Метель

Здравству мой дорогой читать. Прежде чем вы приступите к чтению, хочу сделать небольшое пояснения: так как действия происходят в холодном регионе, то представляйте Е Лань в той же одежде что и в оригинале, но с утепленными элементами. Например ее облегающие легенсы, пусть превратятся в утепленные ритузы, вместо безрукавной туники, на ней водолазка, на руках перчатки, на ногах теплые ботиночки. Надеюсь мы договорились. Приятного чтения. ________________________________________ Утопая по самые колени в уже разворошённых сугробах, девушка, несмотря на непривычный для неё холод, с лёгкостью преодолевает снежные заносы. Она замахивается — и кинжал свистит в морозном воздухе, нацеленный в мужчину, который, вопреки серьёзности их схватки, улыбается своей до тошноты фальшиво‑милой улыбкой. Е Лань ненавидит это лицо. Каждый изгиб губ, каждый блеск в глазах — всё вызывает в ней жгучую ярость. Она целится лезвием прямо в него, мечтая навсегда стереть эту дьявольскую улыбку с лица всего Тейвата. Делая пару лёгких, но быстрых шагов назад и в стороны, банкир с лёгкостью уворачивается от яростных атак до скрипа зубов очаровательно‑противной особы. От каждого её промаха он тихо посмеивается — словно смакует миг её неудачи, словно наслаждается этой опасной игрой. И тем самым намеренно, методично подстёгивает её гнев. — Ах, моя дорогая Е Лань! Постоянно со своими коварными планами на уме! Но должен сказать, мне очень приятно видеть вас здесь, в Снежной, на холоде, вдали от вашего тёплого и уютного Ли Юэ. Панталоне искренне заинтригован этой встречей. Обычно их пути пересекались лишь в тёплой стране камня, куда он отправлялся по делам, — или же он лишь получал от подчинённых отчёты о неком шпионе, что в очередной раз испортил ход операции. Сейчас же всё иначе: она здесь, перед ним, в ледяных просторах, где каждый шаг даётся с усилием. Ему весело. Более чем весело. Он с едва скрываемым умилением наблюдает, как Е Лань, хоть и умело, но всё же слегка запинаясь, преодолевает сугробы. Она словно маленький зверёк, впервые увидевший снег, — порывистый, дерзкий, но пока не научившийся справляться с этой белой стихией. Эта картина вызывает в нём странное, почти нежное восхищение: её ярость, её упорство, её неукротимая энергия на фоне безмолвной, холодной пустыни. — Кажется, даже ледяные леса не могут погасить ваш пламенный дух! — с издёвкой произносит он, не скрывая улыбки, и вновь отходит от ее удара — спиной вбок и в сторону, легко, словно вальсируя. Но вдруг он резко меняет тактику. В мгновение дистанция сокращается: он хватает её за руку с кинжалом, грубо заламывает вниз, лишая преимущества. Его хватка твёрдая, не допускающая возражений, но в глазах — всё тот же игривый блеск. — Но давайте не будем сегодня ссориться, ладно? — его голос звучит почти ласково, но в нём сквозит непреклонность. — Давайте лучше поговорим. Е Лань шипит от лёгкой боли, но мгновенно берёт себя в руки — изгибается, выскальзывает из хватки противника, одновременно резко дёргая корпусом. Колено врезается в живот Панталоне: тот невольно отшатывается, на миг теряя равновесие. К счастью для банкира, плотная шуба смягчила удар — боль осталась приглушённой, почти неощутимой. К несчастью для Орхидеи, в момент рывка её пальцы разжимаются: кинжал срывается с ладони и тут же исчезает в рыхлом сугробе. Искать его сейчас — бессмысленно. Жаль. Оружие было совсем новым, специально подобранным для этой миссии. Одетая в украденную белую шубку, она отпрыгивает от Панталоне — плавно, словно песец. Разворачивается, замирает в полуобороте. В позе — вызов, в глазах — ледяной сарказм. — Ха, и о чём же вы предлагаете поговорить, господин Делец? — произносит она с напускной важностью, будто аристократ. — Что привело вас сюда? — голос Панталоне звучит ровно, без нажима, но в нём сквозит неподдельный интерес. Он стоит неподвижно — ни лишнего движения, ни суетливого жеста. Лишь голова чуть наклонена набок, словно у любопытного хищника, изучающего необычную добычу. Руки, вероятно, сложились домиком под застёгнутой шубой — этакая поза созерцателя, которому всё происходящее доставляет искреннее удовольствие. — Неужели вы так сильно захотели бросить мне новый вызов? — в уголках его губ прячется улыбка, а полуприкрытые глаза блестят озорством и предвкушением. Он не торопит, не давит — просто ждёт, наслаждаясь моментом. В этой тишине, нарушаемой лишь посвистом ветра и хрустом снега под ногами Е Лань, каждый миг растягивается, словно натянутая струна. Панталоне знает: она не пришла просто так. За этой встречей — план, расчёт, цель. И ему не терпится узнать, какой именно. Но он не покажет нетерпения. Он будет играть по своим правилам: спокойно, методично, с тем особым изяществом, которое делает его опасным противником. — Или… — продолжает он, чуть понижая голос, — у вас появились вопросы, на которые могу ответить только я? О, это было бы поистине лестно. — Думаю, это не ваше дело, господин Делец, — она ухмыляется, и в этой ухмылке — ни капли смущения, лишь холодная, отточенная дерзость. — И не льстите себе. Я приехала не за вами. Я вообще не планировала встречаться с вами. Её взгляд скользит по его фигуре — бесстрастно, почти равнодушно, — а затем устремляется вдаль, сквозь заснеженные ветви. Там, где на припорошённой дороге, застыл возок: без лошадей, без движения, лишь тёмные силуэты в униформе Фатуи разбросаны вокруг, что до недавнего времени исправно несли службу Снежной, а в частности Панталоне. Их темные униформы хорошо выделяются на белизне снега, но пятна крови — алые, свежие — безжалостно нарушают эту монохромную картину. Панталоне замирает на долю секунды — едва уловимая трещина в его безупречной маске невозмутимости. Глаза чуть расширяются, брови приподнимаются в наигранном удивлении, но губы по‑прежнему изгибаются в той же довольной, почти ленивой улыбке. — О, правда? Тогда кого же вы ожидали встретить? — произносит он медленно, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Его взгляд сужается, пронизывая её насквозь. В этом взгляде — не просто любопытство, а острый, хищный интерес человека, который привык распутывать чужие тайны по ниточкам. Неужели измена? — эта мысль вспыхивает в его сознании, разжигая азарт. — Для вас это не имеет значения, — отрезает Е Лань, и в голосе её больше нет игры. Только холодная, выверенная решимость. Усталость от пустых слов наконец берёт своё. Она резко вскидывает руку — и в ладони вспыхивает сияние: появляется лук, сотканный из чистой энергии. В тот же миг над тетивой зарождаются водяные стрелы, мерцающие в морозном воздухе, — творение её Глаза Бога. Она натягивает тетиву до предела, прицеливаясь в Панталоне. Взгляд — стальной, без колебаний. Вообще, она не хотела использовать свои гидро‑способности в Снежной: велика вероятность намочить не только врагов, но и себя. В Ли Юэ жаркий климат — намокнуть во время битвы в родном регионе даже к лучшему: и освежает, и грязь с кровью смоет. Но в Снежной намокание приведёт лишь к нежелательному замерзанию — и, не дай Архонт Снежной, к смертельному обморожению. Наблюдая, как Е Лань готовится выстрелить, Панталоне быстро, но в то же время слишком плавно — словно не идёт, а парит — прячется за дерево. Несмотря на теперь явное преимущество Е Лань, он довольно ухмыляется. — О, напротив, это имеет очень важное значение для меня. Вы проделали весь этот путь, чтобы… обокрасть кого‑то?… Кто это должен был быть? — его голос звучит чуть насмешливо, но в нём сквозит неподдельный интерес. — Не надо ревновать, милый, — бросает Е Лань, и в её голосе — ледяная нежность, отравленная явной издёвкой. А вот и начинаются их лёгкие, пропитанные в основном злобой друг к другу, заигрывания — опасные, двусмысленные, сводящие обоих с ума. Каждая реплика, каждый взгляд заставляют их души трепетать от одной лишь мысли о том, как доставить другому максимальный дискомфорт. Девушка улыбается — холодно, расчётливо. Не сокращая дистанции, она плавно обходит дерево по кругу. Взгляд прикован к прорехе между стволом и снежной завесой — она ждёт момента, когда Панталоне покажется в поле зрения. Рука твёрдо держит лук, тетива натянута, водяная стрела замерла в ожидании приказа. Панталоне тихо смеётся — непринуждённо, почти весело. В его глазах пляшут озорные искорки, он наслаждается этой игрой. — Это невозможно, золотце! — отзывается он, слегка повышая голос, чтобы она точно расслышала. Он не показывается полностью — лишь перемещает вес, меняя позицию за деревом, заставляя её гадать, где он окажется в следующий миг. Его тень мелькает на снегу, дразня, провоцируя на выстрел. Затем, он быстро выходит из‑за дерева — и раздаётся выстрел, эхом раскатывающийся по безлюдному лесу. В ту же секунду Е Лань пускает стрелу — не успев толком прицелиться, на чистом рефлексе. На миг замирает , оглядывает себя, проверяя: нет ли болевого шока? Может, её всё‑таки ранили? Нет, всё чисто. Взгляд скользит по снегу к дереву, в надежде обнаружить, что несмотря на оплошность она попала, но большое мокрое пятно на коре, без капли алого, говорит об обратном. Тихо, чуть рыча от досады, девушка делает шаг вперёд. Она знает, где Панталоне: он скрылся за другим деревом. Его следы на снегу — чёткие отпечатки подошв и едва заметная борозда от подола шубы — выдают направление. Она подошла осторожно ближе, вновь натянув тетиву лука, и стала по кругу обходить дерево. Движения — плавные, выверенные. Каждый шаг — без лишнего шума, каждый взгляд — цепкий, сканирующий пространство у сосны где прятался банкир. Как только Е Лань заметила край плаща Панталоне, она сосредоточилась еще больше, прицеливаясь, готовая вот вот выстрелить… и в тот же миг запнулась обо что‑то твёрдое под снегом, какая-то ветка, или корень. Короткое, беспомощное движение — нога скользит, корпус теряет равновесие. Она пытается удержаться, переносит вес, но снег предательски рыхлый, а инерция уже тянет вниз. — Чёрт… — вырывается у неё сквозь стиснутые зубы. Словно почувствовав заминку, Делец выскочил из‑за дерева — и вновь пронзительный звук выстрела разорвал тишину, раскатившись по безлюдному лесу эхом. Затем ещё один, и ещё. Грохот сливался в прерывистую канонаду, а среди этого хаоса — едва уловимое хихиканье Панталоне, лёгкое, игривое. Е Лань инстинктивно пригибается, снег взлетает брызгами вокруг неё. Она рывком отскакивает в сторону, пытаясь сориентироваться куда ей бежать, чтобы ее не подстрелили. Кроме деревьев здесь укрытый и нет, вскочив на ноги и, уворачиваясь от выстрелов, Орхидея незамедлительно скрылась за ель. Прислонившись спиной к стволу, она замерла, пытаясь восстановить дыхание и бешенное сердцебиение. Воздух рвался из груди тяжёлыми, рваными вдохами; лёгкие жгло ледяным воздухом, а пар из приоткрытых губ вился в морозном свете причудливыми спиралями. Она сглотнула, пытаясь утолить внезапно нахлынувшую жажду, и глубоко втянула носом воздух. Ещё раз. И ещё. Постепенно сердцебиение стало ровнее, дыхание — размереннее. Руки в перчатках крепко сжали лук. Уверенно оттолкнувшись от дерева, девушка осторожно, но стремительно выглянула из‑за ствола. Изумрудные глаза метнулись из стороны в сторону, лихорадочно выискивая Панталоне. Нет. Спрятался. Она прикусила губу, оценивая обстановку. Вокруг — лишь изрытый следами снег, переплетение теней от ветвей и звенящая тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием. Каждый нерв был натянут до предела: она знала — он где‑то рядом, наблюдает, ждёт её следующего шага. Ветер шелестел хвоей, скрывая любые посторонние звуки. Е Лань медленно скользнула вдоль ствола, прижимаясь к коре. Пальцы на тетиве дрогнули — не от холода, а от азарта, от этого острого, пьянящего чувства погони. И в этот миг среди заснеженных ветвей мелькнул металлический блеск. Она резко вскинула лук, прицеливаясь… Но снова — пусто. Только ветер, только снег, только тишина, насмехающаяся над её поспешностью. — И всё же… если это был не я, то кого или что вы надеялись здесь найти, м? — сладкий голос Панталоне звонко разнёсся по лесу, эхом прерывая тишину. Как и у Е Лань, дыхание Панталоне было прерывистым — сбивчивым, задыхающимся от этой резвой игры в смертельные прятки‑догонялки. Он не показывался. Лишь голос — лёгкий, почти ласковый — продолжал плыть между деревьями, дразня, провоцируя её на ответ. Но на важный вопрос банкир, что вновь притаился за сосной, услышал не бархатный голос Е Лань, а глухую тишину. Затем — едва уловимый хруст снега: такие тихие, мягкие приближающиеся шаги, словно то не человек движется, а какая‑нибудь крохотная зверушка, крадущаяся среди деревьев. Но он знал — это она. Чувствовал её присутствие так же отчётливо, как биение собственного сердца. И охотник готовился. С болью в груди, с неясной горечью, но готовился нанести решающий удар — выстрелить по этому прекрасному, опасному зверю. Рука чуть дрожала. Палец застыл на курке, напряжённый, как струна. Глаза метались из стороны в сторону, пытаясь уловить малейшее движение, предугадать, откуда появится добыча. Но она затихла. Слишком затихла. Подозрительно затихла. Звенящая тишина опустилась на лес, заглушая все звуки, кроме глухого стука его собственного сердца. Волнение окутало Панталоне плотнее, чем меховой воротник шубы. Где‑то на виске, кажется, выступила капелька пота — но у него не было времени проверить, не было права отвлечься ни на миг. Он ждал. Лёгкий звук, разрезающий воздух, донёсся до его ушей… Нити! Парень в ту же секунду отскочил от дерева вперёд, резко разворачиваясь на 180 градусов, дабы оценил, что произошло позади: ствол был обмотан голубыми струнами, тонкими и мерцающими, а из-за мороза на них еще и образовались мелкие шипики. — Хах… — банкир взволнованно сглотнул. Е Лань тем временем двигалась с холодной грацией — не спеша, но уверенно, обходя дерево. Её шаги были лёгкими, почти элегантными, будто она шла не по заснеженному лесу, а по подиуму. Взгляд, полный досады, скользнул по Панталоне. Она не поймала его — и это было прискорбно. Нити, подобно живым змеям, медленно сползали с дерева, возвращаясь к хозяйке. — Как же вы мне надоели, господин Делец, — произнесла она с раздражённо‑усталым вздохом, словно всё это время лишь терпела его присутствие. В её голосе не было угрозы — лишь холодная усталость человека, которому давно пора заняться более важными делами. И правда: ей ничего не стоило развернуться и уйти. Уйти на другой километр дороги, затеряться среди снежных просторов, дождаться там свою истинную цель. А Панталоне оставить здесь — одного, посреди пустынной снежной дороги, на пересечении густого леса и бескрайних белых равнин. Она уже достаточно насолила ему сегодня. Без слуг, без лошадей ему придётся несладко. Ближайшие города далеко, а мороз, вечный спутник этих земель, не станет щадить никого. Но она не уходила. Панталоне вышел из секундного ступора — рука стремительно рванулась вверх, палец вжался в курок. В тот же миг гидронити, словно живые щупальца, метнулись к нему — молниеносно, безжалостно, очерчивая в морозном воздухе голубоватые дуги. Бах! Выстрел разорвал тишину. Оба рванули в разные стороны, уклоняясь от взаимных атак: Е Лань, едва коснувшись земли, перекатилась за валун. Панталоне, пригнувшись, нырнул за толстую ель, ствол которой тут же украсили рваные борозды — следы рассекающих гидронитей. На мгновение — затишье. Только свист ветра и пар от сбивчивого дыхания. Он прижался к коре, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань. Пальцы всё ещё сжимают пистолет — один патрон остался. Надо перезарядиться. Е Лань сидит за камнем. Холод пробирает ноги даже сквозь утеплённые лосины. Она приподнимается, осторожно выглядывает — и ничего не видит. Панталоне словно растворился в воздухе. «Неужели мне снова придётся делать первый шаг в наших… отношениях?» — мысленно усмехается она, но в этой усмешке нет веселья. Только усталость и досада. «Поскорей бы разобраться со всем этим.» Проходит почти минута. Где же он? Е Лань встаёт. Плавно, почти невесомо скользит по снегу — не шагает, а будто плывёт, направляясь к укрытию дельца. Лук вновь в её руках, пальцы легко касаются тетивы, призывая силу. И вот — мелькнувшая тень, очертание плеча за елью. Она замирает на миг, затем делает резкий выпад вперёд чты наверняка обнаружить там банкира. В тот же момент слышится чёткий щелчок затвора — и Панталоне почти испуганно оборачивается к ней. Видно, что он не ожидал такого тихого, почти бесшумного подкрадывания. Его глаза расширяются, рука уже нервно взлетает вверх, но лучница стреляет первее. Панталоне ничего не остаётся, кроме как уворачиваться. Рывок выходит слишком резким, испуганным — и оттого неуклюжим. Он едва не валится в сугроб, но в последний момент удерживает равновесие, отталкивается и бросается вперёд, рассекая заснеженную поляну. За спиной — шелест, почти шёпот: гидронити мчатся следом, извиваясь, как живые змеи. Они тянутся к нему, целясь обхватить, скрутить, прижать к земле. Он чувствует их близость — не кожей, а нутром, как предчувствие неминуемой ловушки. Панталоне петляет между деревьями, ныряет за стволы, пытается сбить преследовательницу с толку. Но нити неумолимы: они огибают препятствия, скользят по снегу, настигают. Одна из них едва не обвивает его локоть — он резко отдёргивает руку, чувствует, как ледяной холодок касается рукава. Он оборачивается лишь на миг — и видит её. Е Лань движется по снегу с пугающей скоростью. Одна из водяных струн всё же настигает его — обвивает щиколотку. Панталоне спотыкается, падает на колено, но тут же рывком пытается подняться. Он дёргает ногой, силится разорвать голубую связь, однако тщетно: в тот же миг ещё одна струна обматывает вторую ногу, скручивает конечности вместе. Не удержавшись, Делец полностью падает в снег — лицом вниз, окунаясь в колючий холод. Морозный воздух вырывается из груди коротким, сдавленным выдохом. Он пытается перевернуться, высвободить хотя бы одну ногу, но нити держат крепко, словно кованые цепи. Кажется, проигрыш… Панталоне слышит, как девушка мурлыкающе смеётся над ним, а снег шуршит под её шагами — всё ближе, ближе. Он оборачивается через плечо, но перед глазами лишь размытые силуэты и цветные пятна: очки остались в снегу. Благо, они на цепочке. Так спокойно… В голове бьётся мысль: он ведь всё ещё может её пристрелить. Пистолет… Но пистолета нет. Паника ледяными пальцами сжимает грудь. Панталоне лихорадочно шарит рукой в снегу — туда, где должно быть упало его оружие после неудачного падения. Нет. Ничего. И вдруг — прикосновение к чему‑то твёрдому, холодному. Он поднимает руку: сквозь снежную крошку блестит лезвие кинжала. «А вот и возможность продлить это чудесное свидание… Не убив друг друга. Ещё чуть‑чуть». Резким движением, свободной рукой он возвращает очки обратно на переносицу. Морозное жжение металла обжигает кожу. Переворачивается на спину и разрезает клинком переливающиеся нити. Они лопаются с влажным хлопком, разлетаясь брызгами, словно шары, наполненные водой. Панталоне вскакивает на ноги — битва продолжается. — Ох, кажется, я нашёл что‑то, что принадлежало вам! — выкрикивает он с наигранным весельем и тяжелым дыханием, а затем несмотря на усталость стремительно бросается на Е Лань. Лезвие сверкает в его руке — движения чёткие, выверенные, почти элегантные, как на дуэли. Он атакует с неожиданной грацией, будто всю жизнь только и делал, что фехтовал в заснеженном лесу. Удары следуют один за другим — быстрые, точные, заставляющие растерянную от внезапного продолжения боя, Е Лань отступать, не успев вновь использовать свои способности. Орхидея прищуривается, оценивая его технику. Слишком хорошо. Слишком уверенно. — Неплохо для банкира, — бросает она, уворачиваясь от очередного стремительного выпада. Не тратя времени на передышку, Е Лань резко пригибается. Взмах рукой и струны послушные воле хозяйки, молниеносно скользят по заснеженной земле. Они мчатся к ногам Панталоне — не обвивают, а бьют резко, точно, стремясь сделать подножку. Делец успевает заметить опасность — в последний миг переступает через извивающиеся на снегу нити, едва не попавшись в захват. Но эти секунды стоят ему концентрации: вернув взгляд к противнице, он уже видит, как на него нацелена стрела. Свист прорезает морозный воздух. Панталоне действует на чистом инстинкте выжить: случайно взмахивает рукой, резко отшатывается в сторону. Лязг! Металл бьёт о металл — кинжал отбивает стрелу. Брызги воды летят во все стороны, от того места куда попала стрела, попадая на банкира. В ладонь отдаётся резкая, колющая боль, оружие вылетает из руки, звонко ударяясь о камень где‑то в сугробе. Кисть пульсирует — не перелом, но явно сильный уши. «Больно, но восхитетельно!» — мелькает у него в голове. Но торжество длится долю секунды. Оружие потеряно. Шансов на ближний бой — ноль, как впрочем и на дальний. Не раздумывая, Панталоне срывается с места. Он бежит, не выбирая направления, лишь бы уйти из‑под прицела, лишь бы эта прекрасная, беспощадная дама не выпустила следующую стрелу ему в спину. Снег хрустит под ногами, ветер бьёт в лицо, но он не замедляется. Впереди — только тёмная полоса леса, обещание укрытия, шанс перегруппироваться, найти выход. Панталоне думал, что его застрелят. У Е Лань были все шансы это сделать — но вместо свиста стрелы он услышал вновь это порядком раздражающее водяное шуршание. Нити стремились за ним, пронзая морозный воздух. Сново. Он уже почти поверил, что сможет оторваться: расстояние казалось достаточным, чтобы она не достала. Но вдруг — резкая, жгучая боль: левую руку по самый локоть грубо стягивает невидимая сила. Словно леска или стальная струна вжимается в плоть, пронзая ткань перчатки и кофты. — Попался! — довольно хохотнула Орхидея, рывком притягивая парня к себе. Панталоне охает, резко притормаживает. Нить сжимается до такой степени, что кажется — вот‑вот оторвётся левая рука. Он почти падает, но, недовольно рыча, лишь пошатнулся, сумел удержать равновесие и повернулся к девушке. Затем его правая рука, та что теперь болела от удара медленно, почти проверяя реакцию врага, заползла под накидку. Е Лань сразу смекнула что сдаваться Панталоне не хотел и видимо направился искать еще какое-ниудь спрятанное оружие у него под шубой. — Вы удивительно упрямы, — произнесла она ровным тоном, но в глазах мелькнул огонек заинтересованной усмешки. — И это… утомляет. Панталоне с трудом выровнял дыхание. Рука пульсировала болью, но он не позволил себе показать слабость. Вместо этого мило улыбнулся: — Утомляет? А мне казалось, вы наслаждаетесь каждой минутой этой… встречи. Е Лань замерла. Правая рука Панталоне медленно поднялась в поле зрения — обычная рука в перчатке, украшенная множеством колец. Он не делал резких движений, лишь медленно приподнял ладонь, словно демонстрируя: «Я безоружен». Голова его опустилась, плечи чуть ссутулились — поза, полная показного смирения. — Впрочем, я вас прекрасно понимаю, золотце, — произнёс он тихо, с едва уловимой иронией. — И так уж и быть… сдаюсь. Её пальцы невольно разжались, ослабляя хватку нити. Она замешкалась — не поверила… или не хотела верить, что это конец. Победа, которой она добивалась с таким упорством, вдруг оказалась лишена вкуса триумфа. Ни ликования, ни удовлетворения — только странная пустота, холодная, как этот заснеженный лес. «Почему?» — мысленно спросила она себя. Может, потому, что он не выглядел побеждённым? В его голосе не было страха, в осанке — унижения. Лишь лёгкая усмешка, спрятанная где‑то в уголках губ, будто он знал что‑то, чего не знала она. Или потому, что сама она уже не помнила, ради чего всё это затевалось? Где‑то между выстрелами, погоней и звоном металла затерялась изначальная цель — та самая, за которой она пришла в этот лес. Панталоне медленно поднял голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни капитуляции, ни вызова — лишь странное, почти сочувственное понимание. Не разрывая уз, девушка медленно зашагала к банкиру. Нить затягивалась с каждым её шагом, как строительная рулетка. (У императора кончились метафоры :[ ) На пути оказалась небольшая кочка — то ли камень под снегом, то ли просто неровный рельеф. Е Лань на миг замерла, затем оперлась одной рукой о ствол большого дерева, чтобы сделать высокий шаг. В этот миг концентрация дрогнула — всего на долю секунды, но этого оказалось достаточно. Панталоне действовал молниеносно. Резкое, почти неуловимое движение — и мимо головы Е Лань, прямо под ухом, пролетает что‑то маленькое. Глухой стук: лезвие врезается в дерево позади. Орхидея невольно обернулась — и это стало второй ошибкой. Первой было довериться подлому Предвестнику Фатуи. Прежде чем она успела осознать последствия, ощущения настигли её: натяжение в запястье от браслета ослабло. Е Лань резко вернула взгляд на врага — но Панталоне уже был рядом. Его глаза блестели хищным пламенем. Рука, та что все еще была в нитях грубо пригвоздила девушку к дереву, сдавливая горло. Давление было сильным, но не смертельным — скорее демонстративным. — Попалась! — торжествующе воскликнул Делец, улыбаясь с садистским блеском в глазах. Он замер, наслаждаясь этой небольшой победой, впитывая момент, когда власть перетекла в его руки. Е Лань не сопротивлялась — не потому, что не могла, а потому, что поняла что тоже проиграла. Панталоне удивлённо глядел на девушку, что столь внезапно затихла, не предпринимая попыток хоть как‑то спастись. Он ожидал сопротивления — резкого рывка, попытки высвободиться, колкой реплики. Но Е Лань просто стояла, пригвожденная к дереву, полуприкрыв глаза и невольно хмурясь. Пыл медленно гаснет. Сумасшедшее желание побеждать и властвовать сходит на нет, растворяется в этом странном, почти невесомом мгновении, пока они не замечают, что их лица всего в нескольких миллиметрах друг от друга. И это слишком близко. Глаза случайно пересекаются и ловят совсем не гнев и ненависть, как казалось, а что-то совершенно другое, что-то безумное и азартное, что-то до возбуждения обжигающее сердце и пугающее разум. Тяжёлое дыхание и биение сердец глушит посторонние звуки. Реальный мир покидает их, растворяется в этой странной, почти запретной близости. Они заворожённо рассматривают друг друга — будто впервые видят по‑настоящему. Щеки обоих покраснели от щиплющего мороза. Тела пропитались влагой под дорогими меховыми накидками. Стекла очков банкира, то и дело покрывались белой пеленой от их общего горячего дыхания, что паром закручивался в спираль и ту же растворялся в воздухе. В горле пересохло и жутко саднило неприятным жжением. Секунда. Две. Три. Возможно, минута, час… да чёрт возьми, целая вечность — в этой запретной близости, и это опьяняет до потери контроля над бесстрастным разумом. Желание утонуть в изумрудных глазах Е Лань становится невыносимым — до приятного, почти щекочущего зуда в конечностях. Желание впиться в лиловые губы перерастает в звериный голод, который уже невозможно игнорировать. Панталоне тянется к ней. Его очки снова запотевают. Рука, ещё недавно сжимавшая горло, теперь расслабляется — больше нет нужды душить, есть лишь потребность нежно, бережно придерживать. Сладость чужих губ пьянит. Делец чувствует, как тает — словно снег под их общим теплом. Он теряет себя в этом мгновении, в этом прикосновении, в этом странном, почти запретном единении. Е Лань… кажется, она и не против вовсе. Панталоне ощущает это по нити, что ослабла, перестала пережимать вены на его левой руке. Она отвечает — робко, осторожно. Не отталкивает, не вырывается, а словно пробует, исследует. Предвестник не дерзит, не торопится. Их поцелуи — осторожные, прерывистые, полные невысказанных вопросов и ответов. Время от времени он приоткрывает глаза, чтобы проверить: всё ли в порядке? Нравится ли ей? И каждый раз находит в её взгляде подтверждение — да, нравится. Да, она здесь, с ним, в этом безумном мгновении. Воздух вокруг них дрожит от напряжения — не враждебного, а иного, незнакомого. Снег продолжает падать уже огромными хлопьями, ложась на их плечи и волосы. Но… что же это? Краем глаза парень случайно замечает то, чего не хотел бы видеть после такого тёплого и искреннего момента между ними. Мерзкое предательство! Неужели Орхидея ещё не наигралась в войну?! Он хватает её руку — ту, которой она так тихо и незаметно решила вытащить из ствола дерева его же лезвие, вероятно, чтобы нанести удар. — Мисс Е Лань, вы абсолютно некультурная девица! — он перехватывает ее руку своей свободной. Хотя его слова звучат больше как у обиженного подростка, чем у сурового и злого Предвестника Фатуи. Он замечает это, на мгновение поджимает губы, пытаясь собраться и вернуть себе самого себя. — Кхым… Пытаетесь соблазнить меня, а потом убить?! — спрашивает он, и в его голосе смешиваются гнев, недоумение и обида. — Соблазнить вас? — с лёгкой усмешкой переспрашивает девушка, наигранно‑невинно надувая губы. — Я вообще ничего не делала. Это вы, господин Делец, проявили удивительную бестактность — набросились на меня словно дикарь. Панталоне цокает от обиды. В глубине души он понимает: Е Лань права. Это он не удержался, первым перешёл черту. Но и она… не остановила. Напротив, как ему тогда казалось, была не против. Он прикрывает глаза, делает глубокий вдох — снова пытается взять себя в руки. Когда открывает их, на лице уже привычная, чуть натянутая улыбка — маска, за которой так удобно скрывать смятение. — Ладно… Вернёмся к делу, мисс Е Лань, — произносит с выдохом. — Честно сказать, от всей этой беготни я почти забыл, из‑за чего всё началось. Он притворно задумывается, выдерживая паузу, прежде чем продолжить. — Ах да, — наконец говорит он, и в голосе проскальзывает натянутая весёлость, — кажется, у вас есть секреты насчёт вашего нахождения в Снежной. Что именно вы здесь делали? За смазливой улыбкой прячется нервный смешок. Его глаза буквально пожирают её взглядом — в них больше не нежность, а чистый, неприкрытый гнев. Е Лань недовольно усмехается. Затем ещё какое‑то мгновение молчит, словно взвешивая: говорить или нет. В конце концов её цель и впрямь кажется слишком мелочной, чтобы иметь хоть какое‑то отношение к Панталоне. Да и информация, если её выдать, вряд ли что‑то ему даст. Но… кто знает? Может, всё‑таки есть связь? — Я охотилась за одним незначительным человеком, — произносит она коротко, намеренно обезличенно, так, чтобы фраза не выдала ни места, ни мотива, ни имени. Её тон — ровный, почти равнодушный, будто речь идёт о пустяке. Но взгляд остаётся настороженным: она следит за его реакцией, ловит малейшее движение мышц на лице, пытаясь угадать, примет ли он это обяснение, или продолжит свой допрос. Панталоне приподнимает якобы заинтересованно бровь. На самом деле его не так уж и сильно уже интересует, что тут забыла Орхидея, ему больше нравиться сам процесс допроса. — Вот как? И кто конкретно этот «незначительный человек»? Его рука чуть сжимается на горле Е Лань — не до удушья, но достаточно, чтобы дать понять: полунамёков он не примет. Вторая крепче стискивает запятье. Орхидея тихо, хрипло ахает, чувствуя, как сдавливается дыхание. Но возможность говорить ещё есть — и она пользуется ею, выдавливая слова сквозь лёгкую хрипотцу, одновременно пытаясь оттолкнуть Дельца: — Как… вы думаете..., я должна… говорить?.. Резким движением она вырывает свою руку, затем надавливает сквозь плотную ткань в область под рёбрами Панталоне, а ногой коротко бьёт по его голени. На долю секунды хватка ослабевает — едва заметная лазейка, миг неравновесия. Но всё тщетно. Панталоне мгновенно реагирует: наваливается всем телом, прижимая её к поверхности, а пальцы на горле смыкаются плотнее, почти полностью перекрывая кислород. Его лицо — в нескольких сантиметрах от её лица, взгляд твёрдый, не допускающий возражений. — Говорить, — произносит он тихо, почти шёпотом, — вы должны так, чтобы я понял. И чтобы у меня не возникло желания уточнять более жёстко. В воздухе повисает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь её прерывистым дыханием и стуком двух сердец — одного в ожидании ответа, другого в отчаянной попытке сохранить тайну. — Е Лань… — тихо, с требовательным соблазнением произнёс он, когда девушка продолжала молчать, хотя он уже ослабил хватку, позволив ей сделать судорожный вдох. Его голос звучал мягче, почти вкрадчиво, но в нём по‑прежнему таилась угроза — не физическая, а иная, более изощрённая. Пальцы сново стали медленно сжиматься на горле, тем временем вторая уперлась в дерево. — Вы ведь понимаете, что у нас нет выхода, кроме как договориться? Мысленно Е Лань ругается — зрение затуманивается, по краям всё плывёт, словно мир растворяется в серой дымке. Она рычит — но звук остаётся лишь в её голове, не прорываясь наружу. Тело начинает извиваться, руки слепо толкаются в поисках опоры и спасения: паника захлёстывает разум от мыслей что она… нет не умрет, отключится. “Что он сделает, если я упаду в обморок в его руках?” И словно в насмешку над её страхом с губ Панталоне срывается мерзкая, ледяная угроза: — Может, повторим поцелуй? Только я больше не буду нежным. Его глаза жадно пожирают её лицо — каждое дрожание век, каждый тихий, сдавленный всхлип, вырывающийся из горла вопреки удушающей хватке. Он наслаждается её сопротивлением, впитывает её боль как месть за ту игру, что она вела с его чувствами мгновение назад — Отпусти… — произносит она, не будучи уверенной, что слова действительно сорвались с губ. Панталоне улыбнулся — почти весело, словно всё происходящее было не более чем остроумной шуткой. — Ну‑ну, золотце, — проворковал он ласково, ослабляя хватку. Банкир слегка откинулся назад, меняя хищную ухмылку на почти добродушное веселье. Даже издал лёгкий, почти искренний смешок. — В конце концов, я не какой‑нибудь извращенец, — добавил он поднимая брови. — Итак, продолжим нашу маленькую беседу? Е Лань жадно хватала воздух, хрипя и покашливая. Каждое дыхание отдавалось колющей болью в горле, но она не дала себе времени на передышку. — Ублюдок! — вырвалось у неё резко, без оглядки на последствия. В её голосе не было ни тени страха — только чистая, необузданная ярость. Её даже уже не пугало, что эта вспышка может спровоцировать Предвестника на возобновление удушья. — О, какая страсть, — протянул он, и в его глазах вспыхнул нескрываемый интерес. — Знаете, мисс Е Лань, в гневе вы ещё очаровательнее. Внезапно весь лес пронзил мощный порыв ветра. Пушистые снежинки взметнулись в воздух, закружились в хаотичном танце, оседая на волосах и плечах. Воздух резко похолодел, будто сама природа решила подчеркнуть напряжённость момента. Предвестник чуть нахмурился, на мгновение отвлёкшись от Е Лань. Он повернул голову вбок, словно прислушиваясь к чему‑то далёкому — к шёпоту ветра или собственным мыслям. В его взгляде промелькнуло нечто неуловимое: то ли сомнение, то ли внезапное озарение. Затем, так же медленно, он вновь обратил внимание на собеседницу. — Итак, золотце, готовы ли вы на этот раз ответить на мои вопросы должным образом? Или мне нужно снова прибегнуть к более физическим методам? Зачем тебе этот человек? Кто он? Почему в Снежной? Связано ли это с Фатуи? — Нет. Это не связано с Фатуи, можете не бояться за свою организацию, — наконец произнесла Е Лань, и это не могло не обрадовать Дельца. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Он разомкнул пальцы, полностью, что было довольно опасно, ведь вся его власть была именно в этом удержании. Убрав руку с её горла, банкир неожиданно мягко положил ладонь на плечо. Кончики пальцев невольно потянулись к белому меху капюшона Е Лань — он начал почти мечтательно перебирать пушистые ворсинки, словно отвлекаясь на мгновение от жёсткой игры. — Продолжай. — Я охочусь за жителем Ли Юэ, что украл нечто ценное и думал, будто сможет спрятаться во льдах, — продолжила Е Лань, выдерживая его взгляд. — Я выследила его, планировала перехватить на этой дороге. Но, к сожалению, ошиблась каретой. Панталоне замер, обдумывая её слова. В глазах мелькнуло недоверие, но он не спешил перебивать. Пальцы всё ещё лениво играли с мехом, будто этот простой жест помогал ему удерживать контроль над ситуацией. — Ценное, значит… — протянул он задумчиво, — И что же он украл? Что же может быть настолько ценное для вас, что вы отправились за ним в Снежную? Предвестник больше не сжимал девушку в дерево, но то сама расслаблено облокотилась на него. Уголки ее губ немного приподнялись в таинственной улыбке. — Достаточно ценное, чтобы я оказалась здесь. Но это уже не ваше дело, господин Делец. Он тихо рассмеялся, не убирая руки с её плеча. — О, как загадочно. Впрочем… — он сделал паузу, словно взвешивая варианты, — допустим, я принимаю такой не много объясняющий ответ. Панталоне медленно отступил на шаг, окончательно разрывая тактильный контакт. Нити упали с его руки, будучи уже ослаблены. — Если ваше дело никак не навредит этой стране, её политике и экономике, то я готов предложить свою руку помощи, — с приторной улыбкой произнёс Панталоне. Е Лань была удивлена. Она отстранилась от дерева, слыша как кора и ткань шуршат за спиной, но большего не сделал, хотя вполне могла вновь напасть или просто напросто убежать. Банкир стоял неподвижно, лишь чуть покачивался из стороны в сторону, словно балансируя между угрозой и предложением. Его глаза по‑прежнему были полуприкрыты, а на лице — этакая показная искренность, от которой становилось не по себе. Слишком гладко. Слишком сладко. Тишина затянулась — густая, почти осязаемая. Ветер стих, будто затаил дыхание вместе с ними. Снежинки медленно опускались, ложась на плечи, на ресницы, на напряжённые линии их поз. Несколько долгих минут — ни слова, ни движения. Только биение сердец, приглушённое морозом. Наконец Панталоне нарушил молчание. Его голос прозвучал мягко, почти ласково: — Ну так что же? — Спасибо за предложение, но я справлюсь без вашей помощи, — уверенно, но с осторожностью произнесла Е Лань. Она сделала шаг в сторону, плавно обойдя Панталоне, и направилась к дороге. Движения её были размеренными, но в каждом ощущалась готовность в любой момент сорваться в бег или развернуться для атаки. — Очень зря, — бросил он ей вслед, не пытаясь остановить, но вкладывая в голос весомость каждого слова. — У меня колоссальное влияние в этих краях. Как, впрочем, и по всему Тейвату. Е Лань замерла на мгновение, затем обернулась через плечо. В её глазах блеснула искра насмешки. — Я знаю, — ухмыльнулась она, буквально разрезав его похвальбу одной короткой фразой. Панталоне чуть приподнял бровь, явно не ожидав столь лаконичного и уверенного ответа. — И всё же, — продолжил он, стараясь вернуть инициативу в разговоре, — разве вы не хотели бы.. Она безразлично уходит от него, идет по измятым простыням сугробов, после их бурных, страстных игр, в сторону дороги. Панталоне остаётся на месте ещё мгновение. Взгляд его скользит по её фигуре, по следам на снегу, по изломанным теням деревьев. Затем, словно очнувшись, он прячет руки под накидку и неспешно движется следом. Держит дистанцию — пару метров, ровно столько, чтобы не нарушить её пространство, но и не потерять из виду. Он размышляет вслух — тихо, почти шёпотом, будто говорит не с ней, а с самим собой: — Ну разве вы не очаровательное создание? Хмыкает, качает головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Мысли, будоражащие сознание, цепляются за её образ — за упрямый взгляд, за резкость слов, за ту неуловимую силу, что делает её одновременно опасной и притягательной. Когда девушка уже достигла дороги, Панталоне всё ещё оставался в лесу. Он медленно оглядывался по сторонам, взгляд скользил по измятым сугробам, по следам их недавней схватки. Он искал свое оружие. Впрочем банкир не питал особых надежд на находку. Искать сейчас, прощупывая каждый метр под снежным покровом, — занятие бессмысленное и утомительное. Мороз уже пробирал до костей, а время работало не на него. Развернувшись, он направился к дороге, где ждала Е Лань, а может и не ждала. Безмятежно следуя за девушкой, Панталоне ощутил в груди непривычное тепло — тихое, почти забытое чувство умиротворения. Вокруг царила редкая для него тишина: лишь ветер шелестел в ветвях, да снег хрустел под ногами, словно деликатно дополняя эту нечаянную гармонию. Он невольно замедлил шаг, вдыхая морозный воздух. Как давно он не оказывался вдали от суеты городов, от бесконечного шума сделок и интриг, от тяжёлого бремени ответственности! Особенно — в присутствии столь необычной спутницы. К слову об этой спутнице: к удивлению Панталоне, Е Лань не исчезла, как обычно делала после их острых перепалок. Не растворилась в воздухе, не скользнула тенью в лесную чащу. Нет — она неспешно кружила вокруг возка, внимательно его осматривала, о чём‑то сосредоточенно размышляя. В её движениях читалась привычная собранность, в глазах — расчётливый блеск. Она явно что‑то планировала. Банкир подошёл ближе. Он не хотел её провоцировать — пока, — поэтому остановился в паре метров, на границе дороги и обочины. Он тихо и немного задумчиво наблюдал за действиями Орхидеи, затем его взгляд упал на землю — на безжизненные тела Фатуи, распростёртые поперёк дороги. — Ах, мои дорогие ушедшие товарищи, — наигранной драмой нарушил тишину Делец, качая огорчённо склонившейся головой. — Вы поставили передо мной непростую задачу. Банкир вздохнул, приподняв взгляд на убийцу. Скрестив руки на груди, девушка цокнула, затем издала насмешливый смешок, прикрыв глаза. — Вы совсем не можете обойтись без слуг, господин Делец? Такой наглый и дерзкий ответ немного задел Панталоне — он возмутился. Между прочим, он и так, не покладая рук, трудится над сохранением идеальной экономики Снежной. Это не физический труд, но это тоже труд — тяжёлый и стрессовый. Что касается слуг — так на то они и есть слуги, чтобы выполнять всю прочую работу, не касающуюся его обязательств. — А вы совсем не могли не убить их, Е Лань? — спросил он. Он не высказался открыто, переборол себя и лишь ответил на её усмешку точно такой же усмешкой. О да, он знал, к чему это может привести: к неизбежной словесной дуэли между ними, которая закончится оскорблениями и, возможно, очередной дракой — если они, конечно, разозлят друг друга. Орхидея лишь отвела взгляд в сторону и издала уже недовольный смешок. Затем, не желая продолжать, она подошла к двери возка, поглядывая краем глаза на Панталоне — на случай, если он решит что‑то учудить. — Я всё ещё жду того человека. Моя миссия не закончена. То, что я встретила вас, не означает, что по этой дороге сегодня не проедет моя истинная цель, — произнесла Е Лань без церемоний и ловко забралась в кабину возка, явно намереваясь укрыться там от пронизывающего ветра. Панталоне с лёгким трепетом от её наглости приподнял бровь. На его лице невольно проступила лёгкая ухмылка — не язвительная, а почти восхищённая. — Ах, всегда всё дело в выполнении задания, — протянул он, слегка покачивая головой. Он сложил руки домиком под накидкой и принялся тихо, задумчиво покачиваться из стороны в сторону, на мгновение прикрыв глаза. В этом движении читалась смесь раздражения и невольного уважения. — Смотрю, терпения тебе не занимать, — добавил он и приоткрыл глаза, смотря на окно, к сожалению из-за бликов, девушку он почти не увидел. Но он прекрасно знал, что она его слышит. Если эта чертовка конечно не заткнула уши, что маловероятно. — Что ж, тогда, я полагаю, мы подождём вместе, — произнёс Панталоне с лёгкой улыбкой, словно не замечая её раздражения. Слыша его болтовню, Е Лань закатила глаза и тихо выдохнула, с трудом сдерживая желание выйти и утопить его в сугробе. Но не стало этого делать — устала. Ужасно, невыносимо устала. Каждое движение давалось с усилием, а мысли путались, будто окутанные снежной пеленой. Ей нужна была хоть минутка покоя — просто закрыть глаза, ни о чём не думать, не взвешивать каждое слово, не просчитывать ходы. На удивление для Е Лань, Панталоне замолчал. Прошла минута, а может, и больше. Всё, что нарушало тишину, — это усилившийся ветер да лёгкий хруст снега под ногами банкира. Е Лань на мгновение расслабилась. Она устроилась удобнее в кресле, откинула голову и прикрыла глаза, пытаясь ухватить хоть кроху покоя. Но тревожные мысли, словно острые осколки, не давали ей полностью отключиться: Почему он молчит? Что задумал? Затишье бывает только перед бурей. Тишина с его стороны начала напрягать. Каждый беззвучный миг растягивался, превращаясь в незримую нить, готовую в любой момент оборваться — и тогда последует удар. Е Лань приподнялась, медленно придвинулась ближе к окну, осторожно отодвинула край занавески. Ей нужно было увидеть, что именно вынашивает этот человек, чьи намерения всегда оставались для неё загадкой. Но к её удивлению, Панталоне просто стоял у обочины дороги, спиной к возку и кажется вслушивался в звуки мертвой природы, прикасаясь к ощущениям окружающей их тишины. Предвестник казалось, погрузился в неописуемо глубокие и умиротворенные раздумья и совершенно забыл про девушку, что убила его людей и лишила всякой возможности добраться до города. Е Лань долго всматривалась в его фигуру — спокойную, массивную из‑за шубы и меха. Она даже не заметила, как её взгляд, прежде полный подозрительности и неприязни, постепенно смягчился, наполнился тем же умиротворением, что читалось в его позе. Она не видела лица — только затылок, линию плеч, ровный контур спины. Но отчего‑то точно знала, каков он сейчас: тихий, мирный, спокойный. Возможно, снова улыбается — но не той противной, злорадной усмешкой, что так часто раздражала её, а иначе — мягко, почти задумчиво. Он был словно картина: белая и холодная, но при этом согревающая каким‑то необъяснимым чувством прекрасного. В этой неподвижности, в этой гармонии с зимней тишиной было что‑то почти гипнотическое. Е Лань невольно задержала дыхание, боясь нарушить этот миг. Единственное, что напоминало о реальности, — лёгкое покачивание волос и меха, едва уловимое движение, создаваемое легким прикосновением ветра. — Хм… Вот только становится холоднее, — тихо прервал банкир их общее немое умиротворение. Он чуть повернул голову, боковым зрением поглядывая на возок. Движение вышло плавным, почти неосознанным — словно он и сам не сразу решил нарушить тишину, но холод, пробирающий до костей, напомнил о реальности. Е Лань вздрогнула. Звук его голоса выдернул её из того странного, почти гипнотического состояния. Она невольно прищурилась словно защищаясь. Банкир словно вытянул её за собой из их общего моря спокойствия, тогда, когда она, почти, была готова захлебнутся в нём вместе с ним. Пальцы ног и рук, а также щеки неприятно закололо невидимым ледяным огнём, после напоминания о холоде. Она недовольно поджала губу, поморщилась. Всё это она чувствовала и раньше, когда поджидала цель, затаившись у обочины за деревьями, когда боролась с банкиром. Но тогда она была слишком сконцентрирована на ином, а во время разгоряченного поединка и вовсе немного отогрелась. Но теперь, в вынужденном бездействии, при усиливающемся морозе, неприятные, опасные ощущения вернулись с новой силой. Она поднесла сложенные руки к губам, глубоко вдохнула ледяной воздух и выдохнула — тёплое дыхание на несколько секунд окутало пальцы, даря мимолётное, обманчивое тепло. Бесполезная попытка согреть окоченевшие руки. Она сняла перчатки, грела руки запихивая их в рукава, ложила на шею, сново дышала. Продолжая пытается хоть немного согреться, Орхидея вернула взгляд на Панталоне. В тот же миг он, словно почувствовав её внимание, полностью развернулся к ней. На его лице расцвела сладкая, почти медовая ухмылка. — Видимо, нам придётся делиться теплом друг с другом, — произнёс он с напускной обречённостью. В конце он шумно выдохнул, изображая крайнюю степень нежелания. Но притворство было слишком очевидным — в глазах плясали озорные искорки, а уголки губ так и норовили подняться в откровенной усмешке. Оставшиеся капли умиротворения окончательно замерзли и с тихим треском рассыпались в сотни льдинок. Е Лань закатила глаза, недовольно поджала свои сине‑фиолетовые от помады и от холода губы. Он невыносим! Но она подавила гнев — или то был не гнев вовсе? — умело подменив его на некое подобие злой усмешки. Приоткрыв дверцу возка, она выглянула наружу, чтобы банкир чётко, без помех, услышал её слова: — Делитесь теплом сами с собой, господин Делец! На мгновение она замерла, задумавшись над собственной, казалось бы, необдуманной фразой. Уголки губ Орхидеи невольно приподнялись — на сей раз не от холода, а от промелькнувших в голове неприличных мыслей. Между богачом и шпионом воцарилась тишина — но отнюдь не неловкая. Они дерзко и уверенно смотрели друг другу в глаза, оба с ухмылками на лицах. В этом молчании читалась немая перепалка — без слов, но полная скрытого смысла. Затем Е Лань хмыкнула и вновь скрылась в кабине, мягко хлопнув дверью. Потеряв её из виду, Панталоне тоже хмыкнул — но уже с явным довольством, куда более выраженным, чем у его излюбленного противника. — Как пожелаете, золотце! Парень, посмеиваясь и всё ещё улыбаясь, вновь повернулся к лесу — передом, к девушке — задом. Внутри него бурлил азарт, смешиваясь с предвкушением чего‑то большего. Он чувствовал: что‑то по‑настоящему интригующее просто обязано с ними произойти. А может, это и не было предчувствием вовсе — лишь настойчивое, почти навязчивое желание, чтобы так случилось. Чтобы этот день, такой холодный и монотонный, вдруг расцвёл еще более неожиданными поворотами, острыми моментами, игрой на грани дозволенного. Ветер снова взметнул снежную пыль, окутав его фигуру вихрем белых искр. Панталоне глубоко вдохнул морозный воздух, ощущая, как холод бодрит, как пробуждает каждую клеточку тела. — Да, что‑то непременно произойдёт, — подумал он. — И я не хочу это пропустить.

***

Около минуты спустя всё вновь вернулось к умиротворённой, почти сонной норме. Панталоне снова погрузился в созерцание природы, словно впервые за долгие месяцы оторвался от бесконечной бумажной рутины — от однообразных дней в душном кабинете, от стопок документов, от монотонного скрипа пера по пергаменту. Здесь, среди заснеженного безмолвия, он чувствовал редкую лёгкость: ветер, холод, тишина — всё это будто смывало с него груз обязанностей, оставляя лишь чистое, почти детское наслаждение моментом. Е Лань, напротив, не могла позволить себе такой роскоши. Она продолжала согревать руки дыханием, время от времени поглядывая на банкира. В её взгляде сквозила нескрываемая зависть: он, казалось, вовсе не мёрз — вероятно, благодаря его объёмной утепленной накидке. Злые мысли о его раздевание и присвоение еще одного имущества в виде меховой шубы, заиграло в её голове. Она мечтательно и хитро, приступила к подготовке план, который на самом деле не собиралась приводить в исполнение. Наверное. Резкий гул вернул её в реальность — возок тихо качнулся. Е Лань замерла, на малую долю секунды даже испугавшись столь неожиданного и мощного порыва ветра. Она поёжилась: от мыслей о неистовой стихии стало в разы холоднее, хоть шпионка и находилась в укрытии — внутри утеплённой зимней кареты. Дрогнув от ползущих по телу мурашек, Е Лань с несвойственным для неё беспокойством взглянула на стоящего за окном банкира. Не успела она и подумать о том, холодно ли теперь Дельцу, как вдруг его волосы, мех и даже подол тяжёлой накидки — той самой, что замерзающая девушка мысленно окрестила спасательным коконом, — взметнулись, забились в своеобразной агонии под натиском невероятной силы ветра и льда. Панталоне заметно поёжился. Словно снегирь, он втянул голову в меховой воротник, не устояв перед задиристыми толчками природы, и слегка пошатнулся. Снежная крупа, взметённая с земли, хлестнула его по лицу — будто сотканная из ледяных осколков вуаль, колючая, безжалостная. Сидящая в относительной безопасности Е Лань невольно съёжилась от этой картины. Вид его борьбы с разбушевавшейся стихией будто передавал ей собственный холод — такой, что зубы сами собой застучали, а по всему телу, от самого сердца, расползлись мурашки. Они впивались в кончики пальцев, как иглы во время зверского допроса иноагентов, — болезненно, настойчиво, заставляя каждую мышцу напрячься. Позади важной, но незначительной и слабой по сравнению с природой фигуры Панталоне огромные деревья, чей возраст насчитывал уже несколько сотен лет, страшно зашатались. Начинающаяся метель нагло сбросила с них снежную «одежду», яростно обнажая тёмные, искривлённые стволы. Ветер грозился сломать их, вырвать из земли с корнем, заставить с адским грохотом рухнуть, ломая на своём пути собратьев. Но старики‑исполины не сдавались. Хрипя, скрипя и треща всеми суставами, они ворчали, словно недовольные ветераны, привыкшие к проказам метели. Их голоса — низкий стон древесины, сухой щелчок сучьев, глухой ропот корней — сливались с воющим, гудящим пением вьюги. Метель презренно хохотала, кружа вокруг, швыряя в кору ледяные песчинки, но деревья стояли. Упрямо. Непреклонно. Как стояли века до этого. И Панталоне тоже продолжал стоять, это вызывало у шпионки странные чувства и вопросы. Почему он вообще стоит там? Почему не войдет в кабину, где хотя бы нет ветра? Ему не холодно? Он просто не хочет подходить? Или он боится её? А может, стесняется? Нет, это смешно, этот человек точно не постеснялся бы. Это всё вызывало недоумение, которое смешивалось с кипящим раздражением — увы, ничуть не согревавшим её окоченевшие конечности. Она не понимала своего врага. Не могла объяснить его поведение — и от этого злилась ещё сильнее. Хотелось выйти и хорошенько ударить его — за то, что он вдруг стал слишком нечитаемой книгой. Слишком сложной. А может, наоборот — неумело написанной, с рваным сюжетом и противоречивыми мотивами. Но Е Лань ни за что не вышла бы в тот ад, что безжалостно стискивал в своих объятиях не сопротивляющегося Дельца. Даже отворачиваясь, она не могла избавиться от мыслей о нём. В груди холодом щемило сердце — словно это она сейчас стояла там, мёрзла, тряслась от пронизывающего ветра, еле удерживалась на ногах под напором яростных порывов. Взгляд снова и снова возвращался к этому упрямо застывшему силуэту. Стиснув зубы, Е Лань в конце концов поднялась с сиденья. Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, подошла к двери. Ветер тут же рванул её обратно — резко, настойчиво, словно шептал: «Не надо». Но она удержала створку, приоткрыв ровно настолько, чтобы её было слышно. И громко, чётко, будто отрезая все сомнения, произнесла: — Может, вы сядете в карету?! — громко и уверенно предложила Е Лань. Даже придав голосу саркастически‑злой оттенок, она не смогла полностью скрыть ту невольную ноту заботы, что просочилась сквозь слова. Внутренне она поморщилась: Вот ведь… — Мне холодно смотреть на вас, — добавила она, чуть понизив тон, будто выдавила из себя эту фразу против воли. Банкир заметно шевельнулся, медленно оборачиваясь, стараясь не шататься, как лист на ветру. Но даже в своём плачевном, покрытом снегом, почти конфузном состоянии он сохранял этот неуместный азарт: глаза, чуть сощурившись, горели, а сладкая улыбочка вновь играла на покрасневшем от мороза лице. С румяными щеками он выглядел до нелепости умилительно — вылитый сын маминой подруги, этот самый «ути‑пути мальчик», от которого подташнивало. А когда он издал смешок — Е Лань даже не услышала его ушами из‑за воя ветра, но ощутила кожей, каждой клеточкой, — её буквально пронзила волна незримого, неописуемого унижения. Она пожалела о своём благородном поступке. Была готова впиться ему в горло, если он подойдёт ближе по её же зову. Он всё подстроил. Е Лань вдруг ясно поняла: у Панталоне был план. И он успешно его выполнил, пожертвовав лишь собственным здоровьем. Вероятность простудиться — ничтожная плата за потешённое эго и чувство превосходства над «очаровательным врагом», которого он так легко подтолкнул к безрассудному сочувствию. — О, дорогая, это так мило с твоей стороны, — промурлыкал он, подходя к возку и по своему обычаю прикрывая глаза в улыбке. Е Лань в этот момент отчаянно надеялась, что он, не заметив какой‑нибудь кочки или ледяной корки, запнётся и рухнет лицом в снег — позорно, неуклюже, окончательно лишившись своего показного изящества. Она уже представляла, как дерзко рассмеётся, как потом, при каждой новой встрече, будет небрежно напоминать ему об этом провале, наблюдая, как его самодовольная маска трескается от досады. Но, к её разочарованию, Панталоне добрался до возка слишком удачно — даже, пожалуй, чересчур плавно. Несмотря на яростные удары ветра, на острые осколки льда, хлещущие по лицу, на рыхлый, свежевыпавший снег, мешающий шагу, он двигался с той самой раздражающей грацией, будто прогуливался по паркету бального зала, а не по обледенелой дороге в разгар метели. Его дорогие ботинки мягко вдавливались в снежный покров, ни разу не скользнув, ни разу не дрогнув. Закатывая глаза, Е Лань отступила чуть в сторону, освобождая проход, пока её незваный гость забирался в укрытие. Панталоне замер на пороге, сделал длительную паузу. Медленно стряхнул снег с волос и меха, вздохнул — с таким видом, будто глубоко сожалел о том, что ей пришлось пойти на столь тяжкий для неё поступок. — …Я бы не хотел вторгаться в ваше личное пространство, — произнёс он с напускной деликатностью. Затем всё же переступил порог и плотно закрыл дверь. Та, будто протестуя, тут же дрогнула, словно невидимая сила пыталась распахнуть её вновь — непогода не желала оставлять их наедине. Но Панталоне резко, решительно надавил на створку, давая понять: он не намерен терпеть капризы метели. — Впрочем, раз уж вы так любезно меня пригласили… — продолжил он, слегка склонившись в шутливом поклоне. Джентльмен протянул даме руку — жестом, исполненным изысканной вежливости. Е Лань лишь хмыкнула, отвернулась и отошла к противоположному углу возка. С размахом опустилась на мягкий диван, уставилась в окно на бушующую стихию — всем своим видом демонстрируя, что Панталоне её ни капли не интересует. Он выпрямился. В глазах мелькнуло что‑то похожее на лёгкое разочарование — но лишь на миг. Недолго, почти задумчиво, рассматривал её: сидящую на фиолетовых тканях, похожую на белую лисицу, настороженную и прекрасную в своей неприступности. Затем и сам опустился на диван — напротив, по центру. Расслабленно вытянул ноги, скрестил их в лодыжках. В кабине повисла тишина, нарушаемая лишь воем ветра за стенами и шуршанием ледяного бисера, бьющего их скромное укрытие. Снег бил в окна, метель кружила, но здесь, внутри, воздух медленно теплел — от их дыхания, от незримого напряжения, что витало между ними. Впрочем этого было совсем недостаточно что-бы согрется. Панталоне наблюдал за Е Лань — не навязчиво, но внимательно. В его молчании чувствовалась игра: не агрессивная, не угрожающая, а скорее… любопытная. Как будто он изучал её, как редкий цветок, случайно выросший в его саду. Наконец, не выдержав, он нарушил тишину — мягким, почти мурлыкающим тоном: — Знаете, в такой обстановке есть своя прелесть. Никуда не нужно спешить. Никого не нужно обманывать. Только мы и метель. Девушка не двигается, продолжает глядеть на белый шум за окном, что грозит в ближайшие минуты полностью заполонить весь пейзаж снежных просторов. — Думаю, что мне действительно нравится это маленькое приключение. А ведь я был так скептично настроен к этой поездке. Е Лань смерила его ледяным взглядом, в котором читалось нескрываемое раздражение. Её пальцы невольно сжались в кулаки, но она тут же расслабила их, усилием воли сдерживая вспышку эмоций. — Вас никто не приглашал в это маленькое приключение, — повторила она чётко, с нажимом. — Поэтому, раз уж вы вынужденно остались, ведите себя так, словно вас здесь нет. Она сделала многозначительную паузу, наконец полностью повернувшись к нему. В её глазах сверкала неприкрытая угроза. — В противном случае я вышвырну вас из вагона и буду смотреть, как вы, Панталоне, замерзаете. Банкир лишь тихо рассмеялся, полуприкрытые глаза блестели сквозь оправу очков. В его улыбке не было ни капли страха — только лёгкая, почти нежная насмешка. — Не нужно прибегать к насилию, моя дорогая, — произнёс он, устраиваясь поудобнее. Пренебрежительно махнул рукой, будто отмахиваясь от её негативного настроя. — Я просто пытался завести разговор. Его голова откинулась на спинку плюшевого дивана, а на лице расцвела самодовольная улыбка — словно он действительно одержал какую‑то маленькую победу. И, в сущности, так оно и было: он вынудил её пригласить себя внутрь, заставил проявить заботу, пусть даже замаскированную под раздражение. Разговоры не продолжились. Воцарилась тишина — если, конечно, можно назвать тишиной то, что творилось сейчас за стенами их хлипкого, шаткого возка. Ледяной ад гудел — по‑настоящему страшно и жутко, заставляя даже влиятельных, сильных и хитрых людей Тейвата ощущать мурашки на коже. Но они оба, будучи взрослыми, давно переросли детский ужас: больше не видели в каждом неестественном шорохе чудовищ, которых их воображение в детстве населяло за каждым углом. Теперь вой ветра не пугал — напротив, почти успокаивал. Уставшие от бесконечных обязанностей, от игры в хитрость и власть, от необходимости всегда быть начеку, они невольно поддавались монотонному ритму метели. Ветер бил в стенки кареты, снег скреб по окнам, а внутри медленно, незаметно, нарастало странное чувство — не комфорта, но перемирия. Смотря в окно на метель, Е Лань отчётливо осознала: никто не приедет. Миссия с треском провалена. Её цель либо тоже застряла в этой безумной метели, либо — что более вероятно — даже не соизволила отправиться в путь. Наверняка вовремя отследила погодные условия, просчитала риски и благоразумно отказалась от поездки. А она… она застряла здесь. В компании треклятого банкира всея Снежной. Панталоне сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку дивана, и, казалось, даже находил некое удовольствие в этом вынужденном заточении. Возникла даже мысль, загадай она число, брось кубик, то наверняка выпадет абсолютно противоположная грань, а загаданная останется, прижата к поверхности, на которую будет брошена кость. Холод становился всё невыносимее. Пальцы рук и ног уже почти не ощущались — и одновременно горели ледяным огнём, а это было очень, очень плохо. Почти беззвучно, стараясь не привлекать лишнего внимания — что в тесном возке было физически невозможно, — Е Лань сняла бесполезную утеплённую обувь. Подтянула ноги к себе на сиденье. В коленях тут же вспыхнула резкая, колющая боль — словно лёд трескался внутри мышц, разрывая их хрупкими кристаллами. Она принялась растирать колени, затем ступни — медленно, настойчиво, разминая онемевшую плоть. Движения выходили рваными, неловкими: тело сопротивлялось, будто каждое прикосновение отзывалось тысячью ледяных иголок под кожей. Панталоне наблюдал за ней почти с самого начала — как только уловил шорох ткани. Приоткрыл глаза, молча следил за «бедствием» своего партнера по приключениям, и в глубине зрачков мерцала лёгкая, почти незаметная нотка садистского триумфа. — Бедняжка, — почти шёпотом произнёс он, не отрывая хитрых глаз от девушки. Е Лань уже закончила разминать конечности. Устроилась удобнее: поджала ноги под себя, натянула на голову капюшон, спрятала руки в противоположных рукавах, словно пытаясь замкнуться в собственном коконе тепла. Когда её изумрудные глаза поднялись на него, он тут же отвернулся — с таким видом, будто всё это время восхищался лишь метелью за окном. — Ах, красота природы в её первозданном и хищном виде, — произнёс он с притворным благоговением. — Зрелище, достойное восхищения, не так ли? — Вам не холодно? Её слова, резкие, как лезвие, разорвали бархатную тишину, которую Панталоне только‑только успел наполнить своими неспешными, почти убаюкивающими репликами. Ее слова как лезвие, разрезали бархатные и тихие слова Панталоне. Делец не успел, и взглянуть на шпионку, как та, чуть нахмурилась, осматривая его тело, укутанное в белую большую шубу, осознавая, насколько глуп её вопрос и скорее был произнесён не с целью проверки, а из-за импульсивности. Смесь неприятных факторов связала девушку крепкой нитью, а нить как её собственная была тонкой и с болью резала кожу. В таких ситуациях нужно сидеть тихо, иначе будет только больнее, но Е Лань сама не понимая зачем и почему дернулась, в тщетной попытке освободится, чем нанесла себе лишь боль от впивающейся в кожу струны. Спустя лёгкую паузу парень небрежно пожал плечами, хмыкнул и прикрыл глаза — на губах играла ухмылка, в которой читалась едва уловимая игра. Плавно вытащив руки из‑под накидки, он неторопливо поправил очки, затем взъерошил волосы, будто невзначай подчёркивая небрежную элегантность. После приподнялся, устраиваясь поудобнее, и с почти томным вздохом приоткрыл глаза, бросив на своего «любимого врага» хитрый, изучающий взгляд. — У меня есть свои способы согреться, моя дорогая Е Лань, — произнёс он с мягкой интонацией, в которой таилась невысказанная загадка. Его руки нарочито медленно начали расстёгивать белое пальто. Каждое движение было выверено, словно ритуал: пуговица за пуговицей, словно он готовил некое тайное представление. В этом жесте чудилось что‑то от торговца‑контрабандиста, который в тёмном переулке раскрывает перед покупателем запретный товар — не столько ради продажи, сколько ради удовольствия от самой игры в сокрытие и разоблачение. Е Лань невольно замерла. Взгляд её скользнул по его рукам, по плавно расходящимся краям ткани, и в груди шевельнулось не то раздражение, не то любопытство — чувство, которое она тут же попыталась задавить. Орхидея напряглась, чуть прищурив глаза. Недоумение сковало её мысли — ледяной ком, мешающий сообразить, что именно задумал банкир. Неужели он, как истинный джентльмен, собирается одолжить ей накидку? Чтобы она согрелась? Это вполне в его манере — изящно, демонстративно, с налётом благородства, которое так легко спутать с искренностью. Панталоне любил эти маленькие спектакли: жест ради жеста, улыбка ради эффекта, слово ради того, чтобы оставить послевкусие. Но… они не на прогулке по набережной Ли Юэ. Они в самом сердце метели, в тесном возке, где каждый клочок тепла — вопрос выживания. И делиться своим «спасением» с тем, чью кровь он — она точно знала — уже очень давно хотел пролить… по меньшей мере не выгодно. Панталоне распахнул накидку. Е Лань незаметно дрогнула — словно из‑под плотной ткани должен был появиться монстр бездны, а не грудь банкира в тёмно‑фиолетовой одежде, украшенной, кажется, серебряными бляшками. Затем мужчина широко развёл одну сторону накидки в сторону, устроился поудобнее, старательно выправил из‑под себя как можно больше меховой ткани — будто создавал маленькое убежище. Панталоне хитро поднял на неё взгляд — глаза блестели сквозь оправу очков. Приглашающе взмахнул одной рукой, а второй похлопал по месту рядом с собой. — Не желаете присоединиться ко мне? Здесь намного теплее. Е Лань недовольно вздохнула, отвернулась, закатила глаза. Нахмурившись, устремила взгляд в окно — туда, где бушевала снежная буря, словно вторя её внутреннему состоянию. Нет, она ни за что не сядет в его объятия. И дело вовсе не в отвращении или ненависти — хотя и их нельзя было полностью исключить. Дело в том, как Панталоне это предлагал: нагло, хитро, с той особой настойчивостью, что выдавала в нём искусного манипулятора. Ей нечего стесняться. Ради спасения от мороза, она спокойно могла бы прижаться к любому незнакомцу, что разделял бы ее проблему, но Панталоне её проблему не разделял. Предвестник напротив, казалось, наслаждался ситуацией. Наслаждался её дискомфортом. Наслаждался тем, что именно он — единственный, кто мог её спасти. Словно личный дух‑хранитель, явившийся не из милосердия, а из желания ощутить собственную власть. Вьюга на мгновение усилилась — ветер с яростным воем ударил в повозку, заставив её содрогнуться. Снег с шуршанием осыпал деревянные борта и металлические скобы, будто пытался пробраться внутрь, разорвать хрупкую границу между ними и хаосом снаружи. Е Лань поджала губы, невольно поморщилась от резких звуков. Взгляд её, словно против воли, метнулся к Панталоне. Он по‑прежнему сидел в той же позе — одна рука небрежно раскинута, край шубы распахнут, будто приглашая. В его глазах, скрытых за стёклами очков, мерцал этот неуловимый, хищно‑лукавый блеск — смесь азарта и почти нежного ожидания. — Ну же, моя дорогая, не стесняйтесь, — произнёс он мягко, почти шёпотом, но в голосе звучала та самая нотка, от которой внутри всё сжималось. — Холод не станет ждать, пока вы примете решение. Нехотя Е Лань повернулась к Панталоне почти всем телом, поджав губы в тонкую напряжённую линию. Взгляд её скользил по его фигуре — по распахнутой шубе, по расслабленной позе, по лицу, где в уголках глаз таилась улыбка. Ноги и руки её уже давно сводит от холода и это не хорошо. Очень не хорошо. Она знала: даже если она выживет после этого приключения, последствия могут быть необратимыми. Обморожение, потеря чувствительности, а то и вовсе — утрата конечностей. Это было совсем не то, чего она желала для своей дальнейшей судьбы. Не то, ради чего тренировалась, рисковала, выживала. Панталоне молчал. Не торопил. Не подталкивал. Только ждал — спокойно, почти безмятежно, словно знал, что время работает на него. Что холод, неумолимый и беспристрастный, рано или поздно заставит её сделать выбор. Орхидея глубоко вздохнула, набирая ледяной воздух в лёгкие, словно пытаясь остудить бурю горячих чувств внутри. Выдохнула — и в тесном пространстве возка медленно закружился белый пар, изящно растворяясь в полумраке. Для Панталоне это стало немым знаком: она сдалась. Азарт в его груди вспыхнул с новой силой, прокатился по телу волною приятных мурашек. Необузданное возбуждение накрыло его, когда Е Лань чуть пошевелилась — привставая со своих замерзших ног, которые, кажется, вдобавок ко всему еще и отекли от недостаточного притока крови. Но едва она двинулась, лицо её исказилось от дискомфорта. Мышцы ног пронзили невидимые иголки — особенно остро в кончиках пальцев и коленях. То ли первые признаки обморожения, то ли просто последствия долгого неподвижного сидения в холоде. Панталоне стиснул зубы от нетерпения. Тепло, которое он так щедро предлагал, уже покидало его: холодные пальцы метели пробрались под шубу, гладили ледяными касаниями по груди и плечам. Он больше не мог ждать. Наклонившись, сам потянулся к ней — схватил за предплечье, твёрдо, почти грубо потянул на себя. — Ну же, дорогая. Вскочив — запинаясь, подчиняясь чужой силе, — Орхидея ступила босыми ногами на ледяной пол возка. Холод обожёг даже сквозь тёплые носки; она рефлекторно попыталась отпрянуть, словно от лавы, — и тут же попала в ловушку: объятия наглого банкира сомкнулись вокруг неё, а на плечи легла тяжёлая, тёплая накидка. Панталоне жадно прижал её к себе. — Вот так… — пробормотал он тихо, утыкаясь носом в её щёку. — Гораздо лучше. Всё произошло слишком резко. Е Лань на пару секунд замерла, не понимая, как реагировать. Мозг ещё обрабатывал внезапность его поступка, а тело уже тянулось к теплу — к этому мягкому, почти убаюкивающему объятию. Она нахмурилась — раздражённая его наглостью, его бесцеремонностью, тем, как легко он переступил черту, которую она так старательно выстраивала между ними. Но… Но рядом с ним действительно было тепло. Вскочив — запинаясь, подчиняясь чужой силе, — Орхидея ступила босыми ногами на ледяной пол возка. Холод обожёг даже сквозь тёплые носки; она рефлекторно попыталась отпрянуть, словно от лавы, — и тут же попала в ловушку: объятия наглого банкира сомкнулись вокруг неё, а на плечи легла тяжёлая, тёплая накидка. Панталоне жадно прижал её к себе. — Вот так… — пробормотал он тихо, утыкаясь носом в её щёку. — Гораздо лучше. Всё произошло слишком резко. Е Лань на пару секунд замерла, не понимая, как реагировать. Мозг ещё обрабатывал внезапность его поступка, а тело уже тянулось к теплу. Она нахмурилась — раздражённая его наглостью, его бесцеремонностью, тем, как легко он переступил черту, которую она так старательно выстраивала между ними. Но… Но рядом с ним действительно было тепло. Немного поёрзав, устраиваясь поудобнее, Е Лань вдруг ощутила, как рука Панталоне легла на её бедро. Медленно, почти невесомо, она начала подниматься выше, пробираясь под белую шубку. Девушка не отстранилась. Прикосновение оказалось… неожиданно приятным — тёплое, уверенное, оно пробуждало в ней странные, неуместные ощущения. Но позволить ему чувствовать себя слишком комфортно она не собиралась. В отместку её ледяные пальцы стремительно скользнули вверх — к его горлу. В полушутливом, полуугрожающем жесте она обхватила его шею, имитируя лёгкое удушение. Мышцы Панталоне мгновенно напряглись от холода ее пальцев. Он издал тихий, чуть дрожащий вздох. Но не попытался отстраниться, почти не дёрнулся, не возразил. Это заставило Е Лань смутиться и на миг замереть. — Если я умру, то не смогу больше согревать вас, — произнёс он тихо, почти шёпотом, не отрывая взгляда от её лица. — Не волнуйтесь, я просто грею руки, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Душить вас, пока вы мне выгодны, не буду. На мгновение воцарилась странная, почти неловкая тишина. Только метель за окном продолжала свой бесконечный танец, стуча снегом в стенки возка, будто пытаясь ворваться внутрь. Е Лань тихо перевернула ладони, согревая уже другую сторону. Тепло его кожи медленно проникало в её озябшие пальцы, растекалось по венам, принося блаженное удовольствие. Прошло пару минут, прежде чем девушка неловко заерзала на сиденье, устав от предыдущей позы, да и желая отогреть не только руки, но и ноги. Она подтянула колени к груди, предварительно — почти машинально — оттолкнув руку Панталоне. Тот не возразил: ладонь без сопротивления скользнула прочь, вернулась к хозяину. Е Лань обхватила ледяные пальцы ног, начала растирать, сжимая и согревая теплом только что отогретых рук. Конечности неприятно болели, Орхидея чуть моршилась, но в целом это было не самым болезненным, что встречалось в её жизни. Не теряя в пустую время Банкир тоже пошевелился, и сняв с себя обув, притянул, как и Е Лань ноги на сидение. Видимо он всё-таки тоже может замерзать. Затем Предвестник потянулся к шубке девушки, Е лань от неожиданности немного вздрогнула. — Сними, так будет теплее, — произнёс он тихо, почти шёпотом. В голосе — ни насмешки, ни вызова, только странная, почти трогательная забота. — И места будет больше. Она не ответила. Лишь коротко кивнула, сама удивляясь собственной покорности. Пальцы дрогнули, нащупывая застёжки, и через мгновение шубка скользнула с плеч, упав на сиденье рядом. На секунду её охватил ледяной озноб — холод, до этого приглушённый одеждой, теперь впивался в кожу с новой силой, будто пытался наказать за опрометчивую смелость. По спине пробежали мурашки, дыхание перехватило. Но медлить было нельзя. Почти инстинктивно она придвинулась ближе. Панталоне встретил её движение — не с торжеством, а с тихой решимостью. Вдвоём они устроились теснее, отбросив прочь все войны и споры, все прежние обиды и взаимные упреки. Теперь они были в своей персональной тюрьме — тесной, душной, но спасительно тёплой. Слишком близко друг к другу. Так близко, что Е Лань могла чувствовать его дыхание на своей щеке, тепло его тела, даже биение сердца сквозь слои одежды. Панталоне аккуратно застегнул накидку, запечатав их внутри этого маленького убежища. В полумраке возка его глаза блеснули — не хищно, не насмешливо, а почти… нежно. — Вот так, — прошептал он. — Теперь точно не замёрзнем. Она не ответила. Только прижалась ближе, позволяя себе эту слабость. Холод отступал, уступая место медленному, тягучему теплу, которое проникало в каждую клеточку тела. Е Лань закрыла глаза. В этой вынужденной близости было что‑то странное, почти интимное. Притихли. Панталоне ощущал каждое движение Е Лань — как она невольно прижимается к нему. В этом тепле таилась странная, почти запретная нежность — не та, что рождается из слов или признаний, а та, что возникает в тишине, в моменте, когда два человека, вопреки всему, становятся ближе. Он тихо вздохнул — не от усталости, а от странного, почти забытого удовольствия. Хотелось просто сидеть так, ничего не делать. За пределами возка буря только усиливалась. Она кричала свою воющую песню, яростно шатая их хрупкое укрытие снежным танцем, царапая стены ледяными когтями, словно говоря что она скоро доберется и убьет. — Сейчас бы горячего чая, — бормочет Е Лань, словно пытаясь непринужденной беседой заглушить яростные вопли снежной бури. — Действительно, — вздыхает Панталоне и на несколько мгновений замолкает, погружаясь в раздумья. Затем, чуть оживившись, продолжает: — Впрочем, я уверен, что у кого‑нибудь из моих ныне почивших слуг в карманах найдётся что‑нибудь согревающее. Может, немного вина… или огненной воды. Е Лань едва заметно усмехается, не поднимая глаз: – Да, именно напится нам сейчас так нехватает – усмехнулась Е Лань, в ответ на намеки банкира, не поднимая глаз, да и в общем не отрываясь от его плеча. — Кто пойдёт? — тихо спрашивает Предвестник, явно шутя. — А кто здесь джентльмен? — парирует Е Лань почти сонно. — А если я замёрзну? Нет, пожалуй, я не пойду, — он плотнее прижимает её к себе, а его руки в некой степени нахально скользят по её тонкой талии. — К тому же мне и так, золотце, очень тепло. Девушка перехватывает его руку — твёрдо, но без резкости. — Прошу держать себя в руках, господин Делец. Но ее запрет, боже, он звучал с ноткой мурчания, словно то не угроза вовсе, а поддразнивания. Панталоне одарил ее игровой улыбкой. — О, моя дорогая, такому джентльмену, как я, очень сложно держать себя в руках рядом с таким прелестным цветком, как вы. Дерзя, банкир большим пальце погладил удерживающую его руку. А затем и вовсе приподнял, приблизив к своим губам и легонько поцеловал. — Так значит, виновата я в вашем некультурном поведении? — произносит она без упрёка, напротив — с мягкой, почти ласковой интонацией. — Несомненно, — шепчет Панталоне, поднимая на неё полуприкрытые, влюбленные глаза. Расстояние между ними и без того ничтожно мало — но он сокращает его ещё сильнее, наклоняется, пытаясь поцеловать. Е Лань легко парирует — не отстраняется резко, а мягко прижимается к его плечу, избегая поцелуя, но не разрывая близости. Панталоне тихо вздыхает — в этом вздохе смешиваются лёгкое разочарование и тихая усмешка над самим собой. Он обнимает её крепче, словно примиряясь с этим хитрым, изящным отказом, и переводит взгляд в окно. За стеклом — белый шум метели, вихри снега, беснующиеся в вечной пляске. Он смотрит на них, пытаясь унять чувства, что так и норовят вылиться наружу — как вино из переполненного бокала. В тишине возка, под вой бури, они остаются вдвоём: она — в его объятиях, он — в плену её невысказанных правил. Время тянулось медленно, тягуче, словно застывший мёд. Казалось, они сидели здесь уже несколько часов — а метель за окном всё не унималась. А молчание воцарившееся между парой, давит подобно прессу. Во всяком случая так чувствует себя Делец. Что же до Орхидеи, то он, глядя на ее темно лазурную макушку головы, совсем ничего не может сказать. Возможно та расслаблена, а возможно только делает вид, ведь таким шпионам как она, когда вокруг столько врагов в этом мире, расслабляться нельзя, особенно если ты обнимаешь своего врага. Взгляд в серебряных очках, вновь устремляется к окну, словно там, за стеклом вместо однообразного белого шума может появится что-то иное. — Потрясающее зрелище, — прошептал Панталоне, размышляя вслух, когда подумал о том, насколько разрушительным может быть снег, который еще вчера кружил в нежном танце невесомыми пушинками, уподобляясь красоте небосвода, а уже сегодня стал смертоносной армией, под предводительством ветра. — Природа в её самом жестком проявление. Его голос звучал негромко, почти благоговейно, словно он делился не с Е Лань, а с самим собой, с метелью, с этой беспощадной, завораживающей стихией. — Я удивлена, что вам может нравится подобное? – Е Лань наконец таки приподняла взгляд на Дельца, тот не мог не при улыбнуться. – Я предполагала вы за порядок, нежели хаос. Панталоне пожал плечами, и в этом движении читалась лёгкая, почти философская отрешённость. — Это не то, что я бы предпочёл испытать по собственной воле, но в данный момент в этом есть определённая прелесть, вам не кажется? И кроме того… Голос падает до загадочного шепота. — Это даёт нам повод узнать друг к друга поближе. — Как я погляжу вы сегодня очень дружелюбны. Но прошу простить меня, даже с друзьями, я стараюсь не делиться личной информацией о себе, не говоря уже о врагах. — Информация о, например, любимом напитке тоже является слишком личной? — Несомненно. - улыбнувшись хитрила она. — Как печально.

***

Спустя долгие минуты молчания, под монотонный вой ветра, на обоих начала заметно накатывать дремота. Это был тревожный знак — когда замерзаешь, сонливость обманчиво манит теплом и покоем, за которыми может последовать вечный холод. Но ни он, ни она не хотели признавать правду: оба упорно списывали тяжесть в веках на скуку, на усталость, на всё, что угодно — лишь бы не думать о худшем. Сидеть в одной позе было тепло, но с каждым часом — всё неудобнее. Мышцы затекали, спина ныла, а сонливость, словно тихий враг, подкрадывалась всё ближе. Панталоне уже собирался предложить прилечь — осторожно, будто пробуя почву, — но, к его удивлению, Е Лань опередила его. — Давай приляжем? — её голос звучал тихо, устало, почти безвольно. Он замер на миг, не ожидая от неё такой инициативы. Затем кивнул, стараясь не выдать ни волнения, ни облегчения. — Хорошо. Только… осторожно. Здесь не так много места. Панталоне очень осторожно, стараясь не потерять накопившееся тепло, помог Е Лань устроиться на ограниченном пространстве дивана. Места было катастрофически мало: ноги некуда вытянуть, а край сиденья угрожающе нависал — один неосторожный поворот, и можно оказаться на холодном полу. Е Лань прижалась к спинке дивана, оказавшись в своеобразной ловушке между ней и Панталоне. Он, в свою очередь, занял рискованную позицию у края — именно ему грозило падение при любом резком движении. Впрочем ее он тоже если что утянет за собой. Они медленно, почти ритуально, обняли друг друга. Движения были скованными, выверенными — словно каждый боялся нарушить хрупкое равновесие тепла и близости. Панталоне потянул вверх капюшон их общего укрытия, накрывая их головы, полностью отгородившись от враждебного, ледяного мира снаружи. — Как часто у вас в Снежной бывают такие метели и как долго это может длиться? — тихо спрашивает Е Лань, наконец устроившись в кольце его рук. Панталоне пожимает плечами, стараясь сохранить непринуждённый вид, хотя внутри всё напряжено до предела. — Часто. Они могут длиться от нескольких часов до нескольких дней. — Нескольких дней? — Она устало вздыхает, утыкаясь лбом в его грудь. — Буду надеяться на несколько часов. День мы точно не протянем. Не хотелось бы, чтобы наши мёртвые тела нашли лежащими в обнимку друг с другом, — с лёгкой иронией произносит он, но в голосе нет настоящего веселья, лишь усталость. От скуки или от потребности чувствовать хоть что‑то живое, она нащупывает пальцами серебряные узоры на его кофте. Медленно, почти медитативно, обводит их кончиками пальцев — линии, завитки, причудливые орнаменты — Думаю, для нас это будет уже не важно, — отвечает тихо Банкир. Его рука мягко ложится на её макушку. Пальцы осторожно проводят по волосам — сначала нежно, почти невесомо, затем чуть смелее. Движение спускается ниже: по плечу, по предплечью, пока не достигает запястья. И тогда его пальцы медленно переплетаются с её. Она не отстраняется. Не игнорирует. Напротив — слегка сжимает его ладонь в ответ. И в этот миг что‑то внутри Панталоне трепещет — не страх, не волнение, а что‑то более глубокое, почти забытое. Что‑то, что он не позволял себе чувствовать давно. — Всё будет в порядке, — говорит он, и в его голосе звучит не пустое утешение, а твёрдая уверенность. — Мои люди нас найдут в скором времени, даже если буря не утихнет. Думаю, они уже заметили, что Предвестник не явился вовремя, и отправились на разведку. Е лань промолчала. Она не была уверена в положительности данного исхода. Она одна, слабая и замершая в стане врага. Будет ли это спасением, или напротив, это окажется еще хуже чем замерзнуть насмерть. Она приподняло голову, ей необходимо посмотреть в глаза банкира и отследить его эмоции, его планы. Вдруг это опять ловушка, ведь как выяснилось, Панталоне еще тот умелец из катастрофы выжимать для себя выгоду. — Е Лань, я не воспользуюсь твоей уязвимостью. Не в этот раз, — произнёс он ровно, без тени притворства, усмешки или зловещей игры в голосе. Девушка пыталась поверить. Её глаза всматривались в самую глубину души банкира, выискивая хоть каплю лжи и обмана. Но не находили — только тихую, почти уязвимую искренность. Медленно, почти нерешительно, она подползла ближе, выровняв их лица. Губы легонько коснулись его — едва ощутимый, почти невесомый поцелуй, словно печать на негласном договоре. — Буду на это надеяться, — прошептала она, будто оплатила обещанную безопасность самой ценной монетой — доверием. Панталоне обомлел. Замер, словно уже превратился в ледышку. Глаза удивлённо распахнулись, дыхание на миг остановилось. Он не ожидал — ни этого движения, ни этой мягкости, ни той волны тепла, что прокатилась по телу от лёгкого прикосновения её губ. Секунды тянулись, как вечность. В этом застывшем мгновении не было ни Снежной, ни вражды, ни масок — только двое людей, разделённых судьбой, но на миг соединённых одним хрупким жестом. Наконец он медленно выдохнул. Рука, до этого неподвижно лежавшая на её плече, чуть дрогнула — и мягко, почти благоговейно, прикоснулась к её щеке. Пальцы осторожно провели по коже, словно проверяя реальность происходящего. Вьюга за окном продолжала свой яростный танец, но здесь, в их крошечном убежище, время остановилось. Холод отступил — не потому что согрелся воздух, а потому что два сердца, вопреки всему, начали биться в унисон. Панталоне медленно прижал её ближе, не сжимая, не требуя — просто удерживая в этом моменте. В моменте, где не было прошлого и будущего, только настоящее. Только тепло. Только доверие — хрупкое, как первый лёд. Только два холодом горящих сердца. Только метель… только плачущая вьюга… Казалось, сама Царица свела их вместе.