Бар на лиговском.

я не силен в философии.—это признание вырвалось само собой, окрашенное усталостью и легкой хрипотцой. Голос сбивался, терял интонацию, продираясь сквозь орущий зал и противный звон в ушах — эхо многочасовой какофонии клубных децибел. Но Даню Кашина он услышал кристально чисто. Низкий, густой тембр, как контрабас, прошивал пространство насквозь, не нуждаясь в лишних децибелах. Даня же, ловя сухие, односложные ответы официанта, наоборот, распалялся. В предвкушении сладкого момента он уже мысленно точил лезвия, настраивая голос на снисходительный тон которым показывал принебрежение, готовясь разложить по нотам всю примитивность бытия этого смазливого мальчишки. Но Илья, почуяв опасность раньше, чем Кашин успел открыть рот, нырнул в служебное помещение с ловкостью фокусника, кинув лишь,—у меня смена закончилась,прошу простить,—Исчез так проворно и бесшумно, что голубоглазый даже не сразу зафиксировал момент исчезновения — просто моргнул, а «смазливого» уже и след простыл. Кашин дернул плечом, не придав этому значения, и снова припал к стакану, смакуя уже не столько высокоградусные напитки ,но мысль о том что почти потешал свое раздутое эго. Четыре тридцать утра выстудило город до звона в воздухе. Данила и еще пара таких же неприкаянных туловища курили на пустынной улице у клуба, прячась в клубах собственного дыма. Между пальцев Кашина покоилась увесистая кубинская сигара — темный, маслянистый торпедо. Он курил снаружи не из-за дурацких правил заведения — для него, Кашина, правил не существовало в принципе. Он просто вышел встретить рассвет. Полюбоваться тем редким моментом, когда ночная чернильная муть на востоке начинает разбавляться первой акварелью. Стоя у служебного входа, откуда собственно и выполз на воздух, он краем глаза зацепил знакомый темный силуэт. Пригляделся сквозь сигарный дым, щурясь от усталости и алкоголя. Ах ты ж... бармен тот самый. Смазливый, шустрый. Громкий, раздевший предрассветную тишину свист, настиг Илью быстрее, чем мозг успел обработать сигнал опасности. Для официанта, выходящего после двойной смены, когда глаза слипаются, а ноги гудят чугунным гулом, такие звуки — привычный фон. Он и не такое ловил от поддатых завсегдатаев. Но этот свист был другим: цепким, хозяйским, не терпящим возражений. Илья замер, узнавая в клубах дыма и сереющем небе того самого бандюгана с хищным прищуром голубых глаз.