L̶O̶V̶E̶ ОтМетки 4

Если честно, чувствовал он себя как-то не очень. Казалось, что он занимает чьë-то чужое место. Кого-то важного для этого мира. Нужного для людей, что вокруг него. Это беспокоило столь сильно, что не думать об этом не получалось. — Зеркало, — прошептал он. Чужие руки упали с его спины и Тони закрыл глаза. Наверное, другие люди, если бы узнали его мысли, покрутили бы пальцем у виска. Мол, как он может ничего не значить для других, если ему оказывается внимание, если ему говорят, как он важен. Что ж. Тони потому и поломанный, не так ли? Он лучше знает. Он знает, как сильно можно запутать человека, который просто хочет, чтобы его любили. И он признаëт это. Он именно такой. Разве из-за этого не следует ещё больше бояться тех, кто говорит об этой самой любви? Барнс опускает лицо ему на плечо — наклоняет голову ниже, чем Тони, но сам он выше. Только так достаëт. У Тони першит в горле. Всё в его теле болит, кричит в огне, но ощущения все эти не настоящие. Фальшивые. Как и люди, что вбили ему это в самую душу. Он думает, что наблюдать за собственным телом, захваченным чужим разумом, не так уж плохо. Особенно тогда, когда жизнь твоя тебе и не принадлежит больше. Он издаëт какой-то задушенный звук, настолько смущающий, что самому хочется закрыть уши, и подаëтся вперëд сильнее, вцепляясь пальцами в чужое тело. Охнув, Барнс быстро поднимает руки и кладëт их примерно на том же месте на спине Тони. По-крайней мере, это Тони контролировать может. — Прости, — выдыхает он. В горле встаëт ком, который сглотнуть не получается, а к глазам подступают слëзы. — Отмена. Барнс выдыхает что-то, не совсем похожее на слова, после чего ведëт ладони выше, к плечам. Одна его рука остаëтся там — та, что из металла, — другая же скользит по шее, едва касаясь. — Солнце, — шепчет Барнс, но больше ничего не говорит. Поднимает голову и касается губами виска. Тони, поворачивая лицо и утыкаясь носом ему в шею, просто шумно дышит. Он не знает, будет ли у него достаточно смелости когда-либо, чтобы спросить это вслух. Самому. Ему ничего не очевидно и не ясно. Он научен, нельзя доверять мыслям. Урок усвоен. Ему простреливает острой болью ключицу, грудь, ногу, челюсть, руку. И пускай сейчас он сильнейший в комнате и смысла кого-либо бояться больше нет — это ничего не значит. Он боится собственного разума. — Нравлюсь? — фыркает он с болью. — Очень, — хрипло отзывается Барнс. Вот и всё. На следующем вопросе Тони опять застревает. — Ты очень ценен, — в который раз повторяет Барнс. Скрипяще. Почти механически. — Важен. — Он касается губами его волос. — В приоритете. В приоритете. Это забавно звучит. И Тони вроде и знает, что это значит, но только раненным сердцем. Выпотрошенным. Слепленным заново из мессива. Которому веры нет. Разум Тони холоден, напуган и подвергает сомнению каждое слово. Барнс не причиняет ему вред. Не такой. Но Тони и не знает, на что в принципе способны люди, как оказалось. Он этого не понимает. Им легко управлять, если убедить, что всë так и должно быть. Рука Барнса поднимается к его затылку, пальцы осторожно почëсывают голову. Нет. Тони будет спорить сам с собой до последнего. У него были учителя. Он знает, что правильно, а что нет, если не сильно углубляется в собственный разум. Его инстинкты всë ещё правильные. Он всё ещё знает, как правильно, пока оно направлено не на него. Барнс ни во что не заставляет его верить. Не навязывает чëткие мысли или эмоции, которые должно в этот момент иметь в голове. Он не призывает к чувству вины и не указывает, что для Тони правильно, а что — нет. Тони почти уверен, что если заглянет в словарь — там что-то про любовь будет. К тому же, Однорукий и другие оставили всё как есть. А Тони знает: у них особая и крайне изощрëнная любовь к тому, чтобы куда-нибудь влезть и что-то исправить. Их вселенная, кстати, исправлена. Тело Тони исправлено (так, как захотел Однорукий, а не так, как выбрал бы сам Тони — но это детали). Остались изломанный разум и разорванная душа, которые залатать он должен как-то самостоятельно. У него не получается. Тони поворачивает голову, утыкаясь носом теперь куда-то в челюсть — Барнс тут же одаривает его поцелуем в лоб. Тони хочет в губы. Чужое дыхание ненадолго сбивается. Бледные голубые глаза встречаются с его, смотрят выжидательно. Тони не понимает, действительно ли приоткрытые в ожидании губы как-то по-другому истолковать можно. Или действительно правильно спрашивать кого-то перед поцелуем? Тони нравится такая концепция. — Да. Губы Барнса встречаются с его, искусанными. У них у обоих регенерация, но Тони задаëтся вопросом насколько быстра его собственная, почему не все раны зажить успевают. Не противно ли от него Барнсу. Ну мало ли. Их губы просто мягко прижимаются друг к другу — ни о каком глубоком поцелуе речи не идëт. Но Тони нравится. Он замирает, впитывая в себя этот момент. Испытывая нечто, подозрительно похожее на счастье, только от осознания того, что ничто из того, что они делают, не трансформируется резко во что-то другое. Что положение их резко не станет горизонтальным и его не отымеют грубо на первом же столе. Одна рука Барнса всë ещё на его спине. Другая — всё ещë в волосах. У тела Тони есть какие-то справедливые опасения, что чужие пальцы могут резко сжаться, с силой дëрнуть. Он не может просто выбросить свою память как нечто совершенно не требующееся. Он должен помнить. Он напрягается. Он не пропускает, как мелко вздрагивает Барнс и старается дышать ровнее, отстраняясь. — Т- Тони… Его руки всё ещё на спине Барнса. Всë ещё впиваются в него. Сдавливают в напряжëнной хватке. Тони резко разжимает их, опускает вниз. Для надëжности заводит себе за спину. Он опускает резким движением лицо, смотрит в пол, сжав челюсть. — Прости. Простого «прости» недостаточно. Простым «прости» не залепить открытые раны, не срастить правильно кости мгновенно, не вернуть дыхание потерявшему сознание. Простое «прости» звучит как насмешка. Зрачки Тони трясутся. — Я в порядке, — бормочет Барнс. Тони и хочет сомневаться, но в голове Барнса выверено всë по линейке, разложено по разным полкам. Тони завидует временами, что с ним самим Однорукий не сделал то же самое. Ему хотелось бы так же играючи определять, что верно, что ложно, что справедливо, что нечестно. Иногда Тони думает, что Однорукий изломан тоже и от того не знает, как исправлять отражение. С губ слетает стон. Тони разочарован. Расстроен. Он причиняет боль, когда думает, что больно станет ему. Он хотел бы это в себе исправить. Барнс проводит руками по его плечам. Медленно. Нежно. Словно это он сильнее, и это ему осторожнее надо быть. Тони хочется рыдать. Он этого не заслуживает. С другой стороны, — думает какая-то тëмная часть его сознания, — теперь он хотя бы на новом этапе. Он возвращается к тому, что сам не важен. На этот раз понимая правильно то, что на него направлено. Одна рука Барнса поднимается к его лицу. Из металла. Касается аккуратно щеки, скользит по линии челюсти, мягко поднимает за подбородок, не прилагая вообще никаких сил. Тони сдаëтся. С опасением смотрит в его глаза вновь. Зажмуривается. — Я отвратителен. — Ценен, — повторяет Барнс. — Я изломан, — поднимает уголок рта Тони. — И я был, — бормотание в ответ. Тони, помедлив, вновь тянется навстречу. Губы Барнса снова прижимаются к его.