Я не могу иначе

      Разбита, раздавлена, погребена под своим горем. Под тяжестью утраты, превратившей ее в крошечное, нагое тело состоящее из боли, она не верила, что как-то, каким-то немыслимым стечением обстоятельств она дожила до своих лет не зная о своей природе. О своей истинной природе. Вся прежняя жизнь казалась блеклым ее подобием, словно смотришь на рябь от света фонаря в отражении легко плескающейся Сены. Она жила лишь эти сутки. Вот она, ее жизнь, вспыхнула перед ней как ярчайшая из всех звезд, как луч маяка в густом тумане и сразу же покинула ее. Зачем? За что?       Мина Мюррей казалась ей проклятием. Она украла воспоминания, воспоминания о том одном, что имело смысл дышать. Она была фальшивкой, Мина Мюррей была противна Мине Мюррей и в том была безумная ирония.       Лежа в их постели, теперь такой ледяной и пустой, чувствуя, как слезы заливаются в уши и делают волосы на висках мокрыми и пропитанными солью слез, она повторяла: “Мое имя Элизабета, жена Дракулы, князя Валахии, Мое имя Элизабета, жена Дракулы, князя Валахии” порой часами напролет. Словно боялась забыть, словно боялась снова стать Миной, той самой, что едва не вышла замуж за Джонатана Харкера, славного юриста из видной семьи. Одна лишь мысль о том, что кто-то касался ее руки, кроме ее князя вызывала в ней ярость. “Никто, никто не смеет”.       Она потеряла счет времени, она не знала сколько уже провела в их спальне на самом верху башни. Дни, недели, а может пролетели уже декады? Все ощущалось как столетие, каждая минута без него была убийственна. Она осознавала, что в спальне, должно быть, жутко холодно, ведь крыша и часть стены были разрушены залпами пушек. Она знала, понимала, что здесь холодно, но холода не чувствовала. Она лежала под толщей шелковых покрывал и пуховых одеял, под которыми они так любили спать вместе, а иногда лежала прямо на полу смотря на кружащиеся снежинки сквозь пробитую крышу, чувствуя как они чуть покалывают лицо прикасаясь к нему и тут же тая. Покой и груз ее утраты, со свойственной ему пунктуальностью, нарушал лишь ее не сбывшийся жених.       Джонатан Харкер верно и исправно, точно пёс, поскрипывал ботинками под дверью, запертой суровой щеколдой изнутри, прямо говорящей всем кто приближался — оставьте меня. Первое время он делал это молча, чуть позже стал молить ее поесть хоть что-нибудь, хоть что-то, что уместится, чтобы протолкнуть под дверь, хоть ломоть хлеба. Еще позднее он стал впадать в тщетные ярость и исступление, осознавая, что если не от холода, то от голода она непременно скоро умрет. Элизабете было все равно, мыслями и душой она была не в этом времени. Постепенно, воспоминаний стало больше, они возвращались к ней, яркие, живые, почти осязаемые. Воспоминания о них, об их днях, об их жизни, о том сколько силы, сколько любви и страсти между ними было. Они обожали друг друга, жадно, бесконечно.       Несравнимо с комнатой, ее вещами, платьями и сундуками, воспоминания пробуждала музыка. Ее музыкальная шкатулка. Музыка зовущая ее князя. Будто он вот-вот войдет и обовьет ее теплом своих рук, расскажет ей нежным шепотом, как думал о ней весь день, едва смеясь расскажет, как умирал от скуки, решая земельные и военные дела.       Глядя на полную луну в зияющей дырой крыше, она представляла, как он смотрит на нее, оттуда, свысока. Она просила его прощения за то, что делала с собой. “Прости меня, любовь моя, мой муж, я не могу, я не желаю быть здесь” и ломая руки она вновь впадала в тихий, горький плач.       Время шло и одним утром, едва поднявшись с постели, она очутилась на полу. Силы покидали ее. Губы стали сухими и потрескавшимися, на миг она ощутила, что изнемогает от жажды и голода, а мелкая дрожь, бьющая ее, постепенно превратилась в агонию. Ее посетила улыбка, смутная, пожалуй даже смиренная. Она понимала, что хоть она и не ощущает этого, она все еще из плоти и крови, и ее тело отказывает. Утром какого-то из бесконечных дней, ее заставил проснуться грохот, жуткий, оглушающий грохот. Четверка плотно сбитых людей выломала непреклонную доныне дверь и перед глазами замелькал Джонатан Харкер и ее родители. Они казались ей то невыносимо быстрыми и буйными, то слишком долго задерживающимися подле нее. Она слышала обрывки фраз “носилки”, “истощение”, “обморожение”, но ее вовсе не посещала мысль, что они говорят о ней, ее тело было совсем безвольно и не давало ей встать. Она хотела вскочить, кричать, шипеть на них. Прогнать их всех. Как они смеют? Зачем они нарушили ее скорбь? Она ощутила теплую руку матери, по-видимому, влажную от слез на своем лбу. Ей смочили губы водой и она с наслаждением облизала их, вдруг вспомнив, как восхитительно вкусна вода. О ужас, ужас, они выносят ее из спальни, из их обители. Она силилась сказать “оставьте меня”, но даже язык ее ослаб и она не могла вымолвить ни слова. Она погрузилась в забвение.       После потянулась череда вязких дней в каком-то роскошном пансионе, разумеется, от и до оплаченным Джонатаном и его родителями. С кучей процедур и упражнений, которые она выполняла как послушный болванчик. Она молчала, не вымолвила ни слова, с тех пор как покинула башню, но родители и врачи терпеливо ждали и шептались, что она «обязательно оправится». Элизабета знала, что ей нужно лишь усыпить их бдительность и она сможет покинуть это злачное заведение и устремиться назад, в свой настоящий дом, в их пустующую крепость, потерявшую своего хозяина.       Дата ну уголке бумаг, что держал в руках доктор, подсказала ей — прошло уже два месяца, или вернее сказать, лишь два месяца. Два месяца, в которых уместилось боли и одиночества, которых хватило бы на тысячу душ, на тысячу лет вперед.       “Скоро, совсем скоро” прошептала Элизабета, глядя на страницу с изображением ее князя, вырванную из книги. “Уже совсем скоро, любовь моя”. На следующий день ее наконец впервые выпустили на прогулку в саду при лечебнице и она с облегчение поняла, что все еще находится в Румынии, а значит это сильно упрощало ее план.       Начало смеркаться, наступила пора покидать это место, пора была устремиться навстречу своему единственному желанию. Она была поражена, что не выполнила его до сих пор.       Не без труда она добралась обратно в их замок. Всю дорогу она чувствовала себя уверенно и даже ощущала легкое нетерпение. И вот, войдя в остывший как умирающее существо замок, княгиня Элизабета стала подниматься наверх, скользя по стенам взглядом исполненным нежности. Прикасаясь и поглаживая каждую перилу точно родное дитя, окидывая взглядом каждый выступ и лепнину, шаг за шагом она поднялась в их башню. Она прикоснулась к их постели, к холоду шелка, к своей короне и с трепетом взяла что-то в свои руки. Она неспешно взошла на окно и подняв глаза к небу произнесла: “Прости меня, любовь моя. Я не могу иначе”. Княгиня Элизабета шагнула навстречу желанной смерти без тени сомнения.       Местные жители найдут ее, омытое ледяной водой реки тело, у подножия башни, несколько дней спустя. Рядом с ней они увидят музыкальную шкатулку, которую ступая свой последний шаг в этом мире, она крепко сжимала в руках.