Подарок для Агнес

14 февраля 2026 года. Суббота. День святого Валентина выпал на выходной, и Невермор гудел от редкого для этого места романтического безумия: красные сердечки на дверях, чёрные розы в вазах (спасибо Венсдей), парочки в коридорах, которые пытались целоваться без свидетелей. Комната в Офелия-Холл была привычно расколота надвое. На стороне Энид бушевал сахарный апокалипсис. Розовые, красные и белые гирлянды из сердечек свисали с потолка, как артериальные вены. На её кровати лежал плюшевый оборотень размером с крупную собаку, сжимающий в лапах атласную подушку с надписью "Be My Valen-Grrr-tine". Воздух был густым и сладким от запаха дешёвого шоколада и цветочного спрея. Сторона Уэнсдей была безмолвной, холодной пустотой. Черно-белая симметрия её половины казалась не просто отсутствием цвета, а агрессивным поглощением света. Вещь, отдыхающий на её столе, был единственным, кто проявил праздничный дух и отдавал дань этому дню: он надел крошечный черный цилиндр, что делало его похожим на молчаливого викторианского гробовщика. Энид, нервно теребя край своего ярко-розового свитера, подошла к демаркационной линии. Нервно переступая с ноги на ногу, она всё же решилась пересечь её. В руках она держала элегантную черную коробку в форме сердца, перевязанную серебряной лентой. — Ладно, слушай, — выпалила она, не давая Уэнсдей вставить своё обычное едкое замечание. — Я знаю, что ты ненавидишь этот день. Cчитаешь его бессмысленным коммерческим ритуалом для простаков с дефицитом серотонина, но... я подумала, что... Уэнсдей, не отрываясь от своей пишущей машинки, закончила за неё ледяным тоном: — ...ты всё равно поддалась стадному инстинкту и приготовила подношение божеству массовой истерии. Впечатляюще иррационально. Продолжай. Энид сглотнула. — Я постаралась и нашла кое-что, что ты, возможно... не сочтёшь отвратительным. Просто открой. Уэнсдей оторвалась от своей пишущей машинки, её пальцы замерли над клавишами. Она смерила Энид взглядом, который, казалось, мог заморозить кровь в жилах, но в его глубине мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Твоя смелость граничит с безрассудством. За это тебя можно уважать. Показывай. Энид протянула коробку. Уэнсдей смерила коробку взглядом, словно оценивая, какие штаммы коронавируса могли бы в ней поместиться. Уэнсдей вскрыла её с точностью эксперта-криминалиста. Внутри, на черном бархате, лежали не конфеты. Там покоился набор из трёх идеально отполированных, сверкающих хирургических скальпелей. Наступила тишина, нарушаемая лишь гудением ламп. Энид затаила дыхание. — Сталь качественная, — наконец произнесла Уэнсдей, поднимая один из скальпелей, — Приемлемо. Для Энид это прозвучало как самое романтичное признание в истории. Это была высшая похвала, на которую она могла рассчитывать. Её лицо расплылось в довольной улыбке. Она уже собиралась что-то ответить, когда в их дверь настойчиво, но как-то робко постучали. Три быстрых, нервных удара. Энид открыла. На пороге стояла Агнес. Рыжие косы, форма академии — она была почти зеркальным, хотя и чуть более робким, отражением Уэнсдей. Её глаза горели, но не безумным, а скорее сосредоточенным, благоговейным огнём. — Уэнсдей, — выдохнула она, игнорируя Энид. — Я пришла... с даром. В честь дня, когда святой Валентин был обезглавлен. Уэнсдей медленно встала, её взгляд стал холодным и анализирующим. — Ты прервала меня. Надеюсь, причина веская. — О, она более чем веская, — прошептала Агнес, её губы растянулись в жуткой, подражающей улыбке. — Продолжай, — её голос был тихим, властным приказом. Агнес вошла, остановилась возле Уэнсдей и аккуратно поставила плоскую деревянную шкатулку, сделанную из тёмного, почти чёрного дерева, с выгравированной на крышке изящной анатомической иллюстрацией человеческого сердца, на стол рядом с печатной машинкой объекта своего обожания. Внутри, на подкладке из тёмно-бордового бархата, лежала старинная, пожелтевшая от времени книга в кожаном переплете. Тиснение на обложке почти стёрлось, но можно было разобрать одно слово на латыни: "Malleus..." — "Malleus Maleficarum", — закончила Уэнсдей, её голос прозвучал почти с придыханием. Она провела пальцами по обложке. — Первое издание. Франкфурт, 1580 год. — Я нашла его в архиве старой библиотеки в Джерико, — тихо пояснила Агнес. — Его должны были сжечь, но, как видишь, огонь его не тронул. Мне показалось... она тебе понравится. Энид, заглядывая им через плечо, понятия не имела, что это за книга, но ощущала исходящую от неё ауру чего-то по-настоящему древнего и зловещего. Уэнсдей подняла взгляд от книги на Агнес. Она смотрела на неё долго, изучающе, словно коллекционер, оценивающий редчайший экземпляр. — Другие приносят мне мёртвых животных и дешёвые пародии на готику, — произнесла Уэнсдей, её голос был ровным, но в нём слышались нотки... одобрения. — Они пытаются подражать, но видят лишь поверхность. Ты же... ты понимаешь суть. Она сделала шаг к Агнес, сокращая дистанцию. Рыжая девушка замерла, не смея дышать. Уэнсдей протянула руку и, вместо того чтобы оттолкнуть, поправила чуть съехавший воротничок на её платье. Движение было властным, почти собственническим. — Ты способна на большее, чем простое подражание, — сказала Уэнсдей, глядя прямо в глаза Агнес. — Но у тебя нет дисциплины. Твоя преданность похвальна, но без правильного руководства она бесполезна. Она убрала руку. — Приходи ко мне сегодня в полночь. В крипту Крэкстоуна. Мы начнём твоё настоящее обучение. И не опаздывай. Агнес, чьё лицо залилось румянцем от смеси страха и восторга, смогла лишь кивнуть. Она попятилась к двери и, бросив на Уэнсдей последний полный обожания взгляд, скрылась в коридоре. Уэнсдей вернулась к столу. Она посмотрела на "Молот ведьм", затем на скальпели от Энид. — Конкуренция, — сказала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Энид. — Это стимулирует. Энид не знала, что и думать. С одной стороны, она была рада, что её подарок приняли. С другой — она только что стала свидетелем рождения чего-то странного и пугающего. Но одно она знала точно: этот День Святого Валентина Уэнсдей точно не сочтёт скучным.