Откровение Фродо Бэггинса

В этот раз привал оказался у реки. Фродо, полностью погружённый в свои мысли, смотрел на встающее на востоке солнце. Разглядывал, как отблески солнечных лучей закрашивали тёмное беспросветное небо. Как эльфийская река начинала поблёскивать медными оттенками. А и без того живописный горизонт становился всё прекраснее. Арагорн стоял в дозоре; он был предупреждён о новой меланхолической тоске Фродо, когда тот объявил, что ему нужно побыть наедине с собой. Слишком многое свалилось на него за последнее время. Кольцо… Оно помрачало разум, вызывало в районе ключиц странное, тревожное беспокойство и давило острым комом в груди. С каждым днем цепочка, на которой оно висело, будто становилась всё тяжелее, словно к ней добавляли всё больше и больше невидимых камней. Оно не позволяло дышать полной грудью, свободно двигаться и, самое мучительное, засыпать без очередного кошмара, в котором появлялось Око Саурона… Обречённый своими мыслями, он даже не услышал поднявшийся шорох листвы под чужими ногами. Лишь когда почувствовал чью-то ладонь на своём плече, он с вытаращенными глазами повернулся на… — Боромир? — выдохнул Фродо, схватившись за грудь. Это неожиданное вмешательство так испугало его, что он едва не вскрикнул, но вовремя опомнился, понимая, что не стоило будить спутников понапрасну. Гондорец стоял, слегка наклонив голову. Выражение лица, привычно суровое и хмурое, в лучах рассвета казалось мягче. В тумане над рекой его тусклые, серые глаза теперь сияли завораживающим зелёным блеском. От этой нежности, совершенно чужой облику воина, у Фродо перехватило дыхание. Но что он здесь делал? Разве не он первым заснул, отказавшись от ночного дозора? Этот вопрос жёг язык, но почему-то застревал в горле, не в силах сорваться. — Извини, не хотел тебя пугать, — прозвучал его неожиданно добрый голос. — Просто ты так был погружён в свои мысли… — Он выдержал паузу. — Арагорн мне всё рассказал. Ты… Ты не должен это терпеть. — О чём ты? — Фродо нахмурился, инстинктивно втягивая голову в плечи. Ладонь Боромира продолжала лежать на его плече. Сквозь плотную ткань Лориэнского плаща он ощущал его крепкие пальцы, его тяжёлую хватку, и отчего-то ему стало не по себе. — Я знаю. Я чувствую, как ты страдаешь. Это видно. Как Кольцо разрушает тебя и твою волю, — Боромир говорил тихо, но каждое его слово падало в утреннюю тишину с тяжеловесной отчётливостью. Он одним движением опустился на землю к Фродо и перевёл взгляд с хоббита на реку, туда, где вода, подсвеченная солнцем, переливалась ярко-багряными оттенками. Фродо искренне не понимал, зачем Боромир пришёл и что хочет сказать этим разговором, который казался хоббиту совершенно бессмысленным. — И… возможно, я знаю, что может тебе помочь, — Боромир помедлил. Он мечтательно засмотрелся на воду, на горизонт, где небо встречалось с землёй в розоватой дымке. — Однако я не думаю, что кто-то из хоббитов пробовал такое. Даже среди людей этот способ — что-то вроде табу. Фродо замешкался. Табу? Разве это не что-то плохое? Для хоббитов табу имело значение чего-то простого и беспрекословного, вроде: не отказывайся от подаренного пирога, не входи в дом, не постучавшись, не перечь старшим за праздничным столом. Чужое невежество обычно причиняло им боль. Но неужели Боромир хочет предложить ему что-то подобное? Но ведь он бы не стал причинять ему боль. Боромир, несмотря на свою суровую натуру гондорского воина, не выглядел человеком, способным навредить невинному. Ему это было ни к чему. К тому же он одним из первых вызвался идти в поход. Хотя… ту интонацию, с которой он произнёс «невеличек», как был прикован его взгляд к Кольцу тогда, на Совете Элронда, Фродо помнил до сих пор. И всё же Боромир не такой. Сколько раз он спасал их жизни, стоя рука об руку с Арагорном, как трепетно возился с Мерри и Пиппином, как отбивал Фродо от морского чудовища. Нет… он бы не стал. Значит, то, что он предлагал, и вправду помогло бы перевести дух — хоть на время забыть о Кольце и о своём тяжёлом предназначении. — Но разве это не будет больно? — тихо спросил Фродо, и вопрос этот был не о телесной боли. — Это явно принесёт меньше зла, чем то, что носишь на своей груди. Но ты должен довериться мне. — Я и так доверяю тебе, Боромир. — Нет… Ты не понял. Для того, чтобы я мог помочь тебе, ты должен полностью доверять мне. — Хорошо… — произнёс хоббит недоумённо. — Давай решим это заранее. Если тебе станет совсем нестерпимо или будет больше боли, чем удовольствия… — Хоббит нахмурился, — то тогда произнеси слово «стоп». Запомнил? Боромир говорил теперь ещё мягче, почти ласковым шёпотом. Он придвинулся ближе и взял ладони Фродо в свои. Большим пальцем он очерчивал каждую костяшку на аккуратных пальцах хоббита, полностью накрывая их своими, словно пытаясь успокоить и внушить ещё больше доверия. — Да?.. — Фродо моргнул, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Странные слова, странный разговор. «Больше боли, чем удовольствия»? О чём он? Но Боромир смотрел так серьёзно, так ждал ответа, что хоббит лишь кивнул, проглатывая вопросы. — Хорошо… Эльфийская верёвка у тебя? Фродо нахмурился, не понимая, к чему вдруг этот вопрос, но послушно потянулся к походной сумке у себя за спиной. Пальцы нащупали знакомый серый шелковистый моток. Он протянул верёвку Боромиру, и на миг их пальцы соприкоснулись. — Пойдём, нас никто не должен видеть. Арагорн не поймёт… — Боромир тихо усмехнулся и поднялся на ноги. Он дождался, пока Фродо последует его примеру, и они оба исчезли в гуще леса. Гондорец двигался меж деревьев уверенно, бесшумно, почти звериной поступью, и хоббиту приходилось почти бежать за ним, чтобы не отставать. Они обходили привал широкой дугой. Он вёл его так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногами, чтобы ветер не донёс до спутников ни малейшего звука. Он прекрасно знал и о чутком слухе потомка Элендиля, и о ясном взоре эльфийского принца. В это время сердце хоббита взволнованно колотилось у самого горла. Фродо не знал, куда гондорец его вёл. Насколько глубоко в лес они зашли, как далеко остались от отряда — на эти вопросы у него не было ответов. Он не понимал, зачем нужна такая тайна. И что скрывалось за этим странным словом «табу»? Но рука, которую только что сжимали тёплые ладони воина, всё ещё помнила это прикосновение. И почему-то именно эта память вела его сейчас вперёд. Гондорец наконец остановился и огляделся. В этой части леса, куда он увёл Фродо, царил полумрак. Западные лучи едва пробивались сквозь густую крону буков и стройных берёз. Пока хоббит растерянно вглядывался в темноту, стальная хватка вдруг сомкнулась на его запястьях. Боромир резким движением завёл руки Бэггинса за спину и толкнул его вперёд. Фродо уткнулся щекой в шероховатую кору дерева. Он глубоко выдохнул, оборачиваясь, и горячее дыхание воина уже коснулось его шеи. — Тише, мой маленький хоббит, не бойся, — его голос прозвучал у самого уха Фродо, низкий и обволакивающий. — Это ради твоего же блага. Кольцо забирает твои силы, а я лишь хочу дать тебе передышку. Прошу, доверься мне. В руках Боромира блеснула серебристая верёвка. Прежде чем Фродо успел хоть как-то среагировать, воин ловким, отточенным движением стянул его запястья хитроумным узлом. В следующее мгновение сильные руки развернули хоббита и властно прижали к земле. Фродо ойкнул: ноги подкосились, и он упал на колени. Бриджи мгновенно впитали в себя влагу опавшей листвы. Лицо хоббита слегка сморщилось, и из груди вырвался глухой выдох. Он попытался дёрнуться, но путы лишь сильнее впились в кожу, заставляя его замереть под чужим весом. Фродо быстро понял, что сопротивляться было бесполезно: эльфийская верёвка слушалась воли того, кто завязал узел, и пока Боромир сам не решит отпустить его, освободиться не удастся. Фродо запрокинул голову, ловя взгляд гондорца. В полумраке глаза Боромира блеснули неистовым, плотоядным огнём — в точности как тогда, на Совете Элронда. Это тут же заставило сердце Фродо зайтись в бешеном ритме у самого горла, а на висках выступил мелкий пот. Но в этом хищном блеске не было враждебности. Фродо и прежде знал, что Боромир не способен на подлость, но даже представить не мог, что тот решится на… подобное предложение. Нет, зла в действиях воина не крылось. Лишь извращённое, возможно, излишнее извращённое желание помочь. Но что… что, если Фродо и вправду нуждался именно в этом? Обожжённый изнутри осознанием того, как на него смотрел гондорец, хоббит почувствовал, как первоначальный защитный страх окончательно перерос в стыдливое волнение. Сам того не замечая, он прикусил губу и жадно проследил взглядом за тем, как Боромир потянулся к застёжкам своего кожаного сюрко. Он снимал его медленно, и в этой неторопливости Фродо почудилась почти издевательская намеренность. Боромир наслаждался тем, как смущение рдело на щеках Фродо. Он ловил особое удовольствие в том, как тот опускал глаза, как поспешно отводил взгляд. Как его губы, чуть приоткрытые и влажные от частого покусывания, оставались раскрытыми от растерянности своего положения. Тяжёлая ткань упала на землю где-то сбоку. Фродо даже не заметил, куда именно, потому что теперь всё его внимание было приковано к рукам Боромира, к пальцам, которые уже тянулись к пряжке пояса. Металл издал тихий звон, после чего ткань с отрезвляющим грохотом упала на траву. Фродо хотел закрыть глаза. Он должен был закрыть. Так ему говорил единственный ещё не покинувший его голос здравого рассудка. Но веки не слушались, наливаясь непослушной тяжестью. Его тело, вопреки этому голосу, тянулось к зрелищу, впитывало каждое движение, каждую линию чужого тела, проступающую в полумраке. А где-то внизу живота завязался тугой узел, и Фродо не мог понять: это страх? Стыд? Или что-то другое, о чём в Шире не принято говорить вслух? От этой мысли щёки Фродо вспыхнули ещё ярче. Жар охватил его лицо, шею и уши. Он ощущал, как горела кожа, и это было почти невыносимо. Зачем? Зачем он делал это с ним?.. Зачем заставлял чувствовать это? Пальцы Боромира коснулись края белья. Дыхание замерло. Фродо сглотнул вязкую слюну и прикусил губу, чувствуя, как где-то глубоко в животе всё сжалось в тугой, пульсирующий комок. Воздух кончился. Лёгкие горели, но вдохнуть было страшно — вдруг этот звук выдаст, как сильно ему хотелось, чтобы пальцы двинулись дальше? И Боромир, считав эту немую мольбу во взгляде, исполнил его желание. Потом он обхватил подбородок Фродо большим и указательным пальцами, удерживая достаточно крепко. Однако больше воин ничего не предпринимал: не тянул на себя, не принуждал, не сокращал расстояние. Просто держал, заставляя хоббита делать выбор самостоятельно. Ведомый чуждым ему ранее азартом, Фродо сам открыто встретил этот горящий взгляд. Он с откровенным вызовом взглянул в глаза напротив, блестящие от жажды и первобытного голода. Он понимал, что Боромир не настаивает. Что тот лишь ждёт. Но ничего не предпринимает. И от этого безмолвного ожидания внутри вспыхнуло что-то жадное, почти голодное. Фродо вдруг захотелось оправдать этот взгляд, соответствовать ему, стать тем самым желанием, которое в нём читалось. Шагнуть вперёд самому. И подчинить себе эту силу, заставив гордого воина сорваться на хриплый, умоляющий шёпот, выдыхая его имя. Его губы приоткрылись сами собой, дыхание сделалось горячим и сбивчивым. Фродо медленно потянулся вперёд, чувствуя, как внутри всё замерло в сладком ужасе от собственной смелости. Язык несмело коснулся головки. Он приоткрыл рот шире, и Боромир резко качнул бёдрами. Фродо закашлялся, и слёзы выступили на его глазах. Но едва дыхание выровнялось, он снова приник губами, подавляя странное, неправильное ощущение и метавшийся в груди страх. Боромир смотрел на него сверху вниз, внимательно рассматривая блестящие от слёз глаза, и чувствовал, как возбуждение нарастало от того, как тот, несмотря на страх и неопытность, старался ему угодить. А когда хоббит поднял на него взгляд, влажный, растерянный, но такой покорный, Боромир едва мог сдерживать стон удовлетворения. И в его всё-таки сдавшемся выдохе прозвучало удивление, как будто он и не предполагал, что хоббит может оказаться таким покладистым, таким усердным, таким… голодным. Сначала Фродо двигался неуверенно, приноравливаясь к каждому толчку, но когда прерывистые вздохи гондорца сменились раскатистыми, глубокими стонами, у хоббита окончательно перехватило дыхание. Теряя остатки контроля, он участил движения, вкладываясь в них всё отчаяннее и яростнее. С каждым новым толчком Фродо чувствовал, как смелел, как обретал власть над чужой симфонией стонов. Он впервые открывал для себя, насколько пьянящей могла оказаться власть — власть доставлять удовольствие тому, кто прямо сейчас держал его на коленях. Боромир сжимал пальцы в его волосах всё сильнее, уже не в силах сдерживать рваное дыхание, что вырывалось из груди со сдавленными хрипами. Он запрокидывал голову, открывая напряжённое горло, а бёдра непроизвольно подались навстречу каждому движению Фродо. Рвотный спазм болезненно сжимал хоббиту горло. Глаза защипало, на ресницах вновь выступили слёзы, но именно в этот момент — на грани удушья и полной потери себя — он почувствовал обжигающее осознание: ему это нравилось. Нравилось чувствовать себя беспомощным в чужих руках, нравилась эта странная власть, что рождалась из полного подчинения. Он протяжно, глухо простонал, и вибрация от этого звука, разлившаяся по его горлу, стала для Боромира последней каплей. Он выгнулся, с силой вжимая хоббита в себя, и сдавленный, нечленораздельный рык вырвался из его груди. Пальцы до побелевших костяшек вцепились в спутанные кудри, когда он, уже не контролируя ни силы, ни направления, излился ему на запрокинутое лицо. Семя брызнуло на покрасневшие щёки, залило закрытые глаза, тяжёлыми каплями повисло на дрожащих ресницах и на резком изгибе скул, поблёскивая на утреннем солнце. Боромир резким движением поднял его за плечо и жадно припал к губам, не давая опомниться. Фродо всхлипнул в этот поцелуй, чувствуя на языке горький привкус собственных слёз. Боромир зарывался пальцами в его кудри, фиксируя голову, не позволяя отстраниться, и Фродо таял. Позволял делать с собой всё: позволял закусывать свою нижнюю губу, углублять поцелуй, позволял подчинять, мять, брать, и сам не замечал, как отвечал на эту жадность, впуская глубже, теряя последние крупицы воли в тяжёлом влажном чужом дыхании. Это утро стало для Фродо Бэггинса откровением: впервые он понял, как сладко могло быть полное, безоговорочное подчинение.