижки. Везде платит, бегает за ним как псина, вешается при всех — хотя репутация у Жана на дне, — позволяет называть их «парочкой», смущённо опуская ресницы. И сейчас опускается на колени, словно принять член — это своего рода благословение, хотя по факту насилие над самим собой, потому что кроме отчаянной ненависти в Жане ничего не осталось. Всё остальное давно выкипело. Часть была вырезана и продолжала вырезаться, вроде как в попытке бороться. Но Натаниэль никак не комментирует свежие шрамы на бедрах, когда спускает его штаны. Он только продолжает глазеть своими оленьими глазами, надеясь выцепить во взгляде Жана хоть кусочек взаимности. Такую бестолковую, нежную-нежную, с привкусом осознанной невинности. На это Жан только хмыкает и слегка гладит Натаниэля по волосам, чтобы услужливо заправить короткую прядку за ухо, а потом положить ладонь на затылок. Одна маленькая мелочь, которая не стоит буквально ничего, но её хватает, чтобы очередная улыбка расцвела на губах, а пальцы достали уже вставший член. Погружение в тёплый рот заставило забыть обо всех проблемах. Жан напрягает пресс, пока его бёдра обхватывают и тянут вперёд, вынуждая медленно войти полностью. — Блядство… Их взаимоотношения с Натаниэлем приобрели интересный подтекст только в середине этого года — в день первого выпавшего снега, когда он признался в своих долгих чувствах. Но поскольку Жан не мог дать ему абсолютно ничего, кроме своей физической оболочки, они сошлись на неком обмене. Жан снимает с ним стресс, а Натаниэль получает возможность ухаживать за ним сколько пожелает душа, имея право только надеяться на появление ответных чувств. И поскольку совмещение учёбы и работы в другой стране приносит сущие копейки, Жану только на руку, что его нужды частично оплачивают, просто потому что они иногда занимаются подобием секса. Отстранившись, Натаниэль обхватывает основание рукой и прижимается губами к головке. Язык скользко проходится по уздечке, и внутри Жана на секунду всё замирает. Вся ненависть мигом сужается до блеклого недовольства, что продолжает течь по венам подобно керосину: хотя ощущать чужую любовь сравнимо только с тошнотой, смысл вдруг обретает лишь дыхание, щекочущее снизу. — Мне нравится, как ты звучишь, — зачем-то делятся с ним, заставляя раздражённо закатить глаза. Господи. Жан давит на голову и блаженно возвращается назад. Его жизнь — голодный и холодный ад. Ему плевать, как он звучит, выглядит или что запихнёт в себя на ужин. Он без понятия, чем именно привлёк внимание сынишки Балтиморского бизнесмена. Чем заслужил право обхватить послушного Натаниэля двумя руками, чтобы буквально начать трахать его в рот, больше не сдерживая стонов? Не имея ни денег, ни связей, услышать, как расстегивается чужая ширинка и заметить быстро мелькающую руку — пока щёки услужливо втягивались, а глаза мутно смотрели сквозь Жана — означало впасть в лёгкий осадок, который в любом случае стёрся под новой волной наслаждения. Если Натаниэля это так возбуждает — пусть так. Першащая сладость поднялась до горла вместе с хриплым стоном. Бедра качались в отчаянной гонке с оргазмом. Оперевшись одной рукой на стену напротив и сведя брови, Жан глянул вниз и предупреждающе начал ослаблять хватку. — Я сейчас… Натаниэль будто бы вышел из транса: распахнув ресницы, он прижал руку Жана обратно к своему затылку, а второй ладонью надавил на поясницу, не позволяя выбраться из его рта. — Дьявол, — прохрипел Жан, не имея сил для сопротивления. Щеки втянулись ещё сильнее, а темп — ускорился. Натаниэль зажмурился, в какой-то момент переживая свой собственный оргазм и передавая легкие вибрации ртом. Именно тогда Жан бессильно согнулся и со стоном проклял всё живое, потому что, продолжив скользить губами и языком, Натаниэль добавил руку в стремлении высосать всё из Жана досуха. Сидя на коленях в туалете клуба, пока его собственная сперма загрязняла пол. Жизнь Жана проклята.

***

Сигаретный дым проник в лёгкие. Опираясь на машину, Жан курил и еле сдерживал дрожь от холода. Конец января не принёс ничего хорошего, кроме отрезвляющих хлопьев снега. Хотя, может быть, Жан и не хотел трезветь. Его разгорячённая похоть, просыпающаяся каждый раз, когда дело доходило до Натаниэля — являлась самым мерзким грехом, который забивал последний гвоздь гроба. Так что отвращение, направленное на гнусную стать, медленно поглощало и его самого. Потому что Жан подобен озверевшей голодной собаке. И Натаниэль совершает ошибку, добровольно суя пальцы ему в пасть. Можно сказать, делая это насильно — эгоистично выстроив мечты по завоеванию заледеневшей крепости. — Элисон назвала меня твоим парнем сегодня. — И ты против? — чуть громче шума ночной парковки у заправки, куда они свернули по пути из клуба. — Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь, — монотонно повторяет Жан, даже не озираясь на приоткрытое окно пассажирского. Курил он с недавних пор, предав просьбу Элоди никогда не начинать. — Можешь говорить своим дружкам что угодно, но не обманывай хотя бы себя. Из глубин темной машины доносится шорох. Но ответа, конечно же, не последовало. И это не удивительно — Натаниэль, невзирая на своё происхождение и причастность к той самой золотой грязи, которую Жан ненавидел больше всего на свете, являлся до глубины души травмированным человеком. Иначе таскался бы он за Жаном после стольких отказов? Продолжал бы обжигаться об холод, довольствуясь животным сексом в те разы, когда на эти встречи вообще соглашались? Бесконечное насилие над собой, — подумалось Жану, когда окурок отскочил от его пальцев в сугроб. В этом-то они были похожи. — Холодный, — обеспокоенно твердит Натаниэль, когда дверь захлопнулась, и перегибается через панель, чтобы взять ладони Жана в свои, — Знаешь, нет ничего страшного в том, что я тебе не нравлюсь. И Жану становится так плохо, что сердце начинает стучать до невыносимого изнывающе — пока контакт кожи к коже обжигал похлеще расправленного металла. — Просто позволь мне оставаться рядом, — и взгляд опускается ниже. И сердце падает куда-то в желудок. Потому что Натаниэль движется вперёд и прижимается к губам Жана так мягко, словно прикасался к золоту. Чистому, нетронутому и девственно невинному — словно Жан не состоял из жгучей ненависти. Словно не совершал грех ежесекундно, просто вдыхая желанный кислород ради мнимой попытки что-то да исправить в своей жизни. И все бестолку. И тепло — даже если пальцы коченеют в моменте. Ведь Натаниэль отстраняется и смотрит так нежно, что становится тошно. А потом суёт в руки конверт — тоненький, шуршащий. Подобен взятке, на которую Жан ведётся, предав последние остатки чести. — Оплати аренду и счета. Там на пару или тройку месяцев.

***

Дыхание не выравнивается, даже когда Жан запирает за собой дверь холодной квартиры. В груди болело так сильно, что казалось, будто сердце в любой момент проломит рёбра — и сделает это с той же остервенелой яростью, с которой был откинут конверт. Ботинки и пальто срываются за секунду. Взгляд цепляется за осторожные женские туфли-лодочки и забытые перчатки. Вся сдержанная тошнота вмиг поднимается к горлу. Путь в маленькую ванную короток. Опускание на колени перед унитазом ещё быстрее — тогда перед глазами за миг проносится лицо Натаниэля, его руки, тепло ухоженных губ и просьба провести День святого Валентина вместе — типа, как настоящая парочка. Алкоголь и часть еды, уже смешанной с желудочным соком, покидают тело с кислой горечью. Жан согласился, потому что, в общем-то, этот день ничем не отличался от других. Он являлся лишь ещё одной попыткой придать их похоти смысл. И хоть Жан заверял себя, что это ничего не значит для него, рвотные позывы не закончились и тогда, когда в желудке ничего не осталось. Выбор ли это — спать с Натаниэлем? О, Жан не знал.

***

Хоть сумма могла спокойно покрыть четыре или даже пять месяцев аренды, Жан оплатил только два, отложив остальное на лечение Элоди. В итоге у него остались сущие копейки, которые он собирался растянуть до конца недели на случай, если ему всё-таки придётся оплатить проезд в автобусе. К его счастью, до сих пор его не ловили. — Пообедаем? Я угощаю. Натаниэль поймал его, бесцельно слоняющегося в коридоре, бессовестно обняв за руку и притянув липкие взгляды стервятников. Обычно они держали дистанцию в университете, но, в конечном счете, пришло осознание, что никто им ничего сделать не мог — иначе бы это означало нарваться на гнев Веснински. Так что, хоть под ложечкой и сосало от расползающихся слухов — особенно после пятничной ночи, где они вместе отлучились в туалет, — противиться такому демонстративному собственничеству не оставалось причин вообще. — Пошли, — кое-как не скривившись от отчаяния из-за нового клеймо. Вот кто он теперь — пассия сына Мясника. Самая завистливая, самая гнусная и самая ненавидящая из всех возможных — и неспособная посмотреть никому в глаза, пряча сгнившее нутро за напускным безразличием.

***

Остатки чего-то хорошего медленно умирали. Еле-теплая рука восемнадцатилетней сестрёнки сжимала его пальцы с выдаваемым страх отчаянием. Жан мелко дрожал, окутанный в больничный халат, и молился, молился, молился, чтобы Элоди продолжала говорить — потому что бледноватая желтизна не предвещала ничего хорошего. — Прости, что подвела нас, Жан, — шепчет она на их родном, марсельском. Копна её черных смоляных волос выделяла и болезненную худобу, и темные синяки под глазами. Но взгляд продолжал искриться родной нежностью, которую Жан не заслуживал — потому что не вытащил её до сих пор. — Не говори так. Их план был отчаянным и напоминал трагичные документальные фильмы. Как только Элоди стукнуло бы восемнадцать и Жан смог бы забрать её от родителей официально, они должны были уехать в Соединенные Штаты — что и случилось — где Жану повезло выиграть грант на обучение. После этого они бы работали: Жан — совмещая учебу, а Элоди — полным рабочим днем, используя выходные для самообучения. После получения образования Жан бы устроился на хорошую должность, теперь в силах взять кредит на обучение Элоди, которой не пришлось бы работать вообще. Но жизнь с родителями, которые любили использовать их тела для заработка денег, принесла отвратительные последствия: Элоди всё это время тяжело болела, заразившись от одного из мужчин. И выяснить это удалось только здесь, в Штатах, когда жалкая студенческая страховка Жана позволила хотя бы выяснить причину вдруг потерявшей сознание Элоди. Тогда светлые мечты вмиг разрушились, вынудив Жана перестать игнорировать одержимо втрескавшегося в него Натаниэля Веснински. Потому что обстоятельства поместили Жана в замкнутый круг: страховка хоть и не покрывала лечение полностью, они бы не вытянули её отсутствие. Но при этом Жану приходится работать каждую секунду, когда он был не на учебе или не с Натаниэлем, который позволял экономить на еде, и с недавних пор на аренде. Глубокий вдох. — Мы справимся, Элоди, — пока нога нервно тряслась, отбивая по полу. — Я выпросил несколько дополнительных смен, и там кормят, потому мне не придется… покупать домой… Несдержанные слёзы. Элоди, что с тоскливой улыбкой подняла худую-худую руку и тонкими-тонкими пальцами, вытерла с его щёк влагу. — Я люблю тебя, Жан. Хорошо ешь и береги себя. Дрожащий выдох. Всё человечное в нём существовало лишь для Элоди.

***

Задыхающиеся, безумно пошлые стоны разносились по апартаментам. Натаниэль прижимался ближе, обнимал за плечи и целовал везде, куда мог дотянуться. Он что-то шептал о его первом разе, об идеально прошедшем свидании — хотя они просто выпили и поужинали при свечах, пока Жан молча поглощал нервную болтовню, — о том, как ему сейчас хорошо и пусть эта ночь никогда не заканчивается. Пытаясь заставить мозг отключиться, Жан сжимал бледные бёдра и входил как можно быстрее и резче, вдавливая Натаниэля в постель — прямо как тот и просил, жадно вкушая их проклятый первый секс. Кудрявые прядки прилипали ко лбу, густые ресницы дрожали. От Натаниэля пахло дорогим сладковатым парфюмом, роскошью и обсессией — вместе с тем сбивающей с ног преданностью, потому что он умудрялся предоставлять всего себя сразу, открыто, как на ладони. Умеющий получать что угодно — отдавая бесконечно много и одновременно мало — ему удалось забраться Жану под кожу. Удалось затащить в постель, расковав и тонкими пальцами с шрамами достав из Жана все слабости. И от того наверняка смердит дешевым порошком и задетой их связью гордостью. — Я тебя терпеть не могу, — хрипло признается Жан, разгибаясь. К его сожалению, Натаниэль на это только улыбается влажными губами и позволяет своим рукам упасть. — Всех вас ненавижу. И если бы я не был пьян… — То не выбрал бы меня? Самодовольный, знающий цену себе и своим действиям. Жадно ощупывающий взглядом. Распластавшийся на кровати, с молочной кожей и открытым влажным лбом — готовый принять всё, что Жан ему даст. — Выбрал. Потому что Жан в отчаянии. И потерян. Ему просто ничего не остается, кроме как поглощать и быть поглотимым: ведь в другом случае он останется один на один со своими мыслями. Обхватив ноги под коленями, Жан соединяет их и, к изумлению Натаниэля, наваливается сверху, позволив чужим щиколоткам уместиться на своём плече. Гримаса однокурсника в секунду меняется — пропадает спесь, самодовольство вымещается гулким напряжением и дрогнувшим животом. Становится до невозможности жарко и туго. Может, Жан мог бы забыть о своих проблемах вот так — входя глубоко и с чувством. Но этого не происходит даже когда безумно шумный Натаниэль начинает царапать его плечи вместо простыни. Когда начинает кусаться от переизбытка удовольствия и просит кончить в него. Тошнота снова стягивает внутренности, пока бедра не перестают двигаться. Может быть, это и есть все, на что способен Жан? Может быть, даже не стоило следовать за необъятной мечтой, обещать что-то сестре и надеяться на светлое будущее? Может быть, стоило сгнить ещё в Марселе, не дав себе и шанса? Дело ли в неудаче? Или в его собственном бессилии? Натаниэль почти задыхается в своих стонах. Глотка начинает чесаться изнутри, а кровать — нет, вообще всё вокруг — сужается, с каждым морганием искажаясь всё сильнее и сильнее, словно помещая его под толщи воды, пока тело движется на автомате. Почему-то становится страшно. В мозг вгрызлась одна единственная мысль — счастливо не настанет. Потому что Жан не приложил достаточно усилий. И наверняка Элоди его ненавидит за это. — Эй, Жан… Его пальцы до побеления костяшек сжали бедра Натаниэля, что глядит на него неуверенно. Взгляд цепляется за сперму на животе, а потом приходит осознание — он даже перестал дышать. Жан дрожаще делает несколько жадных вдохов, отпуская чужие бёдра. Горящие глаза смаргивают остатки слёз. Натаниэль смахивает их, оставляя ладонь на щеке и обеспокоенно бегает по лицу глазами. Все внутренности в секунду завязываются в тугой узел, и Жан, как ошпаренный, отползает прочь в поисках одежды. — Жан, послушай! Куда ты? — Замолчи. Он совершил непозволительную ошибку, позволив двум мирам встретиться. — Ну перестань, я могу тебя выслушать. Я могу… давай поговорим! Его физическая оболочка словно выпустила часть эмоционального, сокровенного. Предала его, оголив нутро в самый неподходящий момент и с самым неподходящим человеком. Свитер и джинсы натягиваются за секунду, а пальто — ещё скорее. В животе плещется яд. Поэтому он награждает всё ещё голого Натаниэля самым ненавистным взглядом. А потом сбегает, еле сдерживая рвоту.

***

Кожа Элоди жёлтая. Непозволительно жёлтая. И сестра даже не обращает внимания на цветы в руках Жана, которого начало мелко потряхивать. Элоди смотрит сквозь: пустыми глазами, напоминающих только затертую поверхность бутылочного стекла. Что-то внутри ломается. Быстро и беспощадно. С противным треском сдирая сначала кожу, а потом мясо, прожилки и целые куски органов. В моменте от Жана не остается вообще ничего: только хрупкие-хрупкие кости, неспособные дотащить его до больничной койки. Потому что Элоди вдруг блюет кровью, пока пронзительный писк аппаратов лопал весь мир Жана до гнилой металлической жижи. Нарциссы, символизирующие новую жизнь и удачу, наконец-то падают на пол. Но сам Жан ничего не успевает: только сделав шаг, только придя в себя и заставив тело двигаться, он замирает, потому что медбратья хватают его и пытаются увести прочь. Становится так шумно. Белый вперемешку с синим закрывают обзор. Жан больше не видит Элоди, и от этого становится настолько неправильно, что он начинает брыкаться, кричать и звать сестру по имени. Элоди ему не отвечает.

Увековечив мечты в глухом прошлом.

***

Выбор Жана — это до конца разрушить свое нутро. Сделать себе побольнее, наказав за каждую ошибку и за каждую опрометчивую глупость, в итоге разрушившую его жизнь с жестокостью греческих богов. И поскольку груза взваленной на себя вины недостаточно, он снизошёл — на самом деле почти приполз — до человека, что все эти месяцы пытался забраться ему хотя бы в кости. Они снова занялись сексом. В этот раз закрывшись в одной из аудитории вечернего университета. Пока Натаниэль кусал свои костяшки, не дотягиваясь носками лакированных ботинок до пола, Жан вдавливал его в стол. Он не извинялся и не объяснялся за сорванный день всех влюбленных — лишь спросил, хочет ли Натаниэль задержаться после занятий. И Натаниэль, конечно же, хотел. Сейчас, лежа на столе их аудитории по французскому, он был не громче хлюпающей сзади смазки. Лишь иногда сдавал себя несдержанными стонами, потому что Жан вкладывал в их последний секс последние ошметки самого себя: грубо, быстро и наконец-то искренне. Ему напоследок захотелось хорошенько подумать, почему именно Натаниэль. Их судьбы не были как-то связаны. Они знакомы с начала учебного года, пару раз общались, чуть больше переглядывались в коридоре или на занятиях. Конечно, оборачиваясь назад, Жан может осознать подглядывания, попытки заговорить, исправления однокурсников, которые неправильно произносили фамилию Моро. Но это всё. Лишь следствия симпатии. Не причина. Жан тяжело дышит и заползает пятерней в чужие волосы, потянув их на себя. А нужна ли ему вообще эта причина? Натаниэль зажимает себе рот сразу двумя ладонями. Достаточно того, что они, будучи белыми воронами, выбрали друг друга — пусть и на пару месяцев, потрескав и так разбитые нутро. Ведь Жан ни разу не упомянул про кроваво-грязные деньги Веснински, а Натаниэль — не обращал внимания на потертые джинсы и старые свитера. Их грязь никогда не была озвучена вслух. Однако пора заканчивать. Жан пытается уверить себя в том, что это — лишь снятие стресса, который копился, копился и снова копился впоследствии его борьбы. Но сражаться больше не за что, и замирание сердце из-за брошенного на него разгоряченного взгляда через плечо, не имеет смысла. И не могло иметь. Не в этой Вселенной. Не с этими событиями. Не тогда, когда Элоди мертва. — Ты не виноват в её смерти, — тихо говорит Жан чуть позже, поправляясь. Почему-то очень важно сказать это вслух, хотя бы для самого себя огородив Натаниэля от общей ненависти к этому миру. Пунцовые щеки бледнеют за комично маленькое количество времени. Остатки сексуального напряжения утекают вовсе. — В чьей? — Это не важно, — пока в горле першит, а легкие наливаются свинцом. В какой-то степени даже приятно, что про Элоди не знал никто, кроме работников. Она осталась его маленьким, погибшим сокровищем. В кои-то веки Жан смотрит застывшему Натаниэлю прямо в глаза: — Я отчисляюсь и возвращаюсь во Францию. Вранье наполовину. И хоть Натаниэль пытается его уговорить остаться, обещает золотые горы и вечную преданность, Жан уходит, не позволив даже взять его за руку на прощание. Словесной точки должно быть достаточно. Ведь иначе, если Жан задержится, он рискует остаться в живых. А не утонуть в ледяной реке, холод которой никогда не сравнится с глазами Элоди в последние секунды жизни.

Но Жан всё равно вспоминает двоих:

Натаниэля Веснински

и Элоди Моро.

Две его слабости.