целиком и полностью

Он будто смотрит в окно, через тонкое стекло, разделяющее его и происходящее по ту сторону. И, о… он не хочет там быть. Утопать в слабости, когда Сопляк наминает отекшие железы, мурлыча в пустоту, и пачкает под собой штанишки. Несовершенство сосуда стало очевидным, как божий день, стоило пару раз выпустить клыки и припугнуть. Сукуна знает этот взгляд. Влагу, скопившуюся в уголках глаз, тревогу и инстинктивное желание опустить голову. Спрятаться. Он все прочел тогда в пацане, стоило ему дернуться и прикрыть ладонью шею. Рефлекторный жест. — Ты… — единственное слово, рожденное его ртом, а дальше все посыпалось карточным домиком, прямо под ноги. Как мозаика в купальнях сложилась. Цветные блики осознания. Восприятие запахов, отсутствие выраженных клыков и возбуждение, ощущающееся иначе. Слабость. Дырка для соития. У него таких много было, тех, кем расплачивались знатные дома. Широкие бедра, сладкий запах, полное подчинение. Пацан не… пацан в картину мира не вписывался. В то, что его грустный дружок омега было бы поверить проще, но там такие зубы и это умение рычать, о! Там все было понятно, стоило Мегуми Фушигуро открыть рот. Картинка сквозь замутненное окно плывет, до Сукуны ошметками долетают ощущения. Неприятные такие. Спазмы внизу живота, очередная разрядка и… влага. Много влаги. — Если бы мы не были в одном теле, я бы даже помог тебе, Сопляк, — глухое эхо собственного голоса тянется вдоль длинного коридора домена из костей и крови. И ничего… Мальчишка обиделся. Заткнул его куда подальше. Бедная маленькая омега… наивная, как дитя. — Так задело, что на тебя нарычали, пацан? И снова молчание. Но он слышит. Все слышит… Сукуна об этом знает. // Мегуми на пробу поправляет подушку и перекидывает ногу через импровизированный бортик гнезда. Подушки сбились с одной стороны в кучу, где-то видны трубы его, Мегуми, драных джинс и миллион футболок самого Юджи. Он подминает под себя дакимакуру с каким-то персонажем из очередной китайской игры и прикрывает глаза. — Принести влажное полотенце? — под таблетками он становится тише, нет привычной экспрессии, и взгляд направлен в пустоту. Мегуми не особо уверен, понимают ли его? Дошел ли смысл вопроса или хотя бы факт того, кто именно сейчас рядом с ним? Проходит чертова вечность, прежде чем ответ проясняет картину чужого состояния. — Не надо. Просто… побудь здесь. «Побудь со мной», — скрытое и уязвимое между строк. Юджи пахнет инжиром, солнцем, летним днем. Легкий аромат, впитывающийся в кожу. Аромат, что едва изменился, вобрав в себя посторонние ноты… Если уткнуться носом в пахучие железы, вылизать их или вобрать губами кожу в имитации засоса, можно распробовать другой аромат. Табачная тяжесть, ноты сырой земли, гибельные отголоски паучьих лилий на могиле. Внутренний альфа натягивает поводок из раза в раз, стоит запаху стать сильнее. — Черт, мужик, ты тяжелый, — жаркий шепот на ухо. Юджи сжимает его в объятьях, будто спрятаться пытается. Тянет на себя. Ближе. Еще ближе. Пока буквально не укладывает Мегуми сверху. Рык, собачьи повадки, древность инстинктов помноженная на века эволюции, разбивает все попытки оставить его валяться в такой позе. — Ложись на бок, — тает в ночной тишине. — Я не уйду. Правда. Тесная койка скрипит, пружины жалобно просят пощады, пока Юджи снова меняет положение. Мегуми утыкается в загривок, в выступ позвонков, туда, где запах наиболее сильный. И осторожно вылизывает отекшие пахучие железы, вслушиваясь в мерную вибрацию омежьего мурчания. // Можно пафосно обозвать это «поддерживающим костылем», стоит себе рядом с таблетками на полочке. В самые сложные периоды течки или гона проще, когда кто-то теплый, тяжелый и знакомый рядом. Лежит, посапывает, иногда болтает во сне, реже мурлычет или рычит. Они делали так с Цумики. Ее первые течки — смазанное пятно, терпкий аромат и влажный взгляд из-под ресниц, когда она отрывала теплую голову от подушки и смотрела сквозь Мегуми. С Юджи так же. Ничего сложного, просто свернуться огромным клубком на кровати, прижимаясь друг к другу спиной, грудью, бедрами, локтями и коленями. Запах помогает… помогал не сойти с ума. Мегуми сам предложил, когда спустя три дня после знакомства увидел нелепую пошатывающуюся по коридору фигуру. Было три часа ночи, виски пульсировали болью, и из комнаты его выгнало желание отыскать заветную таблетку обезбола. — Хей? Зрелище больше напоминало наркотический приход. Паутина пота на щеках, анемичная бледность и тяжело вздымающаяся грудь… Огромные зрачки, затопившие собой привычное коньячное золото радужки. Юджи будто феромоновой атакой оглушили. Он неосознанно сминал пальцами насквозь промокшую футболку. Видеть его таким потерянным было неправильно. Запах ударил в лицо, стоило сделать шаг навстречу заторможенной фигуре. Инжир, горячее солнце, сладость, играющая на корне языка. А за всем этим, будто слоями, было что-то отталкивающее. И первее, чем мысль оформилась в слова, Мегуми понял, что было странным. Двойственность. Запах от предтечки, наложился на тяжесть аромата альфы, что будто пометил Юджи с ног до головы. Не сильный, но въедливый, застревающий на одежде, в волосах и мыслях. Чужой запах, злой, отталкивающий. Мегуми распробовал ярость, негодование с примесью отчаяния и гнев, отпугивающий любую руку помощи. Так иногда пахли мужские раздевалки после тренировки в старшей школе: склоки юных альф, решивших, что феромонами можно добиться больше, чем словами. Раз. Два. Шаг, второй, третий. Мегуми остановился тогда вплотную, этого хватило. — Подбери Убожество, пока его не тяпнули, — слова Двуликого из ниоткуда разъедали кожу не хуже плавиковой кислоты. То был уродливый клыкастый рот Сукуны на шее Юджи. Но он не контролировал тело, бесился и знал, какими будут последствия, если кто-то другой подловил бы его таким. Рассыпающимся на части. Тело сообразило быстрее головы, дальше только калейдоскоп кадров вникуда. Вот он схватил повисшую плетью расслабленную руку, а вот уже затащил Юджи к себе на порог. Тот быстро уткнулся носом ему в шею и было слышно лишь тихое довольное урчание. Мегуми сомкнул ладони на сырой футболке, пришлось спешно искать что-то у себя. Белая тряпка тогда была как оружие массового поражения, провоняв всем чем только можно насквозь. Объяснениями его вознаградили в середине следующего дня, между ломаными обрывками фраз в духе: «Да все хорошо». «Хорошо» очевидно не было, потому что тело Юджи стало, как… — Поле битвы, — он потирал пахучие железы, смотря в никуда, взгляд блуждал между диском солнца и раздробленными на кости обломками нормальной жизни. — Двуликий альфа, я — омега. Тело реагирует на зов и феромоны. Все просто. Его гон — катализатор моей течки. Ну и… в обратку это тоже, кажется, работает. Вот меня и развезло. Попрошу у Сёко-сан дополнительную дозу таблеток. Будто Короля Проклятий можно было заглушить исключительно скоплением белых пилюль. // Стон разбивается о стеклянную раму. Юджи заливает шоколадные подушечки сухого завтрака жирнющим молоком. — Я не могу пахнуть настолько плохо! — он закатывает глаза и закручивает крышечку так плотно, что кроме него навряд ли это молоко хоть кто-то откроет. Низкий утробный рык разделяет кухонную зону надвое. Юджи негромко чертыхается и поднимает ладони вверх в импровизированном жесте: сдаюсь. Мозгом Мегуми понимает, это не его вина. И запах… не плохой, нет. Он просто слишком сильный. И действует на нервы. По всем законам логики, Сукуна, заточенный в чужом теле, не должен… пахнуть, впадать в гон или давить феромонами. Тело Юджи не должно воспроизводить его аромат. Всего этого — быть не должно. /а еще он мог умереть с вероятностью в девяносто девять процентов, проглотив палец. Пора было понять на этом этапе, что простое «Это так не работает» переворачивается с ног на голову, стоит только Двуликому вмешаться в игру/ — Пацан чувствует, что слабее, — рот на щеке, ехидная ухмылка того, кто должен быть заперт. — Не волнуйся, Мегуми Фушигуро, может ты и не дорастешь до настоящего альфы. Громкий звук пощечины пугает сидящую на окне сойку. Есть нечто жуткое в том, как Юджи иногда затыкает проклятье. Гримаса раздражения выглядит такой инородной. Будто не его. Он злится, показывает зубы, рассыпается в смехе, радуется мелочам, но… это выражение лица, полное досады, и горько-кислый привкус феромонов в воздухе появляется лишь с запахом Сукуны. — Извини. Хотя извиняться тут должен явно не Юджи. — Я схожу за фильтром, — у него даже железы немного отекли. Не так, как в течку. Слабее. Задвоенный запах сбивает с толку и… хочется открыть окно нараспашку. — Все хорошо. И ты не должен извиняться. Извиняться должен Мегуми. // Метка могла бы… исправить положение. Юджи однажды сам поднимает эту тему. У сэнсэя застывшая в уголках губ печаль, это один из возможных вариантов, который он крутил под микроскопом шести глаз, и, возможно, еще до того момента, как тот впервые был озвучен. Да ладно. Ему не пять, он знает, как устроен мир. Если омега подчиняется альфе, то альфу внутри омеги смогла бы контролировать метка? Вариантов не так много, это возможность для маневра. Ну, типа, если с казнью ничего не выйдет, он… Что он? Попросит сэнсэя? Мегуми? Кого? Чью жизнь он повяжет с собственной, обрекая на вечное несчастье сразу обоих, потому что так безопаснее? Это жестоко. Бесчеловечно. Метка будет их связывать, будет откликаться болью во время гона или течки, будет тянуть друг к другу на физиологическом уровне. Пошел бы он на… Подзатыльник прилетает в момент, когда Юджи меньше всего этого ожидает. Прохладные пальцы давят на железы, а в миллиметре от уха устало клацает челюсть. — Не загоняйся, — Мегуми шмыгает носом, стандартный пластиковый фильтр норовит вывалиться в тарелку с фруктовым салатом, щедро залитым греческим йогуртом. — Он сучится уже неделю. Фантомный гон не может длиться вечно. Гон-то не фантомный. Юджи чувствует. Ночами особенно, стоит стене контроля ослабнуть, тело развозит, он тает на простынях, задушено поскуливая в подушки. Комментариев меньше, Двуликий злится. То ли на то, что душа до сих пор подвержена физиологии, то ли на отсутствие партнера. — Ага, мужик, — кривая улыбка тянет уголки губ. — Ты прав. Фильтр все-таки сваливается в греческий йогурт. // Клыки щелкают в миллиметре от кожи. — О, у мальчика отрасли яйца? Юджи тихо обрывает ругательство на корню. Мегс… часто так делает, вообще-то. Легко прикусывает кожу у брачной железы, это даже не попытка пометить, только притупить зарождающуюся отключку от мира. Самое ужасное, что иногда он и вправду выпадает. Из-за сбитого гормонального фона организм выкидывает короткие периоды течек стабильно раз в месяц, будто у него карманы свободного времени валяться овощем в постели… — Угомони свою собаку, пока я не вырвал ему трахею, — шепотом на ухо. Сукуна где-то глубоко. Возбужденный, злющий на него. Будто Юджи выбирал родиться ему омегой или альфой! — Мегс, ты бы… — Мне передали пожелания скорейшей смерти? — мокрая дорожка языком по шее. Жилистые руки обнимают поперек живота. Удобная поза. Общажная койка тесная, из-за подушек вокруг места и того меньше. Нобара все спрашивала, как они тут помещаются вдвоем. Втроем, если быть точнее, но некоторые нюансы лучше не озвучивать вслух. — Догадливый, — Сукуна… доволен? Кажется. А может это неожиданный прилив расположения к идиотскому жесту. Мегуми снова игриво кусает загривок, даже отпечатка на утро не останется, и, будто извиняясь, целует место укуса и продолжает греть в объятьях. — А раз не совсем тупой, пускай прекратит елозить клыками у шеи. — Можешь прикусить еще, — Юджи знает, что пожалеет. Отключить Сукуну от прямой трансляции сейчас кажется самым верным решением. // Его память — раскрытая книжка с недописанным сюжетом. Сукуна скользит от двери к двери, потроша на предмет хоть чего-то стоящего пустую голову. Идиотский сосуд, что подставляется под своего хмурого дружка. Ни клыков, ни узла. Только крепкое тело и широкие бедра, как раз для того, чтобы родить какому-нибудь клану побольше ублюдков. «Однажды…», — хочет шипеть на ухо злым пророчеством Сукуна. «Однажды твой милый высокий дружок отпустит поводок.» Однажды. Мегуми Фушигуро любезно раскроет пасть и пометит его тупорылый сосуд, загоняя узел по самое основание, как можно глубже, уперевшись в раскрытый маточный канал. Однажды. — Он так не поступит, — дверь памяти закрывается, а Сопляк переворачивается на другой бок, сонно смотря в ночную темноту. Снова мокрый после бессвязного сна. — Любой альфа так поступит, — и ему хотелось бы оказаться за пределами этой пустой башки в момент, когда Сопляк понесет от кого-то. // Симптоматику его гона Сукуна замечает не сразу. Постепенно. Это как наблюдать за закипающей в чане водой. Сначала на дне образуются мелкие пузырьки, потом появляется пар… Сначала усиливается назойливый запах ментола, а пацан закидывается за завтраком ударной дозой белых пилюль. Рыжая и Сопляк о чем-то бесконечно болтают, пока высокая фигура в углу сутулит плечи и долго смотрит в никуда, периодически одергивая себя, чтобы не касаться пальцами шеи. От подавителей шаманов и людей расплескивает. Будто какая-то часть их самих тонет, запах теряется, приобретая химические гнилые ноты. В их время спасались отварами. Чаи, тяжелые и прогорклые, убивающие разум напрочь, отключали в приходе все сознание, ведь легче не помнить, чем отпустить себя и позволить второму полу взять вверх. Современный мир в этом плане еще более удручающий. За таблетками всплывает раздражительность. Шаман смешно порыкивает даже в сторону Шестиглазого, когда тот устраивает ладонь на загривке. Кусочки мозаики на свету. И финальный аккорд через неделю, когда он прячет взгляд и скомкано просит Сопляка побыть рядом. — Врежь мне, если что-то пойдет не так, — привычное наставление, они оба часто об этом просят, будто если убрать ложную скромность и пару раз позволить друг другу получить то, чего они желают, мир разрушится. /а может и разрушится, потому что позволять Мокрым Глазкам присунуть ему Сукуна не собирается/ Так много условий… Сопляк гнездится рядом, подгребает подушки, покрывала, стягивает собственную толстовку, торжественно вручая ее дружку. Щенячьи игры, даже жалко смотреть. Призма восприятия ломается, отдается призрачным теплом по коже, пока на тесной кровати переплетаются ногами, руками, коленями. Бледность кожи прямо под губами, а в убогой башке происходит короткое замыкание, достаточное для того, чтобы ухватить крупицы контроля на пару секунд. Достаточное — для того, чтобы поддеть зубами пульсирующую на шее венку. Синяя дорожка, четкая мерная пульсация, можно было и посильнее, можно было ближе к брачной железе. Но нет. Игра должна быть честной. И если у шамана хватило мозгов ее начать, хорошо бы, чтобы он знал, что ответить на нее тоже могут. Изумруд недоумения такой потерянный, аж на хохот пробивает. И это последнее, что он видит, прежде чем сопляк возвращает контроль над телом. // Сэнсэй говорит, что было бы даже забавно, не будь третьей стороной во всем происходящем — Двуликий. Мегуми прикрывает глаза. Да… наверное. Сюжет второсортного романа. А он застрял между другом и тысячелетним проклятьем, которому от нечего делать пришло в голову, что кошмарить Мегуми — это лучший выход из положения. — Ты реально не чувствуешь, как он… — Выпускает феромоны? — Юджи закидывает руки за голову и скользит взглядом по тренировочным мечам. — Не знаю, дружище. Я понимаю по реакции окружающих. По тебе. «В основном», — утерянное на задворках трагикомедии в двух актах. Будто Двуликий решил, что раз пользоваться привилегиями альфы он не может, то теперь будет разбираться с телом омеги. Рефлекторное мурлыканье за обедом для Юджи почти нечто обыденное, только периодами Мегуми знает, что это делает не он. Чувствует душок тяжелых феромонов, оголенные клыки, скрытые за благополучным фасадом. Это если не трогать тему вечерних столкновений. Не разбивать на кадры по секунде, когда рядом с шеей щелкают зубы или на коже остается подсыхать след от слюны. Почти невинное прикосновение языка к пахучим железам. — У нас с сопляком пакт. Мне нельзя нападать на вас, — низкий смешок прокатывается эхом по ночным коридорам. — И причинять вред. На все остальное мои руки развязаны. И эти самые развязанные руки иногда очень хочется оторвать и затолкать в задницу Двуликому. Боккен ложится в ладони, как влитой. // — Мужик, ну нет… Это уже форменное издевательство. Юджи снова четырнадцать и в школу приходится таскать дополнительное белье и штаны, потому что цикл нестабилен, а течки выкидывают нормальное взаимодействие с собственным телом в трубу. — О, я еще и виноват, что с тебя подтекает? — мог и не рассчитывать на сочувствие. Голос Сукуны отдается эхом от черепной коробки. — Поной у Мегуми Фушигуро на коленях, может быть полегчает. Ментол смешался бы с ароматом Сукуны. Густой шлейф нероли и свежести, в сочетании с тяжестью табака, лилии и талой земли. Вырвиглазный коктейль, выдуманный безумцем. Только разум бы ломало не так сильно от сочетания запахов двух альф рядом. Костыль не один, а два, если упрощать логику. Но идти самостоятельно — тяжелее. Волна жара внизу живота в такие моменты скручивается упругим узлом. Сильное нарастающее возбуждение, которое в моменте выкидывает его в невероятную легкость, с нюансом, что отпускать от себя живой, теплый источник одного из запахов не хочется. — Сопляк, не тормозим и слюни в стенку не пускаем, — тычок под ребра ощущается почти реальным. — И припрячь порно-фантазии до вечера. Слово «порно» из уст того, кому больше ста лет звучит по инородному неправильно. — Я все слышал, шкет. — Ой, да… Нехорошо шариться в чужой голове, слышишь? Слышит. Только в реалиях жизни Сукуны отвечать на подобное — ниже его достоинства. // — Ты тоже могла бы… Мегуми спотыкается на середине слова и запихивает язык куда-то поглубже. Возможно, виной этот взгляд убийцы, посылающий его далеко и надолго, а может, тот факт, что от него немного несет. Нет. Не феромонами, а потом. Тренировка слегка затянулась. Нобара собирает короткие пряди в хвост потуже и одаривает его еще одной порцией тяжелого непереводимого взгляда. — Могла бы тоже свить гнездо и стать третьей в ваших с болваном отношениях? — У нас нет отношений, — рука помощи, да. Многие так делают. Сэнсэй говорил, что поддерживал так же своего друга из техникума в его годы. В этом нет ничего странного. Границы они не переходят. — И я просто предложил. — То есть укус на твоей шее — это не знак принадлежности, а просто поддержка? Укус на его шее — это один сучный столетний хрен, которому тоже не уперлись совместные течки и очень хочется продемонстрировать, что он имеет права, занимая чужое тело, как паразит. Он надавливает пальцами на синяк, слабые отголоски боли током напоминают о неосторожности, и о том, что поворачиваться спиной чревато последствиями. Сердце никому не вырвали, но… От брачной железы это было довольно близко. — Это Сукуна, он… Вслух прозвучало даже хуже, чем в реальности. Кугисаки перекидывает шест из ладони в ладонь. — Что? — сильный деревенский говор, крохотное напоминание о том, откуда она родом. Обычно такие нотки проскальзывают у нее в моменты, когда она злится. Или в шоке. Тут — все вместе. Со стороны женской раздевалки доносится негромкая река голоса Маки. Либо говорит с Май по телефону, либо перекрикивается с Пандой и Инумаки через приоткрытую дверь. Древко шеста упирается прямо в нос. — Так вас в гнезде уже трое? — можно было бы не поливать эти слова такой щедрой порцией иронии. — Деду настолько скучно, что вы решили устроить ему тройничок в прямом эфире? — Мы не спим с Юджи! Это просто гнездо и рука помощи, — двумя пальцами отодвигая от себя орудие пыток его нервной системы, слабо выдыхает Мегуми. — Мы друзья. Нобара возвращает несчастную палку на место и берет уже тренировочный боккен. Со стороны раздевалки что-то неразборчиво гудит Панда, а от Инумаки доносится довольно отчетливое: «Лосось». Вне контекста разобрать значение слегка трудновато. Зал проглатывает эхо и позволяет аромату слабости распуститься бурным цветом. Мегуми, правда, уже пожалел, что затронул эту чертову тему. Нобара же омега. И… странно было, что она так легко справляется в течки сама. Никакого дополнительного запаха, только закрытые на три дня двери на замок, и Маки на пороге с подносом еды. Норма в океане безумия их жизни. — Вы друзья ровно до момента, пока кто-то из вас не забудет принять подавители, — она не говорит это, обвиняя кого-то. Терпкий шлейф граната и ванили. Темно-рыжая прядь все-таки выбивается из тугого хвоста. — Просто держи это в башке или уже поговори с Юджи, как все взрослые люди. Им не о чем разговаривать. Они друзья. Как с Кугисаки. Из мужской раздевалки показывается белая макушка Тогэ. — Тунец? — его голос эхом откликается от стен зала. — Не-а, все хорошо, — Нобара ныряет в сторону тяжелых матов за секунду, как в поле зрения появляется еще и Маки. Послевкусие у разговора, как от скисшего молока. // Рамок в этой голове даже больше, чем бардака. Условности, приличия. В его время, понравившуюся дырку не обхаживали по кругу с трогательной щенячьей мордой, а нагибали. — Хватит, — Сопляк прижимает ладони к векам, растирая их, а потом, раскрыв глаза, пялится в пустоту. — Если ты был варваром в свое время, это не значит, что все альфы такие. — Какие «такие», дружочек? — нет, ну там по кислой роже и не поймешь, хочет он присунуть или повеситься, это факт. Но Сукуна не тупой. Он знает, как звучит аромат альфы, если он заинтересован в омеге. И даже если кто-то находится в глубокой стадии отрицания, его тело выдает его же с башкой. — Не хотят спустить с тебя штанишки и оказаться как можно глубже? Вслух, да, тебе никто этого не скажет. Но мысленно… — Не обязательно все опошлять, мужик. Не все вертится вокруг твоего члена, — как жаль. А хотелось бы. — Это человеческая поддержка. — Человеческая поддержка заканчивается в момент, когда ты пускаешь слюни на груди своего дружка и думаешь, что провел бы так ближайшую вечность. Сукуна слышит. Знает. Пацан на ладони, мурлычет для альфы, чуть отводит бедра назад, когда они лежат клубком, прижавшись друг к другу. Совсем невинно, верно. Ничего особенного, только у дружка его не вскакивает исключительно благодаря контролю и запаху самого Двуликого. И то не факт, есть альфы готовые лечь под альф. А омега… Омега, лежащая в одной кровати с альфой, занимается самообманом, закрывая глазки на то, как мокро становится в штанах только от одного вдоха феромонов. Сопляк садится на койке и долго тупо изучает стену напротив. В голове, увы и ах, кристаллически пусто. Жаль разочаровывать, но лучше поздно, чем никогда. — Мы же, правда, просто дружим. Тут… ты же тоже с кем-то спал! Просто так! Поганец. — Да, до первой течки,— до того момента, когда Ураумэ расплескалась в его руках, что-то бессвязно прося и умоляя. Там даже намека на разум не было, ни один отвар не помог. И самым внятным словом было: «Пожалуйста», когда тонкие пальцы впились ему в ключицу, а корка льда покрыла грудь. — Я даже не говорю о природе, пацан, я говорю о том, что твой типаж «высокая и с хорошей жопой» — это буквально твой дружок. Это что за звук? Что-то упало, парень? Самооценка или несущая конструкция наеба самого себя? — Это был мокрый сон в течку! Да? Сукуна может распотрошить его память, как плюшевого мишку, и оттуда вместо ваты и мозгов вывалится не один и даже не два мокрых сна. Целый скоп. Особенно, когда Мистер Постное Лицо нависает над ним сверху. Вагон и маленькая тележка. Сукуна вытаскивает пару воспоминаний, как фокусник вытаскивал птичек из шелков. — Раз мокрый сон, два мокрый сон. Футболку его ты тоже «случайно» пометил, — наигранно ласково перечисляет Рёмен. Это даже весело. Как тыкать щенка в его ссанину. — И в ладони ты спустил тогда тоже «случайно». Сбежал в три секунды, собрав вещи, и бросил Мегуми Фушигуро в гнезде, пока тот недоуменно что-то выспрашивал у пустоты. Кто ж знал, что омегу развезет настолько, что хватит скупого поцелуя в макушку и ладошки между лопаток? Позорник. — Я не позорник! Мы друзья! И это физиологическая реакция организма на смешение твоих и его феромонов, — неужели у его сосуда есть клыки. Давай, сопляк, какую еще бурду покричишь в себя? — Если тебя обхаживали сразу две омеги, ты бы реагировал так же! Когда его обхаживали две текущие омеги одновременно — его жизнь была куда проще. Мальчишка раздраженно рокочет и вновь ложится на бок, зажмурившись, будто маленький ребёнок, не видящий проблемы. Сукуна перекидывает ногу на ногу и откидывается затылком на спинку трона. Свежо предание про феромоны, верится только с трудом. // Дверь оглушительно громко хлопает прямо перед его носом. Как топором разрубая две реальности. — Братан, — он эти нотки впервые услышал в моменте, когда Юджи его голову от собственной груди оттаскивал. — Не сегодня. Без обид. Ладонь упирается в закрытую створку двери. Немой вопрос из глубин сознания: «Почему?». Ты же манишь, кричишь запахом, что тебе кто-то нужен, просишь, чтобы альфа был рядом, Мегуми слышит. Чувствует сквозь маленькую щель между дверью и полом. — Ты не… в порядке, — слова крошатся осколками каменного блока под ноги. И все как на ладони, стой да рассматривай. — Уверен? Это не более, чем пробный шар, Сёко-сан тоже задает подобные вопросы иногда, перед тем как в лоб распотрошить его нерегулярный прием подавителей и выписать новую упаковку. — Ага, мужик, честно. Я… — там есть еще. Еще много-много-много слов, что толпятся за клеткой из зубов и языка. То, что не получается оформить, потому что может оказаться губительным. — Прости, я не могу. Не сегодня. Я боюсь, что наворочу дел, и потом мы оба пожалеем об этом. Мегуми лбом утыкается в поверхность дерева. А ладони бесполезно лежат на ручке двери. — Я мог бы остаться тут, — Мегуми дробит слова, как дробят суставы в тушке курицы. — Запах может помочь. Молчание по ту сторону можно пощупать пальцами. — Спасибо, бро. И как будто вместо «бро» он хотел позвать его по имени. Мегуми наблюдает за тем, как тень по ту сторону становится оформленнее, а запах, густой и вязкий, усиливается. Юджи остается сидеть у двери. // — А знаешь, — Мегуми проводит пальцами по зазору между дверью и полом. Он бы уткнулся носом в этот несчастный просвет. Сладость, помноженная на чужие феромоны. Если бы он был там, по ту сторону… он бы не сдержался. Клыки ноют. Хочется впиться в железы, оставить метку на смуглой шее. — С сопляка лужа с минуты на минуту натечет. Мегуми вылизал бы. Языком. И пол. И опухший валик мышц. Уткнулся бы лицом и вобрал бы в себя всю сладость. Он даже может… представить, каким будет Юджи в этот момент. Как он подставится, и затихнет нелепое «бро». Он… Ногти царапают переносицу, а руку от щели приходится убрать. Будто если он продолжит глупо скрести пол рядышком, кожу обожжет пламенем. Он до боли упирается лопатками в выступ дерева. — Такой… опухший внизу, — не слушай. Мегуми сглатывает. — Жаждущий. Можно три пальца по костяшку сразу вставить, тебе бы понравилось. — Тебе бы не понравилось, — Сукуна его просто дразнит. Если держать это в голове перманентно, то даже получится обмануть себя и склепать отмазку, что его самого не тянет в комнату Юджи. Что не будь самоконтроль сильнее, он бы нырнул в тени и оказался за стенкой, рыча и вжимая крепкое тело в матрас. — Ты бы не позволил к себе подойти и на пушечный выстрел, — как раскаленным железом по мозгам. Соберись. — От того, что ты дразнишь меня, нет никакого прока. За дверью наступает долгожданная тишина. Может, тело Юджи наконец перегрузилось от ощущений настолько, что отключило и Сукуну. Слабая надежда меркнет вместе с шорохом одежды и ленивым низким рокотом. Логичнее было бы уйти, прямо сейчас, не слушать, как Двуликий стягивает с себя одежду и… Касается ли он тела Юджи? Действительно ли толкается тремя пальцами на пробу, разводя их внутри, пока смазка не начнет стекать по коже? — Ты как собака на привязи, которой на морду положили кусок мяса, — и если бы кто-то сказал что мясо тронуть можно, Мегуми бы съел его незамедлительно. Он втягивает запах, схожий с ароматом сахарной комы. В Юджи каждую течку хочется искупаться. По-дурацки валяться в гнезде, впитывая его в себя без остатка. Ты бы не позволил… Вцепиться в эти слова до побелевших костяшек и не отпускать. Его маленький плот спокойствия в чистейшем океане безумия. — Он хочет тебя, — Сукуна снова звучит ближе, может, садится обратно на пол, так же спина к спине, может, сидит на корточках, аккурат по ту же сторону, где Мегуми вжимается затылком. — Ты даже не представляешь насколько, Мегуми Фушигуро. С замком двери дважды играют пальцами. Туда-сюда. Открыли, закрыли. Выдержки хватит? У Мегуми такого добра за троих. Ты бы не подпустил… — Что насчет руки помощи, пацан? Обещаю не кусаться, — кто же знал, что Король Проклятий такой разговорчивый. Держит его пакт о ненападении или что-то еще, а может, тело, разбитое течкой и остатками гона, который, как ни крути, нормально не протекает, просто не в состоянии выкинуть какую-нибудь пакость мирового масштаба. — Хоть феромоны выпусти. Не сучься. Сучится сейчас тут только один человек, и это не Мегуми. Пальцы снова тянутся к зазору между дверью и полом. Он закрывает глаза и утыкается лбом в колени. Только запах, невидимая рука, протянутая навстречу пустоте. Контроль просачивается сквозь пальцы водой. Железы ноют. Феромонами к утру провоняет все мужское крыло… // — Ему типа… тяжело? А тебе нет? Мегуми вертит стилус меж пальцев, планшет лежит на коленях нетронутым. Ни строчки конспекта, зияющие провалы в памяти о том, чем он вообще должен был заняться. Лояльность к Сукуне — одно, проникаться к нему человеколюбием — совсем другое. Хотя… Юджи так может, стереть из истории их казус с вырванным сердцем, спрятать все насмешки и удалить из памяти угрозы. Он, возможно, покрутил ситуацию в голове миллион раз и пришел к тому, что пакт соблюдается, и все не так плохо. Он даже, наверное… знает, видит нечто большее, недоступное Мегуми, до которого доносятся только отголоски происходящего. «Тяжело». Это обширное понятие. Мегуми гадает, происходит ли это так же «тяжело», как у него без подавителей. Кости — желе, злость тянется за желанием быть сильнее, впиваться клыками в добычу. Мегуми гадает, ощущается ли фантомный узел у Двуликого, и насколько сильно его на самом деле раскатывает в иллюзорном гоне, раз даже тело носителя откликается течкой. Бесконечный механизм. — Ты хочешь?.. — что? Слова виснут между ними в воздухе. Юджи растопыривает пальцы и смотрит в окно сквозь солнечные лучи. Будто за стеклом ответ или то, что должно к нему привести. — Наладить контакт, может, через игрушки. Есть же специальные силиконовые для альф? Или те, что с имитацией узла для омег. Словить физическое ощущение, чтобы облегчить то, что горит внутри. Зачем? Планшет гаснет, а стилус приходится примагнитить к чехлу. Из соседнего класса доносится голос Маки, ей вторит едва слышный отклик Юты. Он вернулся, кажется, меньше чем на неделю. Дозволенное нахождение на территории Японии без необходимости по типу смертельной угрозы или чего-то в таком духе. Ни для кого не секрет, что Маки с ним созванивается по скайпу и имеет переписку, длиной в километры истории. Просто никто не знает о чем их роман в словах. Юджи — это инжир, теплое лето, сладость цветов. Коньячное золото глаз и спрятанная в формулировках улыбка. Сукуна не заслуживает этой руки помощи. — Почему? — настойчиво, но уже вслух, расставляя точки над i. — Он же не… — Это шаг навстречу, — в системе его координат все просто. Как будто они говорят о приручении злобной бесхозной псины, а не о смертоносном владельце проклятой техники, которому миллион плюс лет. — Лояльность за лояльность. Ощущение прежней жизни, взамен на нормальное отношение после. Или помощь. Может, там на мозг что-то давит? Сложно представить Сукуну… как того, кто встанет на их сторону, когда рамки пакта развалятся, а тело Юджи можно будет покинуть без проблем для того, у кого нет физической плоти. Это не… Не так работает. Какова вероятность, что Сукуна не слушает их сейчас, умирая со смеху с чужого плана. Да и игрушка это… это не то, на что он вообще согласится. — Юджи. — Я знаю, как это звучит, мужик, — он хрустит шеей и откидывает голову назад. На лице у него мелкая россыпь бледных веснушек. — Но еще я знаю, что в этой голове. Оно сработает. Да. Сработает. Наверное. Жар обдает лицо, стоит только позволить мысли проскочить чуть дальше и рассыпаться о сложенное гнездо и насмешливо хриплое: «Пацан», — на ушко. Как было миллион раз до этого. Непройденная грань. Он тянет пальцами на себя спинку стула и садится, осторожно взвешивая на весах все граммовки громоздких «за» и «против». — Сработает наверняка, если предложить контакт с человеком, а не суррогатом. В конечном счете, по жизни он делал глупости и побольше. В глазах напротив мерцает священный ужас. — Нет, — коротко, как выстрел в упор. Короткие розовые пряди покачиваются в такт повороту головы, будто не сам Юджи выдал абсурдную идею. — Я сказал это не к тому, чтобы ты вмешивался. Я предупредил и… — Ты предупредил, а я предлагаю вариант, который устроит всех, — солнце греет, печет отголосками летнего жара. — Игрушку он засмеет еще на стадии идеи, а потом будет сучиться в самые неожиданные моменты. Если нужно тело альфы, узел и подобие ощущения настоящего гона, подойдет только живой человек. И если он одобрит и пойдет навстречу, я — единственная кандидатура, которой не свернут шею. Он интересен Сукуне, не надо иметь семи пядей во лбу для этого. То, что Юджи игнорирует это в лоб, не значит, что не замечает сам Мегуми. У них есть хлипкий мост. Шаткий, дунуть-плюнуть и все развалится. И он держится на том, что Двуликий приспособился к телу сосуда. Постольку-поскольку. И, если рассуждать с позиции Юджи, мост станет крепче, если пойти навстречу. Хорошо. Ладонь ложится поверх брачной железы. — Только никаких укусов больше, так ему и передай. // Раньше это были склоки. Драки до хруста костей, ломающиеся шеи. Рот был наполнен кровавой слюной. Недовольство Сукуны миром, положением, сущностью сосуда ощущалось физически — да ладно, будто Юджи хотел оказаться запертым в одном теле с альфой, это тоже сомнительный поворот сюжета. Быть омегой неплохо, кто бы и что бы не говорил о том, что его второй пол скрывает слабость. Склоки прекращаются постепенно, остаётся только гнетущее молчание и изредка настолько едкие комментарии, что ими можно прожечь кожу, как однажды Юджи прожег стол на уроке химии. Кислоты сложная тема, там что-то лопнуло, разлилось и мерзко пахло аммиаком. /воду нельзя вливать в кислоту или кислоту в воду? / Он может ошибаться, а может быть прав. Домен Сукуны полон истории, острых обломков костей. Запечатанные двери истории. Под босой стопой ломается в крошки череп, а пижамные штаны из-за крови липнут к щиколоткам. Здесь… прохладно. Почти как снаружи, на улице. Будто Сукуна специально подстраивает территорию под внешний мир. В реальности, за стеной из костей и мрака, первые звоночки осени уже на пороге. Холодный ветер забирается за шиворот ветровки и гоняет листья по территории техникума. Юджи аж дважды ездил домой, собирая остатки вещей под внимательным взором Нанами-сана. Надо было хоть чай ему предложить, вот балда… — Либо топчись в другом месте, либо говори, — смертная скука, росчерк алого по лицу. Красный отсвет, будто неоновый, заливает светлую ткань кимоно. Двуликий зевает в кулак, удостаивая Юджи навряд ли даже одной десятой долей внимания. Первые ноты раздражения. Талая земля, табак, паучья лилия. Запах, осевший где-то слишком глубоко под кожей. Будто ставший частью него самого. Пятка упирается в гладкий череп, карабкаться на гору ради разговора лицом к лицу — лучшее решение. — Было бы удобнее говорить, а не кричать до трона, — он знает, что его прекрасно слышат. Эта ухмылка, едва приподнятые уголки губ и намеренно отведенный взгляд. Концентрация веселья в чистом виде. Нечто в духе: ползи, ползи, а я посмотрю. — Слишком много телодвижений для разговора, — кости крошатся, гора ломается, реальность идет невероятными изгибами, а тело летит в пустоту бездны, пока цепкие когти не хватают ворот футболки, вытягивая куда-то на твердую землю. — У тебя три секунды, Сопляк, чтобы заинтересовать меня. Дальше… — Свернешь мне шею, утопишь или пригрозишь укусить? — огромный хребет неизвестного существа простирается вдоль всей территории, трон внизу уже восстановлен. Все та же груда костей, все то же кровавое море. — Жалуешься на отсутствие новых пыток, омега? — иногда он указывает на второй пол таким тоном. Когда-то в старшей школе Юджи пытались так запугать. Типа. Кто-то больше и выше, пробовал зажать его в углу, говоря про то, что он всего лишь дырка для ебли и что-то еще в таком духе. Ага. Только ни там, ни тут настоящей угрозой не пахнет. Сукуна не насильник. Садист? Да. Запугивать кого-то членом, когда у тебя в распоряжении огромное количество проклятой энергии — просто глупо. — Еще раз подумаешь так, вышвырну тебя из сна, — щелчок по носу становится неожиданностью. Ткань просторного кимоно шуршит, а Двуликий неспешно шагает по хребту. — Соберись, Сопляк. — Некрасиво лезть в чужую голову. — Некрасиво глотать чужие пальцы, — улыбка в голосе, сладкая патока. Они… Почти миролюбиво разговаривают. Вообще-то… ладно, потом Юджи обведет этот день красным в календаре. — Я пришел кое-что предложить, насчет твоего гона, — шаги затихают. Сукуна все еще стоит к нему спиной. — Я… короче, мы с Мегуми обсудили одну вещь. По поводу узла. Напряженный свод плеч становится менее напряженным, а Сукуна наконец оборачивается. Насыщенный аромат альфы не исчезает, но остаточные ноты гона перестают прицельно бить по рецепторам, что говорит громче любых слов и действий. // Эхо поднимается под потолок общей душевой, а кафельные стены хранят и так слишком много секретов. Их маленькое рандеву просто добавит один в копилку. Он сжимает пальцы вокруг зарождающегося уплотнения узла. Даже не сложно на секунду потеряться в чувствах и представить, что это его собственный. Знакомая тяжесть, сжавшаяся пружина томительной сладости, что щекочет низ живота. Сукуна надавливает у самого основания, ловя отголоски горящего в другом теле возбуждения. Мегуми — напряженная трапеция мышц, сведенные крылья лопаток. Он отчаянно скребет плитку, до побелевших костяшек пальцев, поднимает таз выше, стараясь не развести ноги. У него даже не гон, а развозит до состояния сырой глины, только в руках держи, чтобы форму не потерял. Будь у него начало проклятого цикла, может, пацан бы и не согласился подпустить его так близко, и даже о такой вариации межбедренного не шло бы и речи. Тонкий, едва различимый звук стекает с тонких губ и пропадает в водостоке вместе с горячей водой. — Помедленнее, — это самое вразумительное, что получается выбить из пацана, когда Сукуна толкается между его бедер, до громкого мокрого шлепка кожи о кожу. Языком получается вобрать солоноватый привкус пота и распускающийся в жаре душевой яркий оттенок ментола. — Помедленнее дрочить или помедленнее двигаться, шаман? — головка упирается в точку аккурат под яйцами, а Мегуми Фушигуро прогибается в невообразимой позе. Так обычно подставляются омеги. Сукуна бы даже прокомментировал. Но роскошь провести гон вот так, а не сгорая под гормональной атакой Сопляка — лучший подарок. И рушить его острым языком, все равно что пилить сук на котором сидишь. Узел набухает, становится болезненно красным. Толстая венка сбоку, тянущее чувство развязки, можно немного потереть уздечку или обхватить у самой головки, оттягивая момент. Если бы была возможность спустить не в ладонь, а в растянутое влажное нутро. Смотреть, как аккуратно раскрывается ободок мышц, поблескивают края от естественной смазки, пытаясь принять в себя нечто большое и жаркое. Мегуми упирается щекой в плитку и нервным движением пытается обхватить собственный член, в попытке не спустить узел в пустоту. О… Сукуна знает это чувство. Когда одиночество захлестывает все сознание в моменте, сочетаясь с болью. Будто он не нужен, будто его не готовы принять и отвергли. Альфа внутри тревожно поскуливает, пока Сукуна осторожно укладывает собственные ладони поверх его. — Плотнее сожми, — поцелуй почти в самую брачную железу, горячая вода из лейки обжигает спину. Упругие струи воды обрушиваются вместе с долгожданной разрядкой. Сукуна ловит это чувство, пьяная вседозволенность, подкашивающиеся колени и тугость, сжимающая узел, пока густые капли семени просачиваются сквозь пальцы. Хватает всего пары дополнительных толчков между тощих бедер, чтобы кончить самому. // — Еще раз? Вопрос застает врасплох, вместе с мыльной шапкой, сползающей на глаза. Сопляк глухо отсыпается на дне сознания. Полный контроль над телом, с условиями на «но» и «если». Торчащие в разные стороны, будто воронье гнездо, волосы и никакого намека на одежду, хотя воду мальчик-тень выключил. Взгляд этот зеленющий, задумчивый, как у кошки. — Понравилось прогибаться в пояснице, шаман? — Сукуна не против второго захода. Феромоновый ад и без того разлит в воздухе. — Это рука помощи, — как иронично. Пена течет по ногам, а мысль снова прикоснуться подобным образом, вжавшись в острые лопатки грудью, ощущается жженым сахаром на языке. — Просто предложение. Высокий, угловатый. Больше заделка под настоящего альфу и мужчину в целом. Жилы, мышцы, кости, торчащие клыки. Было бы приятно протолкнуть в этот рот пальцы, надавить на язык и… Сукуна мотает головой, позволяя брызгам воды долететь до чужих ног. — Иди сюда, Мегуми Фушигуро, — так смыть следы их маленького секрета после будет гораздо проще. // Кугисаки молчаливо выставляет ногу в проход. Жест сродни: ты, конечно, можешь, перешагнуть ее сейчас и избежать разговора, но вечером я бесцеремонно завалюсь в твою комнату и лишу всякого намека на личное пространство, пока ты все не расскажешь. Она чувствует остатки сдвоенного запаха на нем или видит насколько умиротворенным сегодня выглядит Юджи? Может, все вместе, хорошее сочетание фактов, рождающие закономерный вопрос. Или скорее выводы… — Не здесь, — одними губами. Где-то поблизости шатается сэнсэй, а у него безмерная любовь иногда влезть, куда не надо, и это пугает. Найденные однажды в кармане куртки презервативы скорее были тонким намеком, чем попыткой влезть в личную жизнь. Мегуми хватило одного неловкого разговора о предохранении, когда он был в средней школе, после этого все попытки в половое воспитание канули в Лету. Сложно воспринимать советы от того, кто девяносто процентов времени устраивает стендап-шоу из всего. Нобара жмет плечами и садится поудобнее, сгибая ногу под себя. — На тренировке, — компромисс. Пока кто-то будет отрабатывать блоки и нападение друг на друге, можно будет заныкаться среди трибун и помолиться о том, чтобы диалог с язвительным подтекстом: «Вы все еще друзья?» — не зашел в неправильное русло. Мирный завтрак будет ему только сниться. // — Поищи Пацану орудие для смеха. Это новый термин. Ну то есть… Юджи привык, что иногда Сукуна вбрасывает в воздух терминологию из эпохи Хэйан и говорит это так, будто все в округе должны об этом знать, но… Не все присутствующие в комнате жили сотни лет назад. — Орудия для… чего? — боккен Нобары со всей силы разбивает в щепки тренировочный меч Мегуми. Что бы там не обсуждалось в процессе, кажется, Кугисаки немного на взводе. По затылку прокатывается знакомая щекочущая волна. Будто кто-то поскреб изнутри черепа мелкими лапками. Юджи зажмуривается и мысленно ставит блок на воспоминания, так, как это объяснял учитель Годжо. — Секс-игрушка, — рот на щеке смачно пробует это слово на вкус, будто жевательную резинку. Класс. Конечно. Только подобное они в общественном месте не обсуждали. Ладонь быстрее, чем нужно, прижимается к чужим губам. — О таком вслух в общественных местах не разговаривают, мужик. Ты вообще… — ладно, он не вкурсе, но неужели в его эпоху было нормально налево и направо говорить об «орудиях для смеха»?! — Тише. — Дружочек, — рот материализуется уже на тыльной стороне ладони. — Все, у кого есть нос и два грамма мозгов, знают, чем именно занималось твое тело с Мегуми Фушигуро. Обсуждение интимных практик и постельных дел, явно не то, что смутит окружающих. Нельзя разговаривать о таком… там, где их могут услышать! Попытки спрятать Сукуну обратно вовнутрь ощущаются борьбой со стенкой. — Ну мечтаешь ты пару раз покрутить стебелек у него, — он намеренно звучит громче, или это из-за непосредственной близости. — Если бы ты озвучил это вслух, у окружающих было бы еще меньше вопросов. — Ты можешь крутить стебли кому угодно, — щеки печет так, будто он над раскаленными углями постоял. — А я… — Больше любишь, когда твою дыню разрезают? Он… Он догадывается касательно контекста, но кто вообще додумывается сравнивать секс с… дыней! — Мужик, ты б… — попытка спрятаться от неловкого разговора провалена по всем фронтам и да, он обязательно потом узнает назначение стебелька и точную интерпретацию слов про дыню. По крайней мере, в разговоре еще не прозвучало ни одного «нефритового столба». — В мое время это называлось дерево плоти. Юджи не готов признавать факт того, насколько позорно он заскулил в голос под победный клич Кугисаки с тренировочного поля. // Получить по носу было вообще-то больно. Менее болезненно, чем сокрушительный удар по глухой слепой обороне из слов «мы друзья». «Друзей в кровать не зовут», — Нобара выдала это в начале и припечатала для верности в самом конце. Чтобы в его голове это вспыхнуло красным неоном навсегда. Друзей не зовут в гнездо на повторе из раза в раз. Как и не подпускают к себе проклятых духов чересчур близко. Но Сукуна не проклятый дух, а шаман, застрявший в условиях дикого контракта. Сукуна переменная и ошибка, шаг в неизвестность, любопытство, которое погубит кошку. Укусы на загривке, шепот на ушко. Ставка на зеро. Не подходи — убьет. А Мегуми не убило. Как не убило и Юджи. Высокое солнце над головой, прохлада забирается под ветровку. Нос побаливает. Все еще меньше ушибленного сознания. — Поговорите уже, — Нобара сдувает прядь с лица. — И не делай такое лицо, будто это убьет тебя. Не убьет точно. Но может что-то разрушить до основания. Щепки разлетевшегося боккена впиваются в ладонь. Всё было бы гораздо проще, если бы эти самые слова нашлись без лишней попытки вскрыть себе голову и отыскать нужное среди бардака и самообмана. Проходил ли сэнсэй такую же стадию со своим другом? // — Может… поговорим? О нет. Слушать чужой позор, если он не окончится чем-то горячим, Сукуна не намерен. Он уловил эти тревожные крохи кислотного страха перед неизвестностью, ещё стоило Мокрым Глазкам нарисоваться на пороге. В душе он был куда откровеннее. Размазывание соплей тонким слоем по ушам точно не то, в чем хочется участвовать. У него даже выходит погрузиться на самое дно сознания Сопляка, изолировав себя от наивной драмы. Ну или почти выходит. До него эхом доносятся отголоски, клочки фраз. Заткнуть бы уши и не слышать. Сопляку бы заблокировать его в идеале. И никто никому не мешает. А эти усложнения… Лучше бы он и вправду радостно взял за щеку у своего дружка, раз так активно мечтает об этом наедине с самим собой. Кости хрустят под босыми ногами, никакой боли, никаких ощущений, только иллюзорный звук, там, где с огромных ребер свисает плоть и капают остатки крови в бесконечную реку домена. — Я хочу… И снова лишь отдаленный гул голосов. Вмешиваться в чувства? Нет. Сукуна по той части, где надо ткнуть пальцами в дырку, да поглубже, пока по костяшки не провалишься, а смазка не испачкает кожу. Много хочешь, шаман, будь готов вырывать это с плотью. Благословенная тишина наконец полностью изолирует его от ненужной болтовни. // Мегуми на пробу раздвигает узкие силиконовые складки, имитирующие половые губы. Не то чтобы это именно то, чего он хотел. Вот тесная, мелкая задница… мастурбатор такого плана ему нравится больше. Он вертит вторую игрушку, осторожно проталкивая палец, пока не чувствует мягкость податливого материала, который даже на сухую ощущается как что-то запредельное. — Не знаю, гениален ваш век или настолько убог, — рот на щеке Юджи кривится в отвращении. — В мой век… — В твой век сырое яйцо было за смазку, — и все оставшиеся силы по самоконтролю уходят на то, чтобы не покраснеть. Юджи плотнее натягивает капюшон. — Мне нравится вот эта, потрогай. — Не знаю, мужик, она не выглядит… надежной? — стоит ли поднимать тему того, что ты не можешь сначала запихнуть язык в рот своего парня, а потом просто называть его «бро» или «мужик»? Мегуми подумает об этом завтра. И явно не стоя посреди магазина для взрослых. — Не порвется? Там уплотнение в самом начале. Имитация ануса, припухшее отечное колечко плотных мышц, которое так правильно будет сжимать узел. У него был дешевый аналог от которого пришлось отказаться в силу растянутости и частичной деформации, так что… Вздох со стороны принадлежит явно не Юджи. — Мы не можем постоянно обходится рукой или межбедренным. «Мы» в их отношениях звучит немного инородно, но правильно. «Мы» это укус на загривке и елейный шепот в ночи. А еще возможность обхватить тяжелую грудь и сжать меж пальцев крупные соски. Надо посмотреть еще смазку без ароматизаторов и вкуса. Мегуми шагает в соседний отдел, пока из-за спины доносится обсуждение секс-игрушек в эпоху Хэйан. И это правда не та историческая справка, которую хочется выслушивать здесь и сейчас. Хотя обстановка… обстановка располагает. Пальцы интуитивно нащупывают тюбик знакомой фирмы. // Сукуна хмыкает и заводит ладонь за спину, собирая вытекающую смазку. Сопляка только тронь, и вот тело уже развезло до состояния нетвердых коленей и взгляда в пустоту. Он где-то там, за стеклом. Трепыхается, соображает яснее обычного, краснеет на манер девственника… Пальцы щедро размазывают натуральную смазку по игрушке и проталкивают часть внутрь. Визуально мастурбатор все еще выглядит как убожество, не сказать что в его век и вправду было намного лучше, но все же… Пацан рядом едва уловимо тянет воздух носом. У него на лице все написано, не будь сдерживающего фактора — вылизал бы Сопляка до звезд перед глазами, а не занимался экспериментами с заменителем задницы. Но уж прости, малыш, пока подпускать кого-то с узлом наголо чревато последствиями. Сукуна бы и сам… повязал Сопляка. Горячая, скулящая омега под боком, кто бы отказал себе в удовольствии. Только он такому исходу был бы не рад. Вопросы этики, вопросы согласия. Если бы Сопляк только попросил грамотно, то… — Развернись спиной, — она у него вся в мелких родинках. Как шоколадное крошево. Сопляк любит облизывать его плечи и шею в течку, когда совсем мозги набекрень. Сукуна иной раз пересчитывает сколько звезд в этом созвездии. — Самому на него насадиться, ты мне не дашь? — у Мегуми Фушигуро много вопросов. Дохрена глупых моментами. Возможно, тупость передалась ему от того, что он дышит со своим дружком одним воздухом. — Так слишком скучно, да и… — Сукуна пристраивается сзади, вплотную, врезается грудью в разворот плеч и тянется к едва сформировавшейся шишке узла у самого основания члена. — Должен же кто-то контролировать весь процесс, шаман? Нервный смешок тает на тонких губах, а чернявая макушка откидывается ему на плечо, пока он приставляет дырку мастурбатора к напряженной головке члена. // Он спал с альфами. Это не великий секрет — наблюдать за тем, как ломается звездной пылью их природа, затихают последние попытки превзойти и вырваться, о нет. Он уже видел этот прогиб в спине и слышал задушенный тканью рык. Одной рукой он все еще придерживает уродливую игрушку, пока Мегуми Фушигуро рвано толкается с мокрым шлепком навстречу такому желанному и недоступному узкому нутру. Узел набухает, упирается в тугие края. Что-то болезненно знакомое мерцает в памяти умирающими в атмосфере кометами. Слабый тявкающий звук эхом бьется о потолок комнаты. Сукуна скользит пальцами по напряженным бедрам, пока фокус внимания смещен, пока Мегуми утопает в сладостном ощущении обмана, он… — Ему больно! — Сопляк внутри чуть ли не вскрикивает, пытаясь прорваться наружу, пока Мегуми выгибается до хруста в костях. — Поверь мне, уж кому сейчас хорошо, так это ему, — палец раздвигает мягкие ягодицы и упирается в сухую сжатую дырку. Если размазать то, что натекло с сопляка, можно будет растянуть его даже не на один палец, а на все четыре. Изумруд недоумения через плечо и приоткрытые губы. Ну да. Он-то Итадори не слышит, лишь догадывается, а может, чувствует это волнение. Мышцы такие упругие. Было бы здорово попробовать прочувствовать, какой пацан внутри. Хотя бы по костяшку… // — Ты знал, что выражение «крутить стебелёк»… — Юджи, — Мегуми прикрывает глаза предплечьем и щурится в тусклом дневном свете. — Никаких исторических пошлых справок до первой банки энергетика или первой чашки кофе. Пожалуйста. Ну нет так нет, просветительские разговоры с Сукуной заводят в странные дебри, после которых хочется то ли обсудить все вслух, то ли потрясти голову, чтобы вся информация сложилась в нужном порядке. — Как скажешь, братан, — он ловит Мегуми за талию, притягивает к себе и с мурчанием утыкается лицом в ворот мятой футболки. Пахнет свежим кондиционером для белья и немного тем скрабом для тела, который они выбирали в магазине вместе с Нобарой. От Мегуми пахнет теплом постели и усталостью того, кто тащит на себе слишком много. Руки-крылья осторожно, будто Юджи хрустальный, обнимают голову, неспешно массируя затылок, а потом и шею. Путешествие касаний, едва уловимая порция феромонов, от которых в башке на зверином уровне щелкает: альфа доволен. Мегуми в этих объятьях растекается, позволяя утащить себя на колени и звонко чмокнуть в оголившееся плечо. — Если это ради того, чтобы я не ворчал по поводу твоего очередного «братана», то это работает, — ластится кошкой, прижимается лопатками к груди, устраивая голову на плече и пытается удобнее усесться, пока Юджи не перехватывает его под живот. — Не понимаю о чем ты, — беззаботность утра и сонная тишина в коридорах. На кухонном гарнитуре закипает электрический чайник. Крупицы молчаливого уединения. Мегуми негромко хмыкает и откидывает голову назад, оголяя шею и узор ожерелья засосов на ней. — Хочешь укусить? Омеги так-то не кусаются, не в их природе. Это у Сукуны бзик пометить все, что принадлежит ему. А тут… Пальцы надавливают на лиловый синяк. Вобрать в рот этот участок кожи и оставить свой след, кажется даже правильным. И так ниже, ниже и… ниже. — Укусишь его поверх моих отметин, Сопляк, и я выгрызу тебе трахею, — ленивые отголоски из-за стекла. Смотрит, но не влезает. — Хочешь пометить — меть рядом, а не поверх. Мегуми ведет бедрами тихонько смеясь. — У тебя такое лицо, будто там угроза на угрозе. — Мне пообещали выгрызть трахею, — это не жалоба! Констатация факта. Юджи осторожно прижимается губами к отметине синяка. — Будет больно кусать свежую… Ворчание по ту сторону приобретает менее выраженный оттенок недовольства. — Все было бы гораздо проще, если б ты наставил дружку таких напоминалок в районе таза. Лобка. Как-нибудь попробуй помолоть языком для дела. Теплый выдох у самого уха и шепот звучат почти в унисон с тем, что говорит Двуликий: — Не знаю, что именно тебе сейчас предложили, но мне нравится твоя реакция, — Мегуми бодает его носом в щеку, прежде чем стечь с коленей и направиться к чайнику. — Что? Нет. Это просто нечестно! — Вы оба! Помолчите! Серьезно, парни, вы… Это сексуальная атака! — В семь утра вместо бодрящего душа, — банка с кофе стучит о поверхность столешницы. — Но тебе, кажется, нравится. — У него уже стоит, — насмехается Сукуна вслух, материализуясь на раскрытой ладони. И когда они успели спеться?! // Может, его Рыжая по голове пару раз приложила? Вполне возможно, учитывая скудные интеллектуальные способности. Там остатки мозгов в течку вытекли вместе со смазкой, а Сукуна благополучно закрыл на это глаза. — Пожалуйста? — Сопляк вопросительно приподнимает брови. Штанины пижамных одеяний снова промокли от крови. Стоит по щиколотку, чего-то еще выспрашивает. Нет, никаких разговоров о подобном сегодня. Посягательство на собственную силу вызывает глухое раздражение. Уж прости, пацан, это тело — не благотворительная акция. Сукуна разворачивается и неспешно шагает вдоль нестройных рядов сломанных костей. — У тебя в жопе свербит — ты с этим и разбирайся, но никаких настоящих узлов и членов в этом теле точно не побывает, — почему он вообще объясняет настолько простые вещи. — Если Мегуми Фушигуро приспичило… — Это не его идея, мужик, серьезно! — пацан бежит за ним и издает столько шума. Сукуна ломает пространство, оказываясь на троне, пока Сопляк замирает у горы черепов. Что-то ему эта картина до ужаса напоминает. — Ты хоть представляешь, насколько тяжело омеге без… — Воспользуйся силиконовым убожеством или, если так хочется принять узел хоть одной дыркой, распечатай собственную глотку, — почему он вообще все еще слушает пацана, а не вышвырнул его за пределы домена? Кости с шумом ломаются, стоит Юджи с силой наступить на череп у подножья. — А Мегуми… — Если идея не его, а он просто решил поддержать твою прихоть, это не считается, — у Сопляка мозгов в три грамма, если принесет в подоле после. Или если начнет практиковать принятие узла каждую течку. Через сколько все закончится укусом на шее? — Ему же тоже тяжело! — какой же ты упертый и упорный. Сукуна почти скучающе наблюдает за тем, как пацан переходит к решительным действиям и ради удобства решает не идти, а карабкаться на четвереньках к его трону. Было бы даже притягательно красиво, не имей он дело с Сопляком. — Мы все идем на какие-то уступки. Неужели ты не хочешь… — Я не хочу, чтобы во мне оказалось что-то фаллической формы в принципе. Избавишься от меня и сможешь свободно заниматься, чем хочешь. Пятка упирается в твердый треклятый лоб. — А если ты окажешься в глубинах сознания настолько далеко, что даже не поймешь, что происходит? — торги пошли. Ничего себе. А может, пацан с ним и эволюционирует. Так и до настоящего человека дорастет. Юджи поднимается с четверенек. — Если тебе… не совсем противно и… Интересное сочетание какого-то необъяснимого человеколюбия, клинического по своим проявлениям идиотизма и тактичности. Кендзяку создал идеальный сосуд под него, кинув в лицо насмешку в виде второго пола. «Противно» — не то слово, которое он хотел сказать. Чует же, гаденыш, что шаткое-валкое «нет» тут не прозвучало. Вариант с «уйти вглубь» не так плох, как кажется. Только вот ощущать на утро тело сопляка вытраханным тем, что у Мегуми Фушигуро между ног, не очень то и хочется. Мальчишка послушно ждет, от скуки покачиваясь из стороны в сторону. — Никаких узлов, — от повторения слов вслух вновь на лице пацана мелькают крохи разочарования и смирившееся принятие. — Хватит смотреть на меня, как побитая псина. Узел это одно, а быстрый перепих без него — совсем другое. Дойдет? Конечно дойдет, не настолько же он черт возьми, тупой. — Мужик, ты… — о нет, никаких розовых соплей и объятий. Перебор и чересчур большая нагрузка для его личного пространства. Сукуна щелчком пальцев выкидывает болтуна за пределы домена. Вечно тактильные пацаны его утомляют. // Юджи трясет головой, смешно отряхиваясь, позволяя мелким брызгам разлетаться в разные стороны, будто собака после того, как ее засунули под воду. Он заваливается рядом, полотенце, даст бог, держится на честном слове и тазовых костях. — Так странно, — влажный след на простынях, он закидывает ногу на ногу, позволяя махровой ткани собраться гармошкой в районе паха и чуть съехать в сторону, оголяя наполовину возбужденный член. — Что нет никого третьего? — вопросом тут особо не пахнет, Юджи одобрительно гудит и протирается макушкой о колено Мегуми. — Никто не ворчит над ухом и не зовет меня неловким девственником, — эта интонация, будто Юджи закатил глаза до Осаки и обратно. Немного пробирает на смех, а ладонь теряется в мокрых прядях. — Ну, по крайней мере, я точно не неловкий. Это как пузырьки в газировке. Лопаются, забавно щекочут губы и нос. Спелость инжира, сладость лета. Мегуми тянется, тянется, тянется вперед, сгребая широкие плечи в охапку, затаскивая под наигранно-возмущенное «бро» ближе к себе. Тяжелый. Горячий, хранящий на себе остатки запаха обычного геля для душа. Мегуми хочет вобрать в себя все, чем пахнет Юджи. Как в тот раз, когда их разделяла одна лишь дверь этой комнаты, и он… Мегуми обнимает ладонями его затылок, ерошит каштановые, коротко-выбритые пряди, собирая остатки капель и размазывая их по коже. — Уверен, что не хочешь… — «Попробовать быть сверху?», он не произносит это вслух только потому, что до этого момента вопрос звучал как минимум трижды. — Чувак… — коньячное золото, мягкость полуулыбки. — Я два часа в душе не просто так торчал. Дело же не в подготовке. Можно все переиграть… ну или на крайний случай использовать тот двойной дилдо? — И тем более, — это больше напоминает кошачий поцелуй, кончик носа к кончику носа. Мегуми жмурится, улавливая вибрацию, что поднимается из горла Юджи. Так мурлычет домашняя кошка, свернувшаяся клубком у тебя под боком в теплой постели. — Кто-то обещал наглядно показать различие между игрушкой и настоящим членом. Господь. — Не уверен, что могу соревноваться с монстро-коком, в который еще и вибропулю запихнуть можно, — влажный след поцелуя в уголке губ. — Но могу пообещать, что постараюсь… — Доказать, что ты ничем не хуже? Выдох тлеет на щеке желанным обещанием. // — Я же подготовился, — серьезно, не обязательно так стараться. Четыре пальца, дополнительная смазка и пробка до этого. — Бро… — Новое правило, — Мегуми устраивается между его ногами, тянет узел полотенца, развязывая его, и замирает, кажется, любуясь. Подушечками пальцев он осторожно обводит кубики пресса и едва ощутимо касается выбритого лобка. — Никто никого не называет «бро» в кровати? — Особенно, если собирается разрезать его дыню деревом плоти? На лице Мегуми за секунду сменяется слишком много выражений. Начиная от недоумения, заканчивая молчаливым желанием… ну… кинуть в Юджи подушку. Или укусить. Сукуна прав, иногда прочитать Мегуми немного сложно. — Я больше думал в сторону стебельков, — наконец-то рождает его рот, а голова опускается все ниже и ниже, пока не оказывается на уровне… черт. Горячий мокрый рот смыкается вокруг головки. Влажное кольцо вакуума губ, ритмичное покачивание затылка. Мегуми нарочито неспешно опускается до середины, прежде чем позволить головке упереться в стенку горла и отстраниться. Пальцы комкают простыни, натягивают светлую ткань, пока Юджи, как в замедленном кино, разбирает на кадры каждое действие, тонет в этом взгляде из-под ресниц. Слова умирают, не успев родиться, а в голове становится так приятно пусто, оставляя только одно желание: чуть повести бедрами, толкнуться навстречу этому жару и, может быть, погрузиться чуточку глубже, пока… Подушечка указательного пальца упирается в раскрытые мышцы. Черт. — Есть еще желание пошутить? — тонкая нить из слюны и предсемени тянется от щелочки уретры до губ. Мегуми слизывает тонкую паутину и смотрит. Смотрит куда-то за грудину, вылавливая оттуда что-то постыдное, на уровне быстрой дрочки на мангу и прочую хентайную лабуду. — Не-а, — голос позорно сел, оставив от себя только неожиданно всплывшую хрипотцу и желание раствориться до основания в насмешливом взгляде напротив. // Юджи обычно шумный. Громкий настолько, что можно понять в какой именно части техникума находится, но сейчас глотает рваные стоны в зародыше, цепляясь за что угодно и крошась в бетонную пыль. Ему после течки много и не нужно. Мегуми тянет упругие бедра на себя и широко мажет языком по напряженному валику ануса. Сладковатый привкус естественной смазки, смешанный с синтетической. Такой чувствительный, вздрагивает, стоит подключить пальцы и растянуть его на них так, чтобы края аккуратной дырочки побелели от натяжения. Крупная прозрачная капля стекает, разбиваясь о заботливо подложенную подушку. — Ты же в курсе, что можешь положить руку мне на затылок? — у него красивые квадрицепсы и выступающая двуглавая бедра. Мощные ноги, которые приятно пытаться обхватить. — Юджи? — Будет неловко, если я… — слова хрустят льдом на языке. — Сломаю тебе что-то или выдеру кусок скальпа? Наивный. Мегуми слизывает терпкую сладость инжира, прежде чем вернуться к своему занятию. Молочные потеки внизу живота Юджи, и вновь возбужденный член, буквально кричат о том, что ночь будет долгой. // — И зачем два? Чтобы он не кончил, как сразу войдет? Или чтобы уловить набухающий узел до того, как он сформируется? От близости с омегой такое вполне может случится. Мегуми раскатывает второй презерватив поверх первого. Ему хватит ощущений, тут это не главное, да и… Юджи хочется укатать. Не только языком и пальцами. — Так спокойнее. Смогу почувствовать узел и быстрее отстраниться, — если что-то пойдет не так. Смазанная часть слов, оставшаяся за дверью. — И не переворачивайся на живот, поясница потом отвалится. Юджи разводит колени шире и чуть приподнимается на локтях. — А я думал это наоборот самая удобная поза. Да. Удобная. Для альфы, который обхватит задницу ладонями и не даст сняться с узла пока не заполнит целиком и полностью, даже если омега будет просить остановиться. Частый троп с черно-оранжевого ютуба. Что-то из раздела дефлорации. Мегуми вытирает смазку о собственную ляжку. — Лучше… положи подушку под поясницу и расслабься, — ладонь обнимает круглую коленку Юджи. — Если будет больно… — После монстро-кока? Муж… Мегуми, серьезно, — хочется укусить его за грудь. Желательно прямо вокруг крупного ореола соска. — И по-моему расслабиться должен не я. Ага. Да. Внизу живота теплым комом сворачивается новая волна возбуждения. // Он поскуливает… это странное открытие, где-то между мелкой дрожью в ногах и несдержанным мурлыканьем. Юджи зажмуривается, откидываясь головой на подушки, короткие розовые пряди путаются, рассыпаются мягким ореолом. Из приоткрытого рта доносятся смешные крошечные звуки, вырывающиеся откуда-то из недр груди. Чувствительный. Реагирует на каждое микродвижение и сжимается у самого основания, стоит погрузиться в него целиком. Мегуми останавливается, дает время привыкнуть, устраивая ладонь на бедре, ласково поглаживает, успокаивает, растирая напряженные мышцы. На языке вертится тысяча и одно: «Все хорошо?». Но голос будто корова языком слизала, он даже собрать осколки букв в предложение не может. Сам разбивается, трещит по швам от ощущений, от жара, от осознания. — Можешь двигаться, — румянец напоминает спелую бочину персика. Он остается на щеках, на шее и груди, прячет звездную пыль веснушек. — Не думал, что это будет ощущаться… так. И в его «так» сквозит невысказанное «полноценно». Мегуми знает. Мегуми чувствует, будто он наконец нашел недостающий кусочек пазла в собственной жизни. Мягкий шлепок бедер о бедра звучит в густой тишине общажной комнаты чересчур громко. Липкий, чавкающий звук, от которого в ушах шумит, а в груди что-то так отчаянно сжимается до боли. Наверное, как-то похоже ощущается сцепка. Кто-то описывал, что в этот момент мозги отрубаются, и после ты приходишь в себя, или прокусывая доверчиво подставленную брачную железу, или собственную руку, чтобы не пометить партнера. Юджи сдавливает коленями бока, прогибается дугой и поддается навстречу едва-едва в попытке поймать нужный ритм. В попытке не сойти с ума от переизбытка чувств. Морщинка между бровей и грудь, что ходит ходуном. Никакого ровного дыхания, он хватает воздух губами, будто рыба, выброшенная на берег. — Чщ-щ-щ, — его бы спрятать. От всего мира. Все, что может Мегуми здесь и сейчас, это накрыть его собой. Вжаться грудью в грудь, поймать в плен одну из рук, переплетая пальцы. — Все хорошо. Это должно быть вопросом. Наверное. Юджи смеется ему в губы, вбирая из уголков остатки собственной смазки. И целуется он слегка странно. По ощущениям, будто больше пробует поцелуй на вкус, чем пытается поцеловать. Он не углубляет его, только жмется хаотично к губам, вбирая все до крупицы, что отдает ему Мегуми. // Однажды, между бесконечными «этого никогда на было» и «тогда я чуть не умер», солдатам из одной провинции показалось забавным швырнуть тощего, умирающего с голода уродца в ледяную воду. Эффект обжигающего пробуждения. Будто до этого момента он спал, а сейчас барахтается… только не в ледяном озере посреди гор, а в койке Сопляка. Под руками острые крылья лопаток и широкая пацанская спина. Вид Мегуми Фушигуро с такого ракурса больше… обескураживающий, чем возбуждающий. Он слепо прячет лицо в изгибе плеча, дышит глубоко, будто пытается успокоится, и вздрагивает от малейшего движения. Внизу… пусто. Растянуто. И мокро. Яйца еще гудят. Между телами, наверняка, абстракция из семени и пота. — Шаман? — у тела голос севший, будто сорванный. По ощущениям от сведенных мышц развлеклись пацаны вполне неплохо. Соплю и раньше вышибало от гиперчувствительности, но это на время течек. Но чтоб с быстрого перепиха… — Блять, — Мегуми обжигает теплом дыхания, отстраняется. Картина на вес золота. Заплаканный, сам разнузданный и пахнет ярче, чем обычно. — Его выключило, да? Тупость у них, что ли, половым путем передается? Шаман неловко отстраняется, садится напротив, прикрывая такой очевидный стояк краем простыни. Сукуна бы посмеялся с этой игры в оскорбленную невинность, только даже в темноте отчетливо видно, что он так спрятать пытается. — Думаю дружочек и сам не рад, что ушел на самом интересном, — действительно, Мегуми Фушигуро не хуже дрессированной псины. Стоило замаячить узлу на горизонте, как пошел на попятную. А может, лежал, успокаивал Сопляка, которому крышу от ощущения легкого надавливания на дырку снесло. Пилюли он пьет другие, и работают они через пень колоду. Мегуми сдавливает пальцами переносицу, ловя ускользающий сквозь ладони ритм дыхания. На животе и, едва заметно, каплями на груди, подсыхают белесые разводы. — Извини, я зако… — В ладошку под душем, — притягивая шамана к себе обратно за доверительно выставленную голень, язвительно тянет Сукуна. — Вхолостую, с узлом. Где твое уродливое орудие для смеха? Топкая зелень нефрита покрывается пленкой раздражения. — В комнате. Говорю же, я закончу… Куда ж ты денешься, закончишь, только не один, и не в убогое современное изобретение. Сукуна наваливается на тощую фигуру сверху, скользя руками по молочной бледности. Они друг на дружке метки ставят редко, а это зря. На Сопляке хрен что оставишь, но на Мегуми Фушигуро — просто раздолье. Немного погладь с силой, и утром на ноге уже синяк. — Глотка или руки? — в идеале бы в дырку. Итадори бы оценил жест, неловко прихрамывая утром на завтрак. — Соображай, Шаман, я не часто даю выбор. — Особенно такой щедрый? — а это что еще такое? Тонкая, как бараньи кишки, хрень, раскатанная по хозяйству пацана, упирается в бедро. Люди будто намеренно издеваются над собственной же сутью. Пальцы тянут уродство на себя, скидывая его за пределы тесной кровати. — Не на… — Надо, Мегуми Фушигуро, — он и так пахнет Сопляком. С ног до головы, будто тот его пометил, как личную собственность. — Глотка или руки? Пальцы смыкаются у шишки узла, поддразнивая уплотнение под кожей, до жалобного воя, проскальзывающего между тонких губ. Мегуми мелко дрожит и запрокидывает голову назад, купаясь в отголосках лунного света, что пробивается сквозь неплотные шторы. Красивый. Свободная рука обнимает горячую щеку, никаких юношеских прыщей, только след от пореза бритвой. Пацан жмурится и льнет к скупой нехитрой ласке, будто кошка. — Глотка, — слово падает на влажное полотенце, аккурат рядом с растрепанными колючками волос Фушигуро.