Тёмная симметрия

      Колдомедики всегда пахнут одинаково.       Смесь сушёных трав, пергамента и плохо скрываемого страха. Этот запах не перебить ни дорогими мантиями, ни уверенным тоном, ни дипломами на стенах. Он проступает сквозь кожу, когда человек понимает, что перед ним — не задача, а риск.       Риск лечить наследника одной из самых уважаемых чистокровных семей, риск быть связанным Непреложным обетом, риск лишиться всех регалий и карьеры. Смерть в такой ситуации не самый плохой вариант. Хотя мозгоправы вряд ли согласятся с моим скромным мнением.       — Как давно у вас был так называемый эпизод?       Она не смотрела на меня.       Её перо скользило по пергаменту с излишней аккуратностью — так пишут те, кто боится сделать ошибку, потому что та может стоить им слишком дорого. Я знал этот тип.       Они верят, что если зафиксировать достаточно слов, то реальность станет управляемой. Детские сказки, что читают на ночь мамы своим обожаемым детям, и то были серьёзнее. Стоило ли делать ставки, сколько сеансов выдержит хрупкая шатенка, чьё лицо выражало лишь скорбную попытку скрыть страх и каплю отвращения.       Я откинулся на спинку кресла, позволив цепям на подлокотниках тихо звякнуть. Чистая формальность. Мама настояла. Символ безопасности. Иллюзия контроля.       Похоже, что она окончательно разочаровалась во мне, раз послала молоденькую девочку прямо в мои руки. Жаль, только разочарование не уничтожило последнюю надежду на исцеление, иначе я бы не сидел в этой печальной комнате, вгоняющей в депрессию ещё больше.              Её сомнительная мотивация была мне понятна. Она чувствовала вину и пыталась изо всех сил вычистить пятна крови со своего белого пальто. Забавно.              Особенно забавно было то, что она искренне верила, что я встречаюсь с мозгоправами ради того самого невероятного исцеления, ну или хотя бы ради неё самой. Её жалкие потуги вызывали только отвращение и жалость.       — Уточните, — сказал я ровно. — Вы имеете в виду официальный эпизод или тот, который вы хотите услышать?       Перо дрогнуло. Всего на мгновение. Я улыбнулся. Мне нравилось, как краснеет её лицо, как она нервно сглатывает. Умилительная картина. Возможно, она сможет помочь достичь своих целей и запереть психопата на замок побольше, чтобы спасти кое-кому жизнь. Или же возможно, сейчас мне удастся хотя бы немного отвлечься.       Новая колдомедик была гораздно моложе предыдущих. Восходящая звезда, как выразился отец за год до своей смерти.       Мисс Эдмунд. Блестящая репутация, экспериментальные методы, несколько опубликованных статей о «переориентации деструктивных паттернов». Смешно. Люди всегда верят, что деструкцию можно переориентировать, как неудачную инвестицию.       Высокомерные колдомедики, решившие, что знают лучше самих пациентов их чувства и спектры диагнозов. Жалость улетучилась приблизительно на третьем враче, оставив лишь горький привкус скуки и недоверия.              Но пока оставался хотя бы призрачный шанс на Её спасение, я должен попытаться. И первый шаг в этом плане: не свернуть шею миловидной, но с большой вероятностью слишком неопытной колдомедиком.       — В отчётах профессора Торна говорится… — начала она.       — …о том, что профессор Торн отказался от меня после шестой сессии, — закончил я за неё. — Да. Он оказался выносливее большинства.       Она подняла глаза. Наконец-то. Меня уже подбешивало разговаривать с манекеном. Безвольная кукла, уткнувшаяся в старый пергамент, вызывающая лишь раздражение и желание почувствовать, как жизнь покидает её маленькое тельце.       Карие. Обычные. Ничего примечательного. Если бы в них было хоть что-то интересное, я, возможно, задержался бы на этом чуть дольше. Неинтересная особа даже с позиции внешности. Что ж, мне будет крайне сложно найти хоть какие-то плюсы в этих до смерти нудных сессиях.       Мама будет в бешенстве, когда узнает, что даже представитель нового течения в колдомедицине не смогла помочь её единственному сыну. Этот момент я жду с нетерпением. Она будет крушить мебель и кричать, что делает всё возможное, что я должен постараться. После слёзы и извинения. Салазар помоги, как же я ненавижу женские слёзы.       Даже не так. Я ненавижу манипулятивные истерики женщин из чистокровных семей высшего света. Они с легкостью наказывают детей Круцио, убивают своих мужей, сражаются на войне и не гнушаются использовать такой слабый и низкий приём как фальшивый плач.       Возможно, это не ненависть, а просто обычная зависть и восхищение. Я бы так не смог. Я бы уже давно подчинился внутреннему демону и вырезал бы своему противнику язык. Возможно, даже ещё несколько органов. Некоторые Отравляющие зелья требуют нестандартных ингридиентов, которых в кладовой учителя по зельеварению не найти.       — Вы не считаете это тревожным? — осторожно спросила она.       — Я считаю это статистикой.       Она сжала челюсть. Колдомедики ненавидят, когда их превращают в цифры. Они приходят за ощущением значимости, за иллюзией, что именно они смогут «достучаться».       Мама тоже так думала. Наивная душа, прогнившая в день собственной свадьбы.       Я помню её руки. Всегда слишком холодные, когда она гладила меня по голове. Всегда слишком сжатые, когда она говорила об отце. Она никогда не произносила слово «убить». Она была умнее. Она говорила: избавиться, освободиться, наконец-то закончить.       Я был хорошим сыном. Я слушал. И хотел, чтобы мама улыбнулась и была счастлива. Как забавно. Она стала первой женщиной в моей мрачной жизни, которая с помощью своих слёз и причитаний заставила меня перейти черту. Потом была Астория, хотя с ней вышло умело провернуть ситуацию в свою сторону.       Все они действовали одинаково, так как их научило несколько поколений женщин ранее. Сильные, беспощадные, ясно понимающие, на какие жертвы нужно пойти ради сохранения статуса крови и устоев. Правда, времена изменились, и некоторые представительницы древних семей стали лишь слабой тенью былого величия. Та же Астория.       Маленькая, глупая Астория, решившая сыграть со мной в свои детские коварные игры. Она также как и я узнала маску Пожирателя в тот день. Даже из предмета принадлежности к идеологии Тёмного лорда моя мать создала настоящее искусство. Её маска отличалась слегка иными узорами, более женственными, более изящными.       Я думаю, что в тот день она потеряла надежду, поэтому решила запустить в меня проклятьем. Я видел, как собственная мать замахивается палочкой, чтобы отравить моё тело, раз она не могла спасти моё сознание. Салазар, неужели у неё хватило смелости наконец-то навредить кому-то своими собственными, а не моими, руками?       И тут на сцене появилась Астория. Эта тотальная идиотка перепутала меня с Малфоем и встала между мной и матерью. Пока я наблюдал как её старшая сестра прячется за колонами и пытается успокоить саму себя, закрывая руками голову, младшая решила вершить свою судьбу.       Какая отвратительно жалкая ситуация. Хотя глаза Астории, когда она поняла, что ошиблась, стоили того. Она искренне надеялась, что миссис Малфой заставит своего сына жениться на ней в уплату долга. Салазар помоги, несите ведро, мне до сих пор хочется блевать от воспоминаний той ночи.       Тогда меня поглотило окончательное липкое разочарование. И если ранее убийства были случайностью, все кроме отца, то после предательства матери я больше не пытался отрицать свои заболевания. Я подошёл к опасной черте слишком близко, и от прыжка в бездну меня удерживала лишь та-чьё-имя-нельзя-называть.       — Когда в последний раз вы ощущали желание причинить кому-то боль? — спросила мисс Эдмунд, сверяясь с протоколом.       Я задумался. Не потому что не знал ответа, а потому что мне стало невыносимо любопытно, какой из них её напугает больше.       Перед глазами всплыло лицо отца. Пустые стеклянные глаза, похожие на фамильные булавки, воткнутые в мёртвую плоть. Кровь, смешанная с пеной яда. Фамильный сервиз, разлетевшийся осколками — острыми, как бритвы. Он пытался что-то сказать. Мертвецы с ещё бьющимся сердцем всегда пытаются.       На самом деле я не должен был убивать его. В нашей семейной истории совсем не он был злодеем. Отец лишь полюбил неправильную женщину, которая подавляла его тёмные стороны. А он так боялся её потерять, что поддался сомнительным уговорам и истерикам, запирая на замок черноту.       Ирония заключалась в том, что я долгие годы презирал его за это, чувствуя непонимание и отторжение, а теперь сижу в цепях в кабинете, где приглашённый мозгоправ пытается сделать тоже самое. И также как и мой отец, я запираю психопата внутри, чтобы спасти ту самую.       Ту чьё-имя-нельзя-назыать.       — Прямо сейчас, — ответил я.       Она замерла.       — Простите, я не совсем…       — Вы спросили, — фальшиво мягко напомнил я. — Когда в последний раз. Для вашего протокола: эпизод происходит прямо сейчас.       Я наклонил голову, наблюдая, как меняется её дыхание.       — Я вас раздражаю? Или пугаю?       Она солгала, сказав «нет». Люди всегда лгут в мелочах. Они думают, что так безопаснее. На самом деле психопаты сразу же распознают ложь, и она их сводит с ума, выкручивая агрессию на максимум. Глупое решение, я бы даже сказал в некоторых случаях смертельное. Полная идиотка, и как она смогла стать надеждой колдомедицины? Нонсенс.       Она боялась всё больше, а я метался между скукой и раздражением. Эти сессии не давали никакого эффекта, но ради Неё я должен продолжать пытаться.       Она не должна пострадать.       — Это важная информация, мистер Нотт, — сказала она, выпрямляясь. — Вы осознаёте потенциальную опасность своих импульсов?       — Осознаю, — кивнул я. — В отличие от многих.       Я не стал уточнять, что большинство опасных импульсов в этом мире реализуются с одобрения общества. Просто в более приемлемой форме. Похоже, что мисс Эдмунд не сталкивалась ранее с интригами и коварством чистокровных двадцати восьми. Желание вырвать её лёгкие росло с каждой секундой.       Она снова что-то записала, а после короткой паузы, спросила:       — Вы часто думаете о Луне Лавгуд?       Вот тогда я действительно замер. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы человек её уровня не заметил — но чтобы я сам отметил это как сбой. Она не могла получить именно эти данные от Торна. Я сам лично сжёг все протоколы, где упоминалась Луна. Она не должна быть частью этой грязи.       Мисс Эдмунд ступила на крайне опасную территорию, не осознавая, что цепи, которые якобы крепко держат мои руки, разорвутся, стоит мне передать контроль психопату.       Тот лишь улыбался в ожидании. Его окончательно разозлила мерзкая девчонка, когда упоминала имя-чьё-нельзя-называть. Его вечную.       Меня передёрнуло от одной мысли, что может произойти, если я не смогу справиться со своей болезнью. Хотя мысль убить собственного психотерапевта казалась такой притягательной и сладкой.       — С какой целью вы задаёте этот вопрос? — холодно поинтересовался я.       — В ваших ассоциациях… — она запнулась. — Её имя возникает регулярно.       Ложь. Я никогда не произносил её имени первым. Это паскуда нагло врёт, бегая глазами по моим цепям, проверяя выдержат ли. Наивно надеется, что я блефую, запудривая мозги собственной матери, чтобы не плясать под её дудку. Единственная причина, почему я здесь, была Луна. И она же была единственной причиной, почему я не затолкал цепи вместе с куском кресла прямо в рот мисс Эдмунд.       Я не могу потерять её, показав ей настоящего Теодора Нотта.       — Я наблюдаю, — сказал я наконец, пытаясь успокоить кровожадные мысли. — Это не преступление.       — Наблюдение может перерасти в фиксацию.       Я усмехнулся.       — Вы путаете симптомы, мисс Эдмунд.       В этот момент за окном кто-то рассмеялся. Лёгкий, неуместно радостный звук. Я знал, кому он принадлежит, ещё до того, как увидел отражение в стекле. Она была слишком необычной для этого мира и слишком притягательной для моего повреждённого мозга.       Луна стояла во дворе. Кормила фестралов. Она всегда кормила то, чего другие не видели. Странная сокурсница, которая не в себе с первого дня в Хогвартсе. Её не понимали, смеялись над ней. Бедный Логан Коллинс, я сломал его ногу только за то, что он выкрикнул пару фраз в её сторону. За повешенную обувь я с восторгом проклял нескольких учеников. Жаль, что некоторые из них выжили.       Луна принесла в моё прогнившее сердце многое. Интерес. Зависимость. Одержимость. Я был готов на любые меры, лишь бы психопат внутри не навредил ей. Похоже, что я окончательно двинулся, как мой собственный отец.       Словно почувствовав мой пожирающий взгляд, Луна повернула голову. Наши глаза встретились — сквозь стекло, расстояние, правила. Её яркие голубые радужки словно высветляли пятна моих практически чёрных глаз. Было в ней что-то притягательное, что сводило с ума. Мой внутренний демон привязался к малышке Лавгуд, которая смело отвечала ему опасной взаимностью.       Она улыбнулась.       Не мне.       Она не могла меня видеть в этой заколдованной комнате. Она улыбалась собственному отражению, а я лишь убеждал себя, что она видит меня. Что не боится цепей и мозгоправа. Что она продолжит приходить ко мне, даже когда узнает, что её трахает и боготворит настоящее чудовище. Хотя я иногда думаю, что она догадывается, что мои встречи с мозгоправом — это не проблемы со сном и паника после Битвы за Хогвартс.       Именно это было самым тревожным. То, что она не боялась встречаться со мной ночью у Чёрного озера. Может, ей кажется, что это лишь игра.       Я отвернулся первым, но не потому что хотел, совсем наоборот. Скорее потому что счёл это рациональным и правильным, чтобы мадемуазель мозгоправ не стала совать свой нос в это дело ещё глубже.       — Вы отвлеклись, — заметила мисс Эдмунд.       — Напротив, — ледяным тоном ответил я. — Я крайне сосредоточен.       Сессия закончилась раньше запланированного. Они всегда заканчивались раньше. Это был вопрос времени. Все они сдавались под напором моего расстройства и требующей немедленных результатов матери.       В коридоре было людно. Голоса, шаги, смех — Хогвартс жил своей обычной жизнью, не замечая, как легко встраивает монстров в расписание между зельями и трансфигурацией. Мне совсем не хотелось есть, но привычная рутина помогала скрывать моё настоящее «Я» от других, нормальных.       Все оказались одурачены моей стратегией джентельмена, кроме Рона Уизли. Его движения, фальшивая улыбка, едва заметный скучающий взгляд. Всё это было мне до боли знакомо. Наше негласное соглашение о разделении територрии работало безукоризненно. Он использовал Грейнджер как своё идеальное прикрытие, а я Асторию Гринграсс.       Две девушки для создания образа героя, и ещё две… Для внутренних психопатов. Обе чистокровные и обе блондинки. От таких сходств с героем войны хотелось выблевать ужин в ближайшее ведро.       Он играл грустного и обречённого героя, безнадёжно влюблённого в противную Грейнджер, которая едва могла скрыть от меня свою кривую любовь к Малфою. Тот в свою очередь только и говорил, что о ней. Грязнокровка, заучка, мерзкая... Нескончаемый поток слов, чтобы скрыть простой факт, что он хочет трахать Грейнджер ночами и днями.       Сидя за столом слизеринцев, я чувствовал лишь скуку и отвращение. Они обсуждали какие-то идиотские сплетни, Паркинсон искала, в кого бы запустить свои ядовитые иголки, а Блейз планировал, как устроить очередную вечеринку с огневиски. Мне хотелось закатывать глаза с завидным постоянством.       По-настоящему мерзкая ирония, что единственным волшебником во всём Хогвартсе, который бы мог меня понять, оказался Уизли. Его зависимость от Дафны была слишком схожа с моим параноидальным расстройством. Тотальным расколом личности и желанием убивать.       Единственная деталь в прекрасно сбалансированной стратегии оказались странные чувства старшей Гринграсс. Её попытки сблизиться могли спустить смертельную лавину. Одно неосмотрительное движение, и два окончательно поехавших психопата изрежут половину школы.       Хотя скорее всего это закончится лишь смертью Паркинсон, которая выбрала в качестве жертвы Дафну. Это лишь вопрос времени, когда Уизли перережет ей горло. Меня это мало заботило.       Он уже давно перешёл черту и затащит Гринграсс в ад. Уизли уже даже не пытался совладать со своим чёрным нутром, полностью принимая все ужасные условия психопата. Рисковал жизнью Дафны в угоду демона. Это была совсем не моя проблема.       Единственная, кто владел моим разумом, шла впереди. Я не догонял. Я не отставал. Дистанция была выверенной. Она — моя слабость, и с каждым шагом навстречу я приближал её погибель. Здоровая часть моего угнетённого мозга кричала и требовала, чтобы я больше никогда не виделся с Луной. Хотела защитить её от прогнившей половины моего сознания.       Не дать ей упасть в зависимость, сберечь от себя и всего мира.       — Ты снова говорил с людьми, которые считают, что знают, как ты думаешь, — сказала она, не оборачиваясь.       Луна знала всё, слишком много. Утверждение. Не вопрос.       — Это их работа.       — Нет, — мягко возразила она. — Это их утешение.       Я остановился. Она тоже. Мы стояли посреди коридора, и никто не обращал на нас внимания. Это было почти интимно. Я чувствовал её ровное дыхание и сладкий запах сухой ванили с пряными специями.       Какая-то дикая смесь старых воспоминаний и больных фантазий. Возможно, тмин или кардамон. Она словно пыталась что-то скрыть под манящими ароматами. Или же моя зависимость от странных разговоров с мисс Лавгуд зашла слишком далеко. Возможно, никакие сессии уже не смогут спасти ей жизнь и это лишь жалкие попытки...       Я слегка улыбнулся от этой мысли, отгоняя отчаяние. Мой разум и вправду зависел от наших мимолётных фраз, выискивая её глазами. Но моё тело… Подчинялось только внутреннему демону и её ледяным пальцам. Слишком прекрасная, чтобы сдержаться.       — Ты следишь за мной, малышка? — спросил я.       Она повернулась. Вблизи её глаза казались слишком светлыми для этого места. Да и в целом для этого мира. Я слегка тосковал по тому, как они темнели от моих поцелуев. Я скучал по её мокрым волосам, прижатым к стене в библиотеке. По задранной синей мантии. По её стонам, которые вырывались через мою руку, зажимающей её рот. По дрожи от восхитительного оргазма.       — Конечно, — сказала Луна, прекратив мой опасный поток мыслей. — Ты же не возражаешь?       Возражать предполагало наличие границ. Я давно уже осознал, что не уверен, где они проходят. И есть ли они между нами. Возможно, ей нравился Теодор, но только тот, что умеет себя контролировать. Явно не чудовище, убившее с десяток человек.       Она явно желала Теодора Нотта, джентельмена, придерживающего дверь и интересующегося как прошёл день. И прочая дрянь, которая меня совсем не интересовала на самом деле.       Я был уверен, что отец, сидя в аду, иронично смеялся над моими тщетными попытками защитить девушку от себя самого же. Та же ловушка, тот же сценарий.       Но если мне суждено умереть от руки Луны Лавгуд, то это несказанно прекрасная и щедрая смерть.       — Зачем? — уточнил я.       Она наклонила голову. Жест был знакомым, почти умилительным — если не знать, что он означал. Луна делала так, когда примерялась к ответу, который мог не понравиться. Как будто анализировала, стоит ли говорить правду. Она могла доверить мне своё тело, но только не сознание. Это не просто секс, но это и не любовь. Скользкая зависимость и адреналин.       Сложно и опасно. Мисс Эдмунд потеряла бы сознание, узнав, что я несколько раз в неделю трахаю обьект параноидальной фиксации и планирую продолжить убивать и калечить в её честь.       — Мне нравится смотреть, как ты стараешься быть хуже, чем есть.       — Ты плохо меня знаешь, — сказал я, отстранившись.       Мне не нравились её сомнительно оптимистичные идеи на мой счёт. И я старался их пресекать, правда, она продолжала верить в лучшее. Как будто это было возможно.       — Я знаю достаточно, — возразила она. — Ты думаешь, что если станешь чудовищем первым, никто не сможет сделать это за тебя.       Я рассмеялся. Звук получился резким. И даже немного срывающимся. Невероятная идеализация и романтизация насилия.       — Ты приписываешь мне слишком много рефлексии.       — Нет, — спокойно сказала Луна. — Я просто слушаю, когда ты молчишь.       С того дня она начала появляться чаще. Не навязчиво. Не демонстративно. Луна не вторгалась — она присутствовала. На грани видимости, на периферии внимания. Как мысль, которую невозможно отогнать, потому что она не мешает. Я ловил себя на том, что отмечаю её отсутствие. Мне нужно было знать, где она находится и что с ней. А так же кто…       Колдомедики назвали бы это фиксацией. Я называл это интересом. Теперь я не был наблюдателем и ночным любовником, я попал в её узкое поле зрения, где она выискивала меня глазами. Чёрт, от неё не было никакой помощи, она лишь сводила на нет мои потуги отдалить её от психопата.       — Ты боишься себя, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели у Чёрного озера.       — Я боюсь скуки.       — Это одно и то же, — улыбнулась она, слегка прикрыв глаза.       Я не всегда мог понять ход её мыслей, не всегда мог уловить смысл сказанных слов и жестов. Она отличалась от всех девушек и женщин, кого я знал. Она как будто видела моё нутро и принимала, но это была лишь моя самая чёрная и желанная фантазия.       Луна была светом, защищала мальчика, который выжил, была на стороне добрых миленьких волшебников. Я же стоял на совсем другой полярности этого мира. Лавгуд всегда была странной, поэтому она сидела рядом и играла со мной в кошки-мышки. Или же всё же нет?       Я смотрел на её профиль и пытался выстроить в голове стандартную схему: что она делает, зачем, какой мотив. Схема рассыпалась. Не хватало данных. Она была не дырой в системе. Она была системой, в которую я не был допущен.       Что же ты такое, мисс Лавгуд?              — Если ты правда опасен, — продолжила Луна, — почему ты до сих пор ничего не сделал?       — Потому что могу, — ответил я. — Могу контролировать черноту. Быть нормальным.       Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.       — Нет, Тео. Ты ничего не сделал, потому что ждёшь. Это не имеет ничего общего с контролем.       Я хотел спросить, что именно она имеет в виду, но не спросил. Некоторые ответы разрушают систему раньше, чем ты успеваешь перестроиться.       Ошибки начались с мелочей. Минуты опозданий. Несвоевременные зелья. Повторяющиеся строки в книгах. Сны, в которых я не видел крови — и это было хуже. Они помогали сдерживаться. Помогали не убивать так часто.       Колдомедик была недовольна прогрессом. Или его отсутствием. Мне было плевать, я потерял к ней интерес ещё на первой терапии. Сессии превращались в фарс: она задавала вопросы, я давал ответы, которые нельзя было использовать. Иногда — правдивые. Иногда — выверенные так, чтобы в них невозможно было углубиться.       — Вы избегаете ключевых тем, — сказала она в конце одной из встреч.       — Я выбираю, — поправил я.       — Вы не говорите о Луне Лавгуд.       Я посмотрел на неё с искренним интересом и подавил желание обмотать вокруг её шеи удавку, а после наблюдать, как она задыхается.       — Это рекомендация или просьба?       Она не ответила. Страх снова проступил сквозь запах сушёных трав. Мисс Эдмунд прекрасно понимала, что параноидальное расстройство личности — лишь один из моих диагнозов, и по факту самый безопасный.       Она догадывалась, что дочь мистера Торна погибла не своей смертью. И она однозначно догадывалась, что это именно я перерезал горло миловидной блондинке. Никакого суицида и в помине не было.       Диана залезла в отцовские записи, испортила колдографию Луны, даже сделала несколько ироничных пометок.       Я тоже их сделал. На её теле. Активная фаза вынудила психопата внутри защищать даже клочок бумаги, на котором были прекрасные голубые глаза. Я бы хотел сказать, что мне жаль, но это была бы невероятная ложь. Даже для самого себя.       В тот же вечер Луна нашла меня в библиотеке. Она всегда находила меня там, где я не ждал.       — Ты злишься, — сказала она.       — Это утверждение или гипотеза?       — Это констатация. Ты перелистываешь страницы слишком медленно.       Я закрыл книгу.       — Ты хочешь поговорить?       Я надеялся, что не хочет. Я надеялся, что она сбежит, лишь учуяв запах второй положительной от моей мантии.       Луна не отводила взгляд. Проклятье.       — Нет. Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что я — побочный эффект.       — А чем ты себя считаешь?       Она задумалась по-настоящему. Сощурилась, старалась найти подходящее слово. Мне было плевать. Я разрывался между желанием трахнуть её прямо на столе и желанием сбежать, чтобы сохранить ей жизнь.       Пока не поздно.       — Катализатором.       Я рассмеялся. Громко. Неприлично. Похоже, что шляпа ошиблась с Лавгуд. Её самомнение граничило со слизеринским. Несколько учеников обернулось на нас, а заучка Грейнджер даже недовольно шикнула. Ей повезло, что её шею охраняет Уизли, иначе она бы уже давно оказалась исполосанной тупым ножом.       — Ты придаёшь себе слишком много значения.       — Возможно. Но ты всё равно перестал принимать зелья для сна.       Я замер, но не перестал улыбаться. Обнажённые клыки и кривая усмешка вряд ли выглядели мило и притягательно. Астория бы вызвала авроров, увидев такое. Я следил за Луной много месяцев, чтобы в итоге узнать, что это она следила за мной.       Чёрт, я и так нахожусь на пределе своих возможностей. Один шаг и я сорвусь вниз, вывернув перед ней всё своё мерзкое нутро. Убийства, кровь, обман, фальш, раны и, Салазар помоги, удовольствие от того, как в моих руках угасает чья-то жизнь.       Беги, Лавгуд. Ради собственного блага, беги.       — Это медицинская информация.       — Нет. Это наблюдение.       Я встал слишком резко. Стул отъехал назад с неприятным скрежетом. Несколько студентов обернулись. Грейнджер, казалось, сейчас взорвётся. Луна осталась сидеть, разглядывая меня снизу вверх с почти детским любопытством.       — Ты переходишь границы, — сказал я тихо, понимая, что ситуация снова выходит из-под контроля. Нужно держаться. Ради неё.       — Какие? Те, которые ты рисуешь для других? Или те, которые для себя?       Я наклонился ближе. Достаточно близко, чтобы она почувствовала холод. Достаточно близко, чтобы её тело откликнулось на моё присутствие. Достаточно близко, чтобы поцеловать. Или сломать шею.       — Ты не понимаешь, с чем играешь.       Луна поднялась навстречу. Она была ниже. И это не имело для неё никакого значения. Её взгляд был похож на мой собственный. Я едва держался, чтобы не взять её прямо в этой проклятой библиотеке. Возможно, подал бы пример Малфою, а то его страдания по грязнокровке уже порядком надоели.       — Я понимаю. Ты просто не привык, что кто-то играет с тобой, а не в «тебя». Не в твои продуманные стратегии. Ты привык к мисс Гринграсс, которая легко ведётся на твои фокусы и вынуждает играть на публику всё больше и больше. Жалкое зрелище.       В этот момент я впервые почувствовал не раздражение от её слишком оптимистичного, по моему мнению, взгляда. Я чувствовал возбуждение. Белье оказалось слишком тесным для твёрдого члена, а рука непроизвольно сжала её горло. Под пальцами билась вена, а её рот приоткрылся.       Она не отступила. Не ускорила дыхание. Не отвела взгляд. Её спокойствие не было наивным — оно было осознанным.       — Ты думаешь, что выбираешь, когда быть чудовищем, — продолжила Луна. — Но ты всегда выбираешь одно и то же.       — И что же?       — Оставаться в одиночестве. Это безопаснее.       Я выпрямился. Это был удар. Не смертельный — точный. И он выглядел как предложение, от которого мне было крайне сложно отказаться. Зачем она делала это? Зачем провоцировала? Наивная малышка, питающая надежду спасти злодея.       — Ты ошибаешься.       — Возможно. Но ты всё равно придёшь завтра к озеру, чтобы увидеть меня, а потом трахнуть. Как всегда.       Она ушла, не дожидаясь ответа. И я ненавидел себя за то, что знал: она права. Я решил, что пора расставить границы. Окончательно спасти её от себя же, чем вызвал дикое неудовольствие психопата внутри. Выбрал момент намеренно: вечер, пустой коридор западного крыла, где портреты давно потеряли интерес к происходящему. Такие места располагают к честности. Или к её имитации.       — Луна.       Она остановилась сразу. Как будто ждала.       — Ты звучишь серьёзно. Это приятно.       — Нам нужно поговорить.       — Нам всегда нужно поговорить. Просто ты обычно делаешь вид, что нет.       Я подошёл ближе. Намеренно сократил дистанцию. Люди чувствуют это кожей — инстинктивно отступают, сбиваются, выдают себя. Отработанный механизм.       Луна не отступила.       — Ты слишком много знаешь.       — Нет. Я знаю ровно столько, сколько ты позволяешь видеть.       — Ты следишь за мной.       — Конечно.       — Ты вмешиваешься.       — Иногда.       Я наклонился, заглядывая ей в глаза. И впервые заметил то, что упускал раньше: в них не было ни растерянности, ни восторга. Только внимание. Сфокусированное, цепкое.       — Ты понимаешь, что это может закончиться плохо?       — Для кого?       Я улыбнулся. Хищно.       — Для тебя.       Луна рассмеялась. Легко. Почти радостно. Этот звук резанул сильнее, чем крики матери, когда её избивал отец.       — Тео, ты всё ещё думаешь, что пугаешь меня.       Она была слишком близко. Я чувствовал тепло её кожи, лёгкий запах чего-то кислого, несоответствующего месту и моменту. Это сбивало.       — Ты не понимаешь, кто я.       — Нет. Это ты не понимаешь, кто я.       Я отступил первым. Это должно было насторожить. Но я интерпретировал иначе — как временный сбой. Очередной. Мне нужно принять решение, или я вынуждаю её исчезнуть и продолжаю бороться с дрянью внутри, или же я позволяю своим демонам сожрать её.       Почему я легко вонзал нож в тела своих жертв, но не могу отказаться от слащавой девочки? Лавгуд сводила меня с ума.       На следующей сессии я был честен настолько, насколько позволяла стратегия.       — Я думаю о человеке, — сказал я мисс Эдмунд. — Чаще, чем считаю рациональным.       Она оживилась слишком заметно.       — Это важный шаг, мистер Нотт.       — Не обольщайтесь.       — Вы испытываете привязанность?       — Я испытываю раздражение. И интерес.       — Это может быть началом…       — Это может быть началом ошибки. И я хотел бы её избежать.       — Мы можем работать с этим. С Луной Лавгуд.       Имя прозвучало как спусковой крючок. Психопат оскалился в своей клетке, сжимая прутья.       — Нет. Мы будем работать без неё.       Она долго смотрела на меня.       — Вы боитесь потерять контроль?       — Я боюсь иллюзий.       После этой сессии Луна не пришла к озеру. Я ждал. Против своей воли. Отмечая время, шаги, звуки. Когда она появилась, было уже темно. Чёрт, я снова сорвался.       — Ты опоздала.       — Нет. Ты просто привык, что я прихожу, когда тебе удобно.       — Я говорил с колдомедиком.       — Я знаю.       — Откуда?       — Ты стал аккуратнее. Это всегда значит, что ты врёшь кому-то новому.       — Ты не имеешь права…       — Имею. Потому что ты всё равно придёшь ко мне, когда они перестанут понимать.       Я хотел сказать, что она ошибается. Хотел — и не смог. Желание овладеть ей снова затуманило мой разум.       — Ты опасна, — сказал я вместо этого.       Луна улыбнулась медленно, продолжая рассматривать меня. Она приоткрыла шею, как бы приглашая поддаться.       — Да. Но ты выбрал не бояться.       Я снова сорвался. Рано или поздно она изменит своё мнение, не захочет быть рядом с тем, кто пытается обуздать свою тьму, но постоянно проигрывает.       Сидя в большом зале я прокручивал все наши встречи, пытаясь игнорировать весёлое щебетание Астории. Её голос был настолько писклявым, что я едва смог выдавить из себя подобие улыбки. Она, вероятно, была лучшим решением, учитывая обстоятельства. Её игра в милую девушку идеально соответствовала моей стратегии вежливого представителя статусной семьи. Разумеется, это совсем не отменяло того факта, что я с завидным постоянством хотел воткнуть в её горло столовый нож. До чего же противный голос...       После неудачного спасения не того наследника великого рода, она и её маменька всё же попытались наладить связь. Весьма опрометчивое решение, поскольку миссис Нотт прямым текстом высказалась на сей счёт.       Из-за страха быть разоблачённой, конечно же. Она и миссис Гринграсс многие годы недолюбливали друг друга, ведь её супруг много лет выбрал вовсе не мою мать, и она была вынуждена выйти замуж за менее красивого и совсем не обаятельного Нотта. Салазар помоги, их давние обиды казались такими детскими и глупыми.       Миссис Нотт показала своё гостеприимство во всей красе, сообщив, что невеста для её единственного сына должна быть не просто чистокровной, а ещё и из рода, известного своими открытиями или достижениями. У Гринграссов же кроме денег и статуса не было ровным счётом ничего. Я едва заметно улыбнулся, увидев пунцовое лицо матери Астории.       Разумеется, она не прекратила свои мерзкие попытки завладеть моим сердцем. Когда Астория потеряла всякую надежду, и её чары не подействовали, она недовольно сообщила Паркинсон, что я однозначно гей. Салазар помоги, похоже, что у мерзкой Скитер подрастает замена.              Что же, совсем неплохо. Уж лучше гей, чем бойфренд Астории Гринграсс. Слишком похожая на мою мать в своих амбициях добиться хорошего положения. Я не мог её винить в этом, но и переставать чувствовать отвращение тоже не собирался.       И как эта хитрая змея могла оказаться младшей сестрой забитой и убитой собственной депрессии Дафной.       — Тебе бы вес набрать, Гринграсс, а то скоро будешь притягательной лишь для дементоров!       Проклятая Паркинсон и её идиотские шутки. Она раздражала больше всех. Давно бросила попытки обольстить Малфоя и перевела свой дьявольский взор на Забини. Двадцать первый век на дворе, а женщины всё ещё пытаются подавить свой потенциал, чтобы погладить эго мужчин из высшего света.       Если бы они инвестировали свою огромную энергию и контроль в правильное русло, то давно бы уже свергли жестокий патриархат. Но нет же, большинство из них всё ещё широко улыбаются какому-то там Малфою, лишь бы получить статусное место его супруги.              Неудивительно, что он запал на Грейнджер, которая не смотрела на него с обожанием и не плясала под его дудку. Неудивительно, что Уизли запал на Дафну, которая жаждала любви и боялась даже дышать, трепеща перед своим защитником. Ему, наверное, было тяжело выбить что-то ценное и красивое только для себя в такой большой семье.       Неудивительно, что я одержим Луной, которая пробила брешь в моих доспехах и явно знает больше других. Она не пытается хлопать ресницами, чтобы получить мою фамилию. Она бьёт на поражение, чтобы завладеть моим психопатом.       — Блейзи-дейзи, так ты точишь свой член на изящную куклу, сидящую в паре футов от голодной смерти. Хочешь почувствовать себя наконец-то большим мальчиком?             Паркинсон снова бросила свой яд в виде нескольких грубых замечаний. Пэнси окончательно переступила черту. Если Уизли узнает об этом, то снимет с неё скальп. Давно пора.       Какая жалость. Паркинсон вроде как нравилась Забини. Из них могла бы получиться отличная пара: ядовитая змея и разносчик сплетен с виски вдобавок.       Дафна выглядела подавленной. На гране своих возможностей, как физических, так и психических. Уизли защищал Луну, когда я не мог. И моя задача не дать умереть от голода предмету его одержимости. Негласное соглашение, чёрт его раздери.       — Дафни, тебе и вправду надо что-то съесть, — мой низкий голос вывел её из спирали хаотичных мыслей. — Твоя сестра сходит с ума от волнения.             Лучшее объяснение, почему я о ней беспокоюсь. Дорогая Дафна, ещё один такой же псих как и я сожжёт целый Хогвартс, если ты не начнёшь запихивать в себя хоть какую-то еду.       — Хотя бы немного, Даф, — я повторил свою просьбу.       Психопат внутри требовал, чтобы я привязал её к стулу и силой накормил до состояния тошноты. Я лишь продолжал фальшиво обеспокоенно смотреть на неё.       — Тео, ты мог бы со мной поговорить? — её голос дрожал. — Мне кажется, нам нужно обсудить…       — Говори громче, красотка, мы все хотим послушать, — Пэнси всё никак не могла заткнуться. — Или у тебя от нас секреты?       — Что обсудить? — я смотрел на неё, не моргая.              Я отпрянул. Салазар помоги, только не ты. Мне сейчас не до разборок с твоим ухажёром. Уизли уже погряз во тьме по самое горло и тащит тебя прямо в ад, а у меня ещё есть шанс спасти Лавгуд. И чёртова Дафна сейчас ставит его под угрозу.       Психопат требовал, и мне стоило огромных усилий сохранить прежнее выражение лица. Глупая Гринграсс, решившая, что это я трахаю её в раздевалке. Салазар помоги мне.       — Не здесь, просто я думала, что мы… — она начала заикаться, не ожидая, что я решу пресечь все её надежду здесь и сейчас. — Ну… о нас, о том, что между нами…       — Дафна, ты что-то путаешь, — я приблизился прямо к её уху и зашептал. Ты перепутала психопатов, детка. — О каких нас? О чём ты говоришь?       — Я… Я…       Паркинсон вновь что-то прогоготала и довела Гринграсс до слёз, подписав тем самым свой собственный смертный приговор. Теперь её ничто не спасёт от гнева Уизли.       Я могу его понять. Когда Чжоу Чанг тихо посмеялась над разными носками Луны, я накапал немного Отравляющего зелья в чай. Её начало рвать прямо за завтраком, а после она пролежала в больнице несколько недель. Как ни странно, спасла её мисс Лавгуд, исправляя отвратительные действия Теодора-психопата.       А он так хотел посмотреть, как мисс Чанг умрёт также некрасиво, как наш отец.       Я встряхнул головой и отправился к внешнему коридору. Я знал, что там будет Луна. Я должен… Прямо сейчас. Иначе я не смогу удержаться. Особенно, когда увижу мёртвую Пэнси.       Луна сидела на подоконнике без стекла, свесив ноги в пустоту, словно высота была лишь условностью.       — Ты часто думаешь о том дне? — спросила она.       — О каком?       — Когда ты понял, что можешь.       Я не стал притворяться.       — Да.       — Ты почувствовал облегчение?       — Я почувствовал ясность.       Она кивнула.       — Я тоже.       Я посмотрел на неё резко.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь.       — Это ты не понимаешь, что я говорю об одном и том же.       Воздух между нами стал плотнее.       — Ты думаешь, что твоя тьма — уникальна, — продолжила она. — Что она делает тебя особенным.       — Я знаю.       — А я знаю, что ты ошибаешься.       Я шагнул к ней. Быстро. Её пальцы легли мне на грудь прежде, чем я успел осознать движение. Она не толкала. Не давила. Она фиксировала. Она удерживала меня рядом с собой, заставляя черноту расползаться ещё больше. Я должен сделать выбор. Должен отпустить её.       — Ты чувствуешь это?       Я чувствовал.       Сердце билось неровно. Слишком громко.       — Это не страх. Это зависимость.       Моя рука сомкнулась на её запястье. Рефлекс. Контроль.       — Ты переходишь черту, малышка.       — Нет. Я показываю, что она была стёрта задолго до меня.       Я сжал сильнее. Достаточно, чтобы причинить боль.       Она не вздрогнула.       — Ты можешь сломать мне руку. Но ты этого не сделаешь.       — Почему?       — Потому что тогда ты докажешь то, что я знаю.       — И что же?       Она наклонилась ближе, чтобы я почувствовал её дыхание.       — Что ты не хищник, Тео. Ты — мой отклик.       Я отпустил её так резко, будто обжёгся. Когда она ушла, я понял: произошло нечто необратимое. Не она вторглась в мою систему.       Я впустил.