nobody's soldier (but my heart belongs to you)

you are the reason I went through it, oh       the only meaning as I knew it, and I can only do my best, I do not do this for myself I'd walk through hell on living feet for you

hozier — hymn to Virgil

      В королевстве война не началась сразу; сперва она была лишь тревожным слухом. Сначала торговцы принесли разговоры на рынок: «на востоке снова жгут деревни», «дорога перекрыта», «вчера из леса вернулись лишь трое»; потом колокол, обычно звучащий по праздникам, стал звонить всякий раз, когда нужно было прятаться и быть начеку; дальше — объявления у ворот, написанные кривым почерком, будто рука писаря подрагивала, оплакивая имена погибших. И даже воздух в городе сменился: наполнился не хлебом и мокрой после дождя землёй, а железом, кожей и той кислой тревогой, въевшейся под язык.       Гонец сказал, что теперь каждый может вступить в отряд: добровольцы, охотники, ремесленники — «нужны те, у кого есть руки и воля сражаться». Корона даст оружие, доспехи, место в строю и право прославить себя как героя. Смешно: Нэнси за ужином в таверне как-то сказала, что право у них и так было всегда — просто раньше его называли смертью на поле боя.       Майк проходил мимо этого листа несколько дней. Не останавливался. Делал вид, что читает не его, а вывеску напротив, когда Холли нервно дёргала его за рукав. Делал вид, что всё ещё можно переждать — как пережидали ливень, как пережидали эпидемии, как пережидали чужое зло, а теперь оно стучалось в дверь его дома. И каждый раз, проходя мимо, он чувствовал одно и то же: на грудь кладут камень, и если он не поднимет его сам — камень раздавит кого-то другого.       Он говорил себе: защищать семью. Говорил: защищать слабых. Говорил: не дать врагу дойти сюда. Эти слова ложились плащом, который можно накинуть на плечи, чтобы не видно было, как на самом деле трясутся руки.       Только под словами жило и нечто стыдное, позабытое, мальчишеское.       Ему хотелось, чтобы о нём перестали думать как о городском рыцаре, чьи подвиги заключались в разнятии буйных гуляк. Хотелось выйти за пределы улиц, где всё знакомо до трещин на мостовой и каждого камня на набережной. Хотелось увидеть мир — не тот, что рисуют на гобеленах, а настоящий: с дорогами, мхом на камнях, ночными кострами и своими историями. Хотелось сбежать — и тут же себя за это возненавидеть: как можно хотеть сбежать от того, что зовёшь «домом»?       И всё же в одну ночь он понял: оставаться — тоже выбор. Просто самый трусливый из возможных.       Наутро он поставил подпись. Чернила расплылись на бумаге тёмно и густо, как свежий синяк. Майк, отняв перо, почувствовал внутри короткую пустоту — почти спокойствие. Так бывает перед ударом: тишина коротка и обманчива.       Он ещё не знал, что тяжёлое испытание встретит его не на поле боя.       Это произойдёт гораздо раньше, потому что вслед за ним в неизвестное шагнёт и Уилл.

***

      Дождь ушёл, отступил, оставив после себя мокрую землю, тяжёлый запах мха и ту липкую сырость, которая лезет под воротник и делает даже знакомые улицы чужими. Камень у храмовой лестницы блестел, словно его только что вымыли от грехов; лужи держали в себе дрожащие отражения огней — и эти огни выглядели так, будто им тоже страшно гореть.       Майк стоял у ворот караулки и затягивал ремень на нагруднике. Щёлк. Пауза. Ещё один щелчок — лишний, проверочный; в движении скрывалась тревога и неумолимое желание утихомирить мысли, расползающиеся по голове, как сырость по стенам.       Железо на коже отдавало не прохладой — мёртвым холодом. Оно всегда находило самое живое и оставляло там свой морозный поцелуй: на ключице, горле, запястье. Майк ловил себя на том, что задерживает дыхание, когда металл касается тела: будто вдох может выдать нечто непозволительное, не имеющее права существовать. Слабость. Или, хуже того, страх.       Цепочку он услышал раньше шагов.       Тонкий звук — не громкий, не навязчивый, но неизбежный: как капля, падающая в колодец и сразу объясняющая, насколько глубоко там внутри. Звяк. Потом тише — ткань рукава: Уилл привычно прижал ладонь к груди. В другой руке у него, разумеется, был гримуар — тот самый, куда он вклеивал новые листы, потому что старые давно исписаны до краёв.       Майк не обернулся сразу. Он и так знал. Знал так же верно, как знал собственную усталость: не глазами, а внутренней мышцей, всегда напрягающейся на Уилла. На его приближение. На то, как рядом с ним воздух делается другим.       Он дал себе секунду — глупую, бесполезную, но единственную — чтобы вдохнуть глубже. Пока Уилл ещё оставался звуком и запахом мокрых улиц, а не тем, от чего в груди немеет.       — Ты опять без плаща, тут холодно, — сказал Майк, так и не поворачиваясь; упрямо глядя на ремень меча, словно именно он был сейчас важнее всего. — Храм ведь не выдаёт бессмертие вместе с травами. Он кашлянул неловко, пытаясь пошутить. Вышло как-то… по-рыцарски, то есть плохо.       — Мы правда будем обсуждать мой плащ? — спросил Уилл спокойно, будто речь шла об очередном надвигающемся на Хоукинсдор дожде.       Майк повернулся окончательно и тут же смутился, потому что Уилл стоял слишком близко; настолько, что Майк почувствовал тепло у самой груди, тёплое дыхание в сыром воздухе, присутствие жизни рядом с холодным железом. От Уилла пахло свечами и травами — воском, ромашкой, полынью, чем-то горьким, лекарственным. Спасательным.       Уилл поднял взгляд. Серьёзный, почти уставший.       Майк сглотнул, — Ладно, — сказал он. — То есть ты знаешь.       — Что ты записался? — Уилл застегнул несчастную застёжку на нагруднике Майка лёгким щелчком — так, чтобы сидела идеально. — Да, знаю.       Уилл стоял без плаща — нарочно, упрямо, будто доказывал миру: ему не холодно. Волосы чуть влажные у висков; руки голые до запястий; на пальцах следы чернил — тонкие руны, молитвенные знаки, привычка целителя, пишущего на чём угодно, если бумаги нет под рукой.       — Откуда? — спросил Майк, хотя догадывался.       — Ты не учёл одну деталь, — сказал Уилл. — Джонатан теперь при канцелярии у градоначальника. Целыми днями сверяет провиант. Считает, сколько телег у кого можно забрать «в пользу короны», и видит списки добровольцев. И, Майк, представляешь…       Он сделал паузу, мягкую, почти нежную, и глянул на Майка так, как глядят на очень упрямых людей, — Он умеет читать.       — Очень смешно, — буркнул Майк.       Уилл улыбнулся и добавил почти невзначай: — И если Джонатан видел список, то и Нэнси тоже увидит. Это лишь вопрос времени.       Майк замер на полувдохе. Говорить родне он не планировал. Семья, в отличие от войны, умела отговаривать.       — Ты думал, я не узнаю? — спросил Уилл. И в вопросе не было упрёка; было что-то хуже — привычка принимать факт. Словно он мудрец, знающий, что как бы ты не убегал, правда всё равно догонит.       Они зашагали к дому Уилла почти сразу, Майку нужно было двигаться — иначе он бы застрял в собственной голове и стал там вечным узником.       Майк шагал чуть впереди — привычка с детства. Плащ на его плечах был теплый, оттого тяжёлый, сыроватый по краям; Майк пару раз дёрнул застёжку, будто мог вытянуть из ремня правильные слова.       — Я не… — начал он. Слова вышли слишком быстро, как всегда. — Я просто не хотел тебя впутывать. Я думал…       Уилл шёл рядом молча. Просто смотрел на Майка — и от этого взгляда оправдания не складывались в спор; они рассыпались.       — Я думал, так будет… правильно, — выдавил Майк уже слабее.       «Я думал, ты должен оставаться в безопасности» звучало бы как приказ.       «Я думал, войну ты не выдержишь» — как оскорбление.       «Я думал, я не переживу, если с тобой что-то случится» — как признание, к которому Майк не был готов.       Уилл коротко вдохнул, будто выверяя тон; почти шёпотом, но в словах — раскаленное железо.       — Ты думал, так будет правильно для кого?       Майк открыл рот и тут же закрыл. Ответ был слишком честный, чтобы произносить его на улице, среди мокрых заборов и чужих окон. Он сделал то, что мог: протянул руку к Уиллу в попытке набросить на него свой плащ. В третий раз за минуту.       Уилл увернулся — аккуратно и ловко; ладонь Майка схватила только воздух.       — Хватит, — тихо сказал Уилл, не повышая голоса. — Я не заболею и не растаю.       — В прошлый раз у тебя была хворь, — отрезал Майк. — И да, я знаю, что ты вылечил себя сам в тот же вечер, но перед этим ты целый день помогал прихожанам и… — Он осёкся. Потому что не хотел звучать так, словно считает Уилла слабым.       Уилл повернул голову чуть набок, посмотрел внимательно, будто пытался разглядеть, где именно у Майка болит.       — Ты сейчас ругаешь меня или… пытаешься быть заботливым?       Майк буркнул нарочито зло, жаль актер из него никудышный. — Ругаю, конечно.       — Понятно, — сказал Уилл, и Майк уже знал, что сейчас будет. Он это обожал… и терпеть не мог. — О доблестный сэр Майкл! Что бы я делал без вашего вмешательства!       Уилл засмеялся и ускорил шаг, будто спасаясь от собственного смеха.       Майк тихо выдохнул. Смешок застрял где-то в горле, не решаясь выйти наружу.       Он снова попробовал набросить плащ — и опять промахнулся, потому что Уилл нагнулся, проходя под низкой аркой.       — Уильям!       — Майкл!       Деревянные дома темнели в сырости; капли стекали с крыш, как время — медленно и неумолимо. Где-то впереди огонь в окне: у Уилла всегда горело что-то маленькое, тёплое; дом держал дыхание, пока хозяин был вне его.       Майк открыл рот, чтобы вновь пожаловаться на то, что Уилл подхватит какую-нибудь проказу.       — Не пытайся отвлечь меня своими попытками согреть меня, — не дал ему договорить Уилл. Остановил одним предложением, и как будто пригвоздил к месту. — Я пойду с тобой. Всё решено.       Майк остановился так резко, что грязь плюхнула по сапогу.       — Нет.              — Да, — спокойно ответил Уилл, констатируя факт. — Я иду.       — Я не буду брать тебя с собой!       Уилл посмотрел на него со скептицизмом. Без вызова или обиды — просто констатируя, что мир не крутится вокруг доблестных желаний Майкла Уиллера.       — А ты меня и не берёшь. Я сам иду.       Майк шагнул ближе. Вся его злость была не против Уилла — против самой идеи, что мир может отнять у него то, что он так долго оберегал.       — Ты не понимаешь, что там будет.       — Понимаю, — сказал Уилл. Голос остался тихим, только в этой тишине вдруг стало тесно. — Я просто решил, что мы будем бояться вместе.       У Майка дёрнулась челюсть. Он хотел сказать «не решай», хотел сказать «живи, Уилл», хотел сказать тысячу вещей — и каждое прозвучало бы просьбой не идти. А по взгляду и по тому, как Уилл держался, Майк уже понял: переубедить не получится.       Он снова потянулся к плащу — почти бессознательно: спрятать накрыть и защитить.       На этот раз Уилл не увернулся. Дал ткани коснуться плеча и, взявшись за края, закутался наконец, уступая не приказу, а человеческой панике.       — Ты сейчас пытаешься меня согреть, — заметил он, чуть приподняв бровь. — Или заткнуть?       Майк хрипло, — Может быть, всё сразу?       Уилл озорно улыбнулся — и, как назло, от этой улыбки Майк вдруг… выдохнул. Все напряжение ушло дождем, как вода с плаща: капля за каплей.       Они дошли до калитки. Из-за дождя земля пахла мхом и мокрой глиной. Под сапогами липло и тянулось, будто сама улица пыталась заземлить их обоих.       — Будешь идти позади меня, — начал Майк, загиба пальцы и выбирая привычный тон «командира». — Не лезть на рожон. Слушаться, если я говорю ждать и не высовываться…       Уилл замер и глянул на Майка, ожидая, с пониманием ожидая, что тот продолжит свою речь.       Майк выдохнул — и сдался, как складывают клинки не побеждённые, а переставшие воевать, как осознавшие, что перед ними стоит совсем не враг.       — И раз ты всё равно идёшь… нам нужно заняться важным делом.       Уилл повернулся. В уголке губ мелькнуло что-то тёплое, — О, это каким же?       Майк, с той самой усталой серьёзностью, которой он всегда прикрывал панику, произнёс: — Придумать, что я скажу Нэнси. И остальным. Потому что если она узнает всё от Джонатана — меня похоронят раньше, чем я сделаю шаг из города.       Уилл тихо фыркнул.       — Тогда нам не домой, — сказал он, берясь за калитку, но тут же отпуская. — Пойдём в таверну.       Они развернулись обратно, в сторону огней и голосов, туда, где их укроет шум.       — Майк, перестань делать вид, что тебе самому сейчас не холодно, — вздохнул Уилл и накинул часть плаща на Майка.       Майк выпрямился и попытался выпутаться.       — Мне не холодно.       — Угу, — сказал Уилл. — Это у тебя отвага по коже бежит мурашками.       И они пошли к таверне, прижавшись друг к другу плечами. Это и было их первой клятвой: держаться рядом. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.