Откровение Фродо Бэггинса

В этот раз привал оказался у реки. Фродо, полностью погружённый в свои мысли, смотрел на встающее на востоке солнце. Разглядывал, как отблески солнечных лучей застилали тёмное беспроглядное небо. Как эльфийская река начинала поблёскивать медными оттенками. А и без того романтичный горизонт становился всё прекраснее. Арагорн стоял в дозоре; он был предупреждён о новой меланхоличной тоске Фродо, когда тот объявил, что ему нужно побыть наедине с собой. Слишком многое свалилось на него за последнее время. Кольцо… Оно помрачало разум, вызывало в районе ключиц странное, тревожное беспокойство и давило острым комом в груди. С каждым днем цепочка, на которой оно висело, будто становилась всё тяжелее, словно к ней добавляли всё больше и больше невидимых камней. Оно не позволяло дышать полной грудью, свободно двигаться и, самое мучительное, засыпать без очередного кошмара, в котором появлялось Око Саурона… Обречённый своими мыслями, он даже не услышал поднявшийся шорох листвы под чужими ногами. Лишь когда он почувствовал чью-то ладонь на своём плече, он с вытаращенными глазами повернулся на… — Боромир? — выдохнул Фродо, схватившись за грудь. Это неожиданное вмешательство так испугало его, что он едва не вскрикнул, но вовремя опомнился, понимая, что не стоило будить спутников понапрасну. Боромир стоял, слегка наклонив голову. Выражение лица, привычно суровое и хмурое, под лучами солнца казалось мягче и даже сочувствующим. В тумане над рекой его тусклые, серые глаза теперь сияли завораживающим зелёным блеском. От этой нежности, совершенно чужой облику воина, у Фродо перехватило горло. Но что он здесь делал? Разве не он первым заснул, отказавшись от ночного дозора? Этот вопрос жег язык, но почему-то застревал в горле, не в силах сорваться. — Извини, не хотел тебя пугать, — прозвучал его ласковый голос. — Просто ты так был погружён в свои мысли… — Он выдержал паузу. — Арагорн мне всё рассказал. Ты… Ты не должен это терпеть. — О чём ты? — Фродо нахмурился, инстинктивно втягивая голову в плечи. Ладонь Боромира продолжала лежать на его плече. Сквозь плотную ткань плаща он ощущал его крепкие пальцы, его тяжёлую хватку, и отчего-то ему стало не по себе. — Я знаю. Я чувствую, как ты страдаешь. Это видно. Как Кольцо разрушает тебя и твою волю, — Боромир говорил тихо, но каждое его слово падало в утреннюю тишину с тяжеловесной отчётливостью. Он одним движением опустился на землю к Фродо и перевёл взгляд с хоббита на реку, туда, где вода, подсвеченная солнцем, переливалась ярко-багряными оттенками. Фродо искренне не понимал, зачем Боромир пришёл и что хочет сказать этим разговором, который казался хоббиту совершенно бессмысленным. — И… возможно, я знаю, что может тебе помочь. — Боромир помедлил. Он всё так же смотрел на воду, на горизонт, где небо встречалось с землёй в розоватой дымке, — туда, где утренний свет размывал границы между рекой и небом. — Однако я не думаю, что кто-то из хоббитов пробовал такое. Даже среди людей этот способ — что-то вроде табу. Фродо замешкался. Табу? Это разве не что-то плохое? Для хоббитов табу имело значение чего-то простого и беспрекословного, вроде: не отказывайся от подаренного пирога, не входи в дом, не постучавшись, не перечь старшим за праздничным столом. Чужое невежество обычно причиняло им боль. Но неужели Боромир хочет предложить ему что-то подобное? Но ведь он бы не стал причинять ему боли. Боромир не такой. Значит, что-то, что он ему предлагает, помогло бы и вправду перевести дух, забыть на время о Кольце, о своем предназначении в этом походе. — Но разве это не будет больно? — тихо спросил Фродо, и вопрос этот был не о телесной боли. — Это явно принесёт меньше дискомфорта, чем то, что носишь на своей груди. Но ты должен довериться мне. — Я и так доверяю тебе, Боромир. — Нет… Ты не понял. Для того, чтобы я мог помочь тебе, ты должен полностью доверять мне. — Хорошо… — произнёс хоббит недоумённо. — Давай решим это заранее. Если тебе станет совсем нестерпимо или будет больше боли, чем удовольствия… — Хоббит нахмурился, — то тогда произнеси слово «стоп». Запомнил? Боромир говорил теперь ещё мягче, почти ласковым шёпотом. Он придвинулся ближе и взял ладони Фродо в свои. Большим пальцем он вычерчивал каждую костяшку на аккуратных пальцах хоббита, полностью накрывая его своими, словно пытаясь успокоить и внушить ещё больше доверия. — Да?.. — Фродо моргнул, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Странные слова, странный разговор. «Больше боли, чем удовольствия»? О чём он? Но Боромир смотрел так серьёзно, так ждал ответа, что хоббит лишь кивнул, проглатывая вопросы. — Хорошо… Эльфийская верёвка у тебя? Фродо нахмурился, не понимая, к чему вдруг этот вопрос, но послушно потянулся к походной сумке у себя за спиной. Пальцы нащупали знакомый серый шелковистый моток. Он протянул верёвку Боромиру, и на миг их пальцы соприкоснулись. — Пойдём, нас никто не должен видеть. Арагорн не поймёт… — Боромир тихо усмехнулся и поднялся на ноги. Он дождался, пока Фродо последует его примеру, и они оба исчезли в гуще леса. Боромир двигался меж деревьев уверенно, бесшумно, почти звериной поступью, и хоббиту приходилось почти бежать за ним, чтобы не отставать. Они обходили привал широкой дугой. Он вёл его так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногами, чтобы ветер не донёс до спутников хоть малейшего звука. Сердце колотилось где-то в горле. Фродо не знал, куда они идут. Не знал, зачем такая тайна. Но рука, которую только что сжимали тёплые ладони Боромира, всё ещё помнила это прикосновение, и почему-то именно это вело его сейчас вперёд. В этой части леса, куда его увёл Боромир, всё ещё было достаточно темно. Фродо едва различал силуэты деревьев. И когда он растерянно вглядывался в темноту, то почувствовал, как стальная хватка смыкается на его запястьях, заводит руки за спину, и в то же мгновение воздух разрезало резкое движение. Тогда он щекой ощутил шероховатость коры. Фродо глубоко выдохнул и попытался обернуться, но тёплое дыхание уже коснулось его затылка. В руках Боромира светилась серебристая верёвка, и не успел Фродо всё осознать, как тот уже затягивал быстрый хитроумный узел на его запястьях. А в следующее мгновение сильные руки развернули его и несильно толкнули. Фродо ойкнул, чувствуя, как подкашиваются ноги, как колени встречаются с влажной лесной землёй. Он ахнул, глухо, сдавленно, и хотел было дёрнуться, но верёвка лишь сильнее впилась в кожу. Фродо поднял голову, чтобы увидеть Боромира, и в темноте глаза его блеснули странно, незнакомо, хищно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Хотелось спросить, закричать, но язык прилип к нёбу, и единственное, что вырвалось наружу — ещё один прерывистый выдох, слишком громкий в этой тишине. Боромир медленно, на мгновение Фродо даже показалось, что почти издевательски медленно, снимал с себя плащ. Словно наслаждался тем, как смущение рдеет на его щеках. Словно ловил особое удовольствие в том, как Фродо опускает глаза, как поспешно отводит взгляд. Как его губы, чуть приоткрытые и увлажнённые от частого покусывания, остаются раскрытыми от растерянного шока. Тяжёлая ткань упала на землю где-то сбоку. Фродо даже не заметил, куда именно, потому что теперь всё его внимание было приковано к рукам Боромира, к пальцам, которые уже тянулись к пряжке пояса. Металл издал тихий звон, после чего ткань упала на траву. Фродо хотел закрыть глаза. Он должен был закрыть. Так ему говорил единственный ещё не покинувший его голос здравого рассудка. Но веки не слушались, словно наливаясь свинцом. Его тело, вопреки этому голосу, тянулось к зрелищу, впитывало каждое движение, каждую линию чужого тела, проступающую в полумраке. А где-то внизу живота завязался тугой узел, и Фродо не мог понять: это страх? Стыд? Или что-то другое, о чём в Шире не принято говорить вслух? От этой мысли щёки Фродо вспыхнули ещё сильнее. Жар охватил его лицо, шею и уши. Он ощущал, как горит кожа, и это было почти невыносимо. Зачем? Зачем он делает это с ним?.. Зачем заставляет чувствовать это? Пальцы Боромира коснулись края белья. Дыхание замерло. Фродо сглотнул вязкую слюну и прикусил губу, чувствуя, как где-то глубоко в животе всё сжимается в тугой, пульсирующий комок. Воздух кончился. Лёгкие горели, но вдохнуть было страшно — вдруг этот звук выдаст, как сильно ему хочется, чтобы пальцы двинулись дальше? И Боромир, словно прочитав его мысли, исполнил его желание. Он взял его за подбородок большим и указательным пальцем, удерживая мягко, но уверенно. Больше он ничего не делал. Не тянул, не принуждал, не сокращал расстояние. Просто держал, позволяя Фродо самому решать. Хоббит с внезапным, почти дерзким азартом взглянул в его глаза, блестящие от возбуждения. И где-то глубоко внутри разлилось томление, которого он никогда прежде не знал. Непривычное возбуждение разливалось тёплым, густым потоком, расползающимся под кожей. Он понимал, что Боромир не настаивает. Что тот лишь ждёт. Но ничего не предпринимает. И от этого безмолвного ожидания внутри вспыхнуло что-то жадное, почти голодное. Фродо вдруг захотелось оправдать этот взгляд, соответствовать ему, стать тем самым желанием, которое в нём читалось. Горячо, без остатка, шагнуть вперёд самому. Его губы приоткрылись сами собой, дыхание стало горячим и неровным. Фродо медленно потянулся вперёд, чувствуя, как внутри всё замирает в сладком ужасе от собственной смелости. Язык несмело коснулся головки. Он приоткрыл рот шире, и Боромир резко качнул бёдрами. Фродо закашлялся, и слёзы выступили на глазах. Но едва дыхание выровнялось, он снова приник губами, подавляя странное, неправильное ощущение и метавшийся в груди страх. Боромир смотрел на него сверху вниз, внимательно рассматривая блестящие от слёз глаза, и чувствовал, как возбуждение нарастает от того, как тот, несмотря на страх и неопытность, старается ему угодить. А когда хоббит поднял на него взгляд, влажный, растерянный, но такой покорный, Боромир закусил губу, сдерживая стон удовлетворения. И в его всё-таки сдавшемся полустоне звучало удивление, как будто он и не предполагал, что хоббит может оказаться таким покладистым, таким усердным, таким… голодным. Сначала он двигался неуверенно, но когда под его движениями у Боромира перехватило дыхание, он участил движения, вкладываясь в них ещё отчаяннее. Он повторил движение, уже смелее, чувствуя, как внутри разливается горячая, пьянящая власть — власть доставлять удовольствие тому, кто держит его на коленях. Боромир сжимал пальцы в его волосах всё сильнее, уже не в силах сдерживать рваное дыхание, что вырывалось из груди со сдавленными хрипами. Он больше не пытался сохранять видимость контроля. Он запрокидывал голову, открывая напряжённое горло, а бёдра непроизвольно подались навстречу каждому движению Фродо. Рвотный спазм болезненно сжимал горло. Глаза защипало, на ресницах вновь выступили слёзы, но именно в этот момент — на грани удушья и полной потери себя, он почувствовал обжигающее осознание: ему это нравилось. Нравилось чувствовать себя беспомощным в чужих руках, нравилась эта странная власть, что рождалась из полного подчинения. Он протяжно, глухо простонал, и вибрация от этого звука, разлившаяся по его горлу, стала для Боромира последней каплей. Он выгнулся, с силой вжимая хоббита в себя, и сдавленный, нечленораздельный рык вырвался из его груди. Пальцы до побелевших костяшек вцепились в спутанные кудри, когда он, уже не контролируя ни силы, ни направления, излился ему на запрокинутое лицо. Семя брызнуло на покрасневшие щёки, залило закрытые глаза, тяжёлыми каплями повисло на дрожащих ресницах и на резком изгибе скул, поблёскивая на утреннем солнце. Боромир резким движением поднял его за плечо и жадно припал к губам, не давая опомниться. Фродо всхлипнул в этот поцелуй, чувствуя на языке горький привкус собственных слёз. Боромир зарывался рукой в его кудри, фиксируя голову, не позволяя отстраниться, и Фродо таял. Позволял делать с собой всё: позволял закусывать свою нижнюю губу, углублять поцелуй, позволял подчинять, мять, брать, и сам не замечал, как отвечал на эту жадность, впуская глубже, теряя последние крупицы воли в тяжёлом, влажном, чужом дыхании. Это утро стало для Фродо Бэггинса откровением: впервые он понял, как сладко может быть полное, безоговорочное подчинение.