Персональный яд

Для него Лололошка всегда был лишним. Слишком ярким для идеально выверенного сценария, слишком громким для тишины его чертогов. С самого их знакомства, еще в те далекие, почти стертые из памяти времена, когда воздух пах иначе, трава была зеленее, а миры еще не крошились под ногами, этот полукровка выделялся среди остальных друзей его сына. Среди прочих существ, застывших в своей молодости, он был осколком битого стекла–острым, непредсказуемым, сверкающим не тем светом, слишком опасным и странным. Тадмавриэль помнил тот первый взгляд. Это юношеское высокомерие, читающееся в изгибе губ, это нахальство, явно унаследованное от человеческой крови, которая не давала эльфийской выдержке взять верх. В Тадмавриэле, вопреки логике, родилось недюжинное любопытство к неординарному студенту. Он видел в нем потенциал–не как в воине или маге, а как в феномене, причудливом парадоксе. Маленькая, самоуверенная аномалия, бросившая вызов устоям мироздания одним своим существованием. Но это любопытство, этот тлеющий интерес, быстро угас, уйдя на второй план после встречи с Матерью. Поглощенный пламенем науки, Тадмавриэль забыл о странном мальчишке, стерев его в пыль на периферии сознания. А дальше все было как в тумане. Пленение в собственном поместье, превратившемся в золотую клетку, будто стирало разум, выжигало его каленым железом. Миллионы лет в печати тяготили душу грузом, выворачивая её остатки наизнанку, проходясь по забытой страсти, по той самой, как по оголенным проводам, заставляя сердце биться током бессильной ярости. Время там текло иначе, оно было вязким и густым, как патока, и в этой патоке тонули все мысли, кроме одной — ненависти. Возвращение было ожидаемым. Тадмавриэль знал, что рано или поздно вырвется, и знал, что Междумирец, словно верный пес, навечно привязанный к родному миру, как к ужасному хозяину, объявится. Его появление спустя столько веков было для Отца словно запланированное, но оттого не менее прекрасное электрогитарное соло, ворвавшееся в монотонное звучание классической музыки. Глоток чистого, обжигающего воздуха в этих глупых массах, слепо следующих его воле, в этом море марионеток, дергающихся за ниточки. Друг его сына был как дерзкое граффити на стене храма его сознания, ломающим все точные, выверенные веками гравюры души нелепым неоновым пятном. Одно его существование бросало мультивселенной дерзкий вызов, будто кричало: «Ну же, сломай меня, попробуй! Докажи, что твои законы работают!». Пускай он был жалок сейчас, пускай глуп и слаб по сравнению со своей прошлой жизнью, по сравнению с теми амбициями, что Тадмавриэль в нем когда-то узрел, это все ещё был тот же полукровка. И Отец видел это. Видел в том, как он сжимает копье, как в его глазах пляшет тот же безумный огонек, что и тогда, в их первую встречу. Вспомнились тщетные, полные отчаяния удары химеры, что он–они?–отчаянно бил, слабые попытки достать его копьём, больше похожие на уколы булавки. Даже спустя столько лет, парнишка был его. Его идеей. Его наваждением. Междумирец был глубокомысленной абстракцией по сравнению с ренессансным искусством души Тадмавриэля. Словно гениальный художник сошел с ума, изрисовывая все холсты одними бесформенными пятнами, но в этом хаосе все ещё угадывался смысл, пульсировала боль, даже без привычной структуры и теории. Это была не просто ненависть. Это была жгучая, выворачивающая суставы желчь, плавно перетекающая в обоюдную одержимость. Они стали двумя сторонами одной медали, выкованной в горниле войны. Для Тадмавриэля это чувство не было грехом. Грех подразумевает слабость, а это было нечто иное. Это было научное любопытство, переросшее в хроническую лихорадку, в навязчивую идею, застилающую глаза. Жалким сном, что преследовал его миллионы лет в заточении, заставляя просыпаться в холодном поту. И сейчас, на свободе, этот сон заставлял его пристально следить за каждым незаметным пространственным сдвигом, за каждым временным парадоксом, гадая, не дело ли это покрытых мозолями от оружия и шрамов рук? Не тот ли наглый мальчишка, повзрослевший и предавший идеалы, играет теперь в божество, перекраивая реальность под себя? Он презирал эту безбашенность, это бесстрашие, граничащее с глупостью, которое нес в себе Первый, но каждый взгляд этого существа, даже брошенный исподлобья, обжигал его разум сильнее, чем любой выдержанный эльфийский ликер в погребе его личного бункера. Это было жжение не плоти, а самой сути. Тадмавриэль хотел подчинить мироходца. Не просто убить или стереть, вовсе нет. Превратить его в идеальный механизм, в источник бесконечной энергии для своих великих идеалов. В батарейку, питающую его бессмертные амбиции. Он хотел сломать его дух, втоптать в грязь его гордость, заставить служить. Видеть, как этот огонь в его глазах гаснет, сменяясь холодным, механическим блеском послушания. А Междумирец ждал. Он не метался, не искал встречи. Он просто ждал, затаившись в тени руин. В безмолвии Пустоты, среди эха погибших миров, он научился различать ритм чужого фанатизма. Он слышал, как бьется это сердце, полное ненависти и странной привязанности, и находил в этом биении странную, почти человеческую пульсацию. Ему казалось, что сквозь броню безумия он слышит отголоски той боли, что терзает и его самого. Впрочем, Лололошке всегда была характерна эта изломанная, болезненная надежда на то, что даже самое падшее существо может измениться. Он надеялся на это миллионы лет, вглядываясь в темноту, пока не осознал, увидев огромный артефакт–пора. Пора заканчивать этот фарс. Одно его желание, сконцентрированное до боли в висках, до скрежета зубов, и само время сломалось. Оно пошло трещинами, осколки которых стали нитями, связавшими тысячи реальностей. В каждой ветке реальности его поджидал свой Тадмавриэль. Не всегда одержимый до такой степени, не всегда безумный, но неизменно одно: ни один из них не собирался отпускать старого знакомого. Эта страшная игра в кошки-мышки, начавшаяся миллионы лет назад, должна была продолжаться вечно, множась в бесконечности.

***

Мирец воткнул копьё глубже в тело эльфа. Он чувствовал, как еще живой, теплый организм под лезвием начинает холодеть, как едкая, пурпурная кровь, пахнущая озоном и гнилью, хлюпает при каждом движении древка. Рядом, в пыли, валялась маска Эграсселя, и скинт во лбу горел тусклым, укоризненным светом, словно осуждая его за эту бессмысленную жестокость. Мирец наклонился, подобрал маску, машинально стирая с неё грязь, и полностью потерял интерес к дергающемуся в агонии трупу. Это был уже четвертый убитый им Тадмавриэль за последнюю сотню километров. Четвертый, и каждый раз одно и то же: высокомерный взгляд, попытка подчинить, и удивление в глазах, когда копье пронзает плоть. Ло охватило странное, щемящее чувство, от которого хотелось выть. Как такое могущественное, древнее, почти непостижимое существо могло слегло от рук того, кого само же считало жалким муравьем? Где логика? Где величие? Неужели все, что осталось от того, кого он боялся и ненавидел миллионы лет — это эти жалкие, легко протыкаемые копии? Подумать только. Их противостояние, которое должно было стать финальным аккордом истории мироздания, превратилось в унылую охоту на беспомощных двойников. И от этого на душе у Лололошки становилось еще более паршиво, чем от вида собственных, покрытых чужой кровью рук. Их ненависть стала единственной константой в ныне мертвых мирах. Едким, редким топливом для двух бессмертных существ, делящих одно, давно сгнившее и забытое другими прошлое. Свинцовым сахаром, который проникал, растворяясь, до самых сокрытых глубин сожженных давным-давно душ, оставляя после себя привкус сладости, ощутимой даже за огромной, многокилометровой толщей желчи, яда и ненависти, накопившейся за эпохи. Это была больная страсть, существовавшая вне законов пространства и времени. Страсть, которой было суждено гореть вечно, даже когда погаснут последние искры.